У Франца, который был одержим любовью, появились опасения. До сих пор, с момента их отъезда из маленького богемского городка, любовь для Лорелеи была лишь чем-то второстепенным, ей нравилось шептать ему нежные слова прекрасными ночами после циркового представления или беседовать с ним зимними вечерами у камина – он знал, что ее развлекает необычный тон этих разговоров. Она открыла для себя неизведанный уголок человеческой души. Сначала было удивление, потом появилась нежность, бережное, напоминающее материнское, отношение к хрупкой душе, слабой и безоружной. В эти краткие недели, показавшиеся ему целым веком, Лорелея не скучала. Путешествуя по городам и весям, они были лишь вдвоем.

Теперь же они оказались в огромном городе, который страстно желал Лорелею; она получала тысячи предложений одновременно, ее превозносили, ей аплодировали, объяснялись в любви. Теперь это была не просто красавица, походя опускающая взгляд на воду, которая на мгновение покрывается рябью, словно под порывом ветра, после чего всё успокаивается, и лишь прибрежный тростник стоит, мечтательно склонившись. Она уже не та, чья улыбка зарождала в молодых умах надежду на нечто большее, на то, что она вернется через год, в тот же день, на такой же краткий миг. Сияющая комета ее красоты покинет тусклые небеса спящих деревень и будет светить великим столицам. Она станет звездой. Но в таком случае сможет ли она остаться прежней? Увидит ли она его со своих сияющих высот? Смогут ли руки этого эфемерного Пигмалиона по-прежнему обнять статую? В свой первый триумфальный вечер она выглядела просто довольной, очень довольной. Назавтра она светилась от счастья: вдохновленные ее красотой поэты и писатели выражали ей свою признательность в стихах, художники – в картинах. Она у всех вызывала жгучее, физическое желание, ее сопровождал сонм поклонников, и в хоре мужских голосов фанфарами звучали похвалы Крамера.

Старые критики пускались в воспоминания, льстили ей сравнениями. Молодые же рассматривали эстетическую сторону: писали о лентах в сверкающих волосах сфинкса, о воздвигнутых перед Лорелеей зеркалах, о храмовых аллеях, о шумящих агорах и священных рощах. Во что превратится простая добрая девушка, какой она была, красивая и изящная скиталица, слишком красивая и изящная, внезапно осознавшая свою пробудившуюся силу? Что в один прекрасный день принесет Францу призрачная и величественная колесница солнца – счастье или несчастье? Великодушно ли сердце женщины, провозглашенной королевой?

А что же он? Несмотря на его смятенное состояние, она всё еще была для него благословением. Сколько раз, погруженный в тяжелые раздумья и томящийся в добровольном заточении, полный бесцельных сожалений и не испытывающий никаких желаний, он воображал себе иную жизнь, не прекрасную, увы, но насыщенную событиями, в которой он существовал бы среди людей, в которой у него было бы что любить, защищать, и с каким жаром, лихорадочно пытаясь вырваться из своего смертельного полусна, он стремился к искусственному оживлению, к призрачной красоте, к мнимой победе, к пробуждению – пусть среди фальши, но к пробуждению!

Шествуя по миру, Лорелея оказалась рядом с ним в благоприятный момент! Но сколько еще мечтателей шло той же дорогой, сколько торговцев, всадников и пажей расставляли свои вехи на извилистом пути в будущее!

Однажды вечером, в поисках разнообразия, вместо того чтобы отправиться в Орфеум и в пятнадцатый раз, находясь в толпе зрителей, смотреть на свою любовницу, он свернул в другую сторону – в кварталы, где жили бедняки, туда, где никогда не полыхало пламя красоты и изящества, если не принимать во внимание ужасающего кокетства опустившихся старух или совсем юных шлюх, почти девочек, худосочных и ярко размалеванных, стоящих в печальном тусклом свете газовых фонарей. Покинув терпкие, изматывающие и ласкающие ароматы, напоминающие о великолепных садах и парках Индии, он испытывал потребность вдохнуть землистую влажность нищих кварталов. Устав от столов, уставленных тонкими винами, он хотел влить в себя дешевого джина и ощутить его вездесущие пары. Он ушел рано, двигался по широкой прямой улице; прошел мимо магазинов, полных предметов роскоши, миновал пустой квартал закрытых банков, похожих на гигантские сейфы, сумрачную тюрьму, закрывающиеся рынки с их шумным праздником малоприятной жратвы, где девицы с непокрытыми головами порхали от прилавка к прилавку; у него было тяжело на душе, и он пошел дальше, продолжая искать какое-нибудь печальное место, где ему было бы приятно провести этот вечер. На темных улочках царила давящая тишина, по домам, освещенным пламенем, горящим в редких фонарях, кое-как подлатанными квадратами грязной пожелтевшей бумаги, скользили синеватые тени. На улицах, что были пошире, под резкие варварские звуки ветхого механического пианино, то блеющего, то замолкающего, то икающего, танцевали девушки. Скрытые во тьме проходы и тупики манили своими смутными очертаниями.

Франц шел; зловоние поднималось клубами, затем снова пахло болотом, в котором редкие струйки чистой воды теряются под массой травы, летучие мыши в неверном свете наталкивались на темные ниши. Наконец, устав, он остановился. Перед ним была какая-то лавка, на столе лежали связки вяленой рыбы, следующие порции потрескивали на углях; люди пили. В нос ударил резкий запах имбирного пива. Вокруг мгновенно всё стихло; потом разговоры возобновились, собравшиеся заговорили громче, оживленнее: он ничего не понимал, но ему казалось, что говорят о нем. Через открытую дверь на него бросались любопытные взгляды. Один мужчина встал и этак запросто подошел к столику Франца со стаканом эля в руке и обратился к нему на чистом французском языке:

– Я вам не помешаю? Вы, сударь, как видно, иностранец; я могу быть вам полезен, по крайней мере, пока вы здесь, в этом кабаке, – компания здесь так себе.

Франца заинтересовал заговоривший с ним высокий, худой малый, довольно молодой, обладавший до некоторой степени элегантными манерами и довольно изящно двигающийся, с изможденным лицом, тощий и в то же время местами рыхлый вследствие разного рода излишеств, со слегка остекленевшими глазами, редкими волосами, но со своеобразной улыбкой, и он пригласил его за свой столик.

– Эти ребята не то чтобы очень плохие, не самые отпетые хулиганы, – сказал неожиданный гость, указывая на немного неряшливых молодых людей, которые смотрели на них. – Просто их загипнотизировала цепочка от карманных часов.

Мужчина снял головной убор – довольно чистую фетровую шляпу – и положил на табурет. Франц увидел объемистый лысеющий череп этого типа, слишком большой для его фигуры, и лежащие на столе руки, показавшиеся ему маленькими и короткопалыми, но нервными и ловкими; впрочем, вскоре он заметил, что они всё время чуть-чуть дрожат.

– На каком языке вы предпочитаете говорить, сударь? Я обратился к вам по-французски – это универсальный язык. Но я знаю и другие.

– Французский подойдет. Где мы?

– В месте, каких много; это даже не таверна, так, придорожный шалман; я бы посоветовал вам не ходить в одиночестве по этим кривым улочкам, но я могу вас проводить. Здесь собираются такие люди… – И он направился в угол кабака и взял стоявшую там картонную папку, откуда вытащил довольно грубые изображения каких-то рож. – Вот красотки, а вот их Эндимионы: полюбуйтесь. Разрешите представиться, я их автор, – говоря это, он осушил свой стакан с элем и сделал знак, чтобы ему принесли еще один.

Франц искал слова, чтобы сделать комплимент этим грубым, однако не лишенным характера рисункам.

– Это нельзя назвать искусством, – вновь заговорил мужчина, – но как документ эти рисунки могут обладать некоторой ценностью. К тому же это одна из статей моих скромных доходов.

– В таком случае, сударь, я охотно куплю…

– Ах нет, спасибо, мы же просто общаемся.

– Но я настаиваю.

– В таком случае я напишу ваш портрет, но я здесь не работаю, я бываю в лучшем обществе, чем это, всегда несколько смешанном. Здесь у меня что-то вроде курорта.

– Это следует понять так, что вы живете не здесь?

– Нет, я только прихожу сюда почти каждый вечер; обычно позже, закончив работу; но я живу не очень далеко отсюда.

Подошел хозяин заведения и, указав рукой на безобразную нищенку болезненного вида с покрасневшими глазами, сказал мужчине что-то о том, что ей требуется какой-то медицинский осмотр; тот вытащил из кармана своего потертого редингота блокнот, вырвал из него листок и что-то быстро на нем написал. Нищенка сделала вид, что роется в кармане; мужчина знаком остановил ее, и хозяин кабака отвел ее к стойке, где продал маленькую бутылочку.

– Сегодня праздник, – сказал незнакомец, – никто не платит.

– Вы врач?

– Скорее знахарь; но вернемся к вашему портрету. У вас лицо, – сказал он, делая набросок, – исключительно честного человека. Вы любите виски? Он здесь отменный.

– Ну что же, попробуем!

Был подан знак, и появились два больших стакана с бесцветной жидкостью и кувшины.

– Вы не разбавляете водой?

– Не разбавляю.

– Я тоже; мои соотечественники ежедневно тонут, а я нет; они гибнут, а я нет.

– Вы англичанин?

– До некоторой степени.

– Как это понимать?

– Я немного англичанин, немного итальянец – помесь, так сказать, а также чуть-чуть индиец и китаец. В результате – космополит, гражданин страны алкоголя и опиума; вы не употребляете опиум?

– Нет.

– Напрасно. А вы, сударь, кто по национальности? Надеюсь, мой вопрос не прозвучал нескромно.

– Австрийский немец.

– Ах вот как! Ну, это не придает вашей физиономии каких-то специфических черт. У вас вид человека с севера; очень светлые голубые глаза, взгляд которых довольно быстро становится жестким; вы производите впечатление человека с просторов крайнего севера, где не происходит совсем ничего, где мысли несутся в бешеном темпе, словно взбесившиеся лошади по голой равнине. В ваших глазах, в зрачках, столько всего, и всё это движется. Вы страдали, это видно по двум резким морщинам над глазами; страдания или радость – результат один и тот же.

– Какой вы, однако, проницательный!

– Да, но рисую я плохо. Вот, взгляните.

Он протянул рисунок. Франц был изображен безобразным, уродливым, жестоким.

– Вы здесь выглядите мрачным и немного кровожадным, почему-то все, кого я рисую, получаются именно так. Наверное, это из-за того, что я вижу и рисую в основном хулиганов.

– Но вы хорошо рисуете.

– И лечу – как знахарь, потому что я не врач; я изображаю характер; по-другому у меня не получается. О, можете сложить рисунок.

– Мне хотелось бы увидеть подпись. Джек? И всё?

– Да, мое громкое имя не имеет отношения к делу. Да и кому оно известно? Мне самому да хозяину квартиры. Проводить вас по этим улицам? Не желаете зайти куда-нибудь, покурить опиума?

– Да, но я предпочел бы ограничиться сигарой.

– Ну и ладно, а я покурю опиума.

– Что вам это дает?

– Ничего особенного, немного расслабляет и помогает заснуть.

– А сновидения?

– Почти никаких.

Франц и его компаньон курили в баре, похожем на все прочие бары, разве что в этом посетителей обслуживал китаец, одетый по-европейски. Франц пил виски, его новый знакомый вылил себе в стакан эфир из маленькой бутылочки.

– А это не вредно? – спросил Франц.

– Нет, я привык! Возможно, возбудить меня могла бы лишь абсолютная трезвость – по контрасту; но у меня не хватает мужества: это могло бы помешать моим мелким повседневным делишкам. Моя работа, сударь, не из веселых, делаю всё и в то же время почти ничего; для этого мира я не особенно одарен.

– Вы производите впечатление человека, у которого много талантов.

– У меня их слишком много; вы не все знаете.

– Врач, художник – что еще?

– Певец.

– А еще?

– А еще, а еще… ничего. Вы знаете, мы ведь находимся недалеко от того места, где совершает свои подвиги Джек-потрошитель.

– Это здесь рядом?

– Да, на маленькой улочке, во дворе, где почти всегда полно экипажей, открытых колясок, а также там находятся конюшни и совсем рядом какой-то сарай. Он не раз там орудовал.

– Вы его видели?

– Возможно, я его рисовал.

– Каков он?

– Понятия не имею; я сказал – возможно, потому что здесь я много кого рисовал.

– Он матрос?

– Может быть.

– Азиат?

– Почему азиат?

– Так говорят.

– Говорят столько всего…

– Но вы, кажется, знаете…

– Знаю, сударь, знаю? А откуда и как я его узнал? У меня просто есть свое маленькое мнение, вот и всё.

– И каково оно?

– Ох, да какая разница? Мое мнение ничего не значит; его могли бы опубликовать лишь дешевые газеты.

– Но всё же…

– А вы поймете?

– Почему нет?

– Ну ладно, Джек-потрошитель в моем понимании – не азиат, не матрос и не какой-то заурядный убийца, то есть он убивает, но он неординарен, потому что у него другие мотивы, чем у прочих убийц, или, лучше сказать, другой посыл, так ведь? Иной мотив.

– Каков он?

– Мотив заключен в одном слове: Джек хотел бы быть Дон Жуаном. Но он не может им быть.

– Почему же?

– Он беден.

– Разве бедность мешает…

– Да, мешает побеждать во всех слоях общества. Как однообразен печальный список тысячи трех жертв бродяги, пусть умного, пусть активного и соблазнительного, каковым он, впрочем, не является.

– Что вам об этом известно?

– Только посмотрите на этих жертв.

– Наш Дон Жуан – человек широких взглядов.

– Да, но Джек не может быть таким. Представьте-ка себе человека, живущего рассудком, робкого, неловкого, с бурным воображением и не лишенного чувства, так сказать, прекрасного; при этом вам придется согласиться, что у подобных людей в голове пусто: его мозг – это машина, работающая вхолостую, мельница, которая мелет без остановки впустую; этому бедняге не хватает впечатлений. Мало того что он рассудочен и робок, он еще и ленив; следовательно, он не постигает понятий; он не способен измениться, переделать себя. Это понятно?

– Понятно.

– Ну и в таком случае в этом изобретательном, но пустом мозгу, подобном ничего не производящей мельнице, подобном белке в колесе, – подойдут любые метафоры, – так вот, что может появиться и закрепиться в таком мозгу?

– Не знаю. Страсть.

– Ну вот вы и добрались до сути. Естественно – для него, для меня, для вас, – это страсть.

– В каком смысле – для меня?

– Вероятно – в этом нет ни тени сомнения, – пробормотал мужчина, словно говоря сам с собой, – вероятно, – он повысил голос, – как у любого другого, кто рожден, чтобы думать, но кто не хочет думать, ибо о чем думать человеку, который не может думать, потому что забыл, как это делается?

– Но почему он забыл?

– Мы предположили, что это не просто человек рассудка, но рассудка ленивого, не такого, как у деятельного ученого, как у творца. То, что такие люди бездействуют, может, и к лучшему для нас, для нашего ума и ушей; они строят себе маленькие клетки, в которых яростно вертятся; это и занимает, и кормит их. Для Джека это было бы спасением. Он бы проповедовал где-нибудь, ему не надо было бы становиться убийцей.

– Чтобы жить?

– Да, чтобы жить, в широком смысле слова, – чтобы отвлечься. Какое замечательное слово: отвлечься, забыться, вырваться, уйти – от чего, откуда? От бездны, которая скрывается в каждом человеке, в глубине которой, в мутной воде, среди мертвых слизняков, опавших листьев и пауков, прячется отвратительное лицо, похожее на наше, которое строит нам гримасу; возможно, именно эту гримасу я рисую… когда рисую.

– Вы рисуете души?

– Я рисую грубость душ или души, которые сердятся друг на друга; впрочем, таланта у меня нет. Оставим это, ведь уже сказано: он ленив и рассудочен, то есть всё время прокручивает один и тот же сон, даже не сон, а…

– Утопию.

– Нет, он слишком устал.

– Тогда что же?

– Возможно, выстраивает историю собственной жизни, какой она могла бы быть; есть такие душевнобольные, которые без конца пережевывают свою жизнь; другие в тишине командуют батальонами, армиями, переделывают карты, выдумывают миры, этакие маленькие Колумбы, Наполеончики, – у себя в голове; сумасшедшие, одним словом. Но Джек не сумасшедший, он действует; самое большее – он мономан.

– И Дон Жуан.

– Да, Дон Жуан отъявленный, усталый, бедный. Десять, пятнадцать лет одного и того же – одни и те же бессонные ночи в тавернах, у очага, одни и те же ежевечерние встречи и расставания в разных притонах, а мозг всё еще способен воспринимать красоту форм. Только вообразите!

– В таком случае остается…

– Остается то, что быстрее всего истощается, и в то же время восстанавливается, пробуждается, вновь становится острым, мучительным, гнетущим; труднее всего отделаться от самых губительных химер. Вам знакомо стихотворение в прозе француза Бодлера[7]?

– Да.

– Вы полагаете, что есть лишь химеры идеальности, которые впиваются когтями в черепа жалких пилигримов, приходящих сюда? Здесь тоже есть свои Дон Жуаны: они кричат, поют, бездельничают, рекламируют себя, пускают всем пыль в глаза; есть и другие… такие, что в то же самое время бродят в тревоге, нуждаясь в том же самом, испытывая те же желания – стремятся к чему-то ясному, целостному, законченному, запомните это слово, абсолютно законченному, убитому, в себе самих, в отражении в себе, перед собой; а это неподвижное зеркало, в которое вы в недобрый час смотрите перед тем, как погрузиться в сон, – вам оно знакомо?

– Может быть.

– Ах, не отрицайте! Но вы не одиноки; вы никогда не увидите этих бледных, бесцветных, странных призраков, не имеющих к вам никакого отношения, никак не связанных с вашей жизнью, кажущихся вам чудом, – до такой степени они далеки от всего того, что вы знаете! Маленькая комедия, которую разыгрывает кровь у вас под веками, когда вы засыпаете.

– Из чего вы делаете вывод, что я не одинок?

– По вашему здоровому виду и по тому, что вы о здоровье не думаете. Правда ведь, есть много вещей, о которых вы никогда не мечтаете?

– Безусловно.

– И тем не менее их достаточно, чтобы понять, о чем я, тем не менее между мной, кто вам всё это говорит, и вами есть много точек соприкосновения, некая скрытая близость, достаточно основательная, чтобы вы хорошо отнеслись ко мне в минуту знакомства, пусть я и представился вам не совсем приличным образом… Но место было довольно странное, я был счастлив встретить там человека… еще более странного… вы искали в этом месте именно кого-то вроде меня.

– Да, возможно, но вы вполне могли сойти за призрака.

– Призраки приходят из прошлого; я же – из настоящего, не вашего, но того, что вполне может им быть, как для вас, так и для многих других. Во всех нас – в людях, у которых есть определенный взгляд на вещи, вот как у вас, как был у меня, теперь он помутнел, есть, так сказать, некто, кто спит, и не надо его будить, удары судьбы и так слишком часто поднимают его, и он оказывается на нашем пути; это плохой попутчик. Надо с ним распроститься.

– Но как же мания Джека, его фирменный знак на месте преступления?

– Ба! Это доказывает лишь то, что он имеет, как вы понимаете, некоторые знания в области медицины и хирургии.

– Как и вы!

– Как я. Многие слегка знакомы с этой наукой, или с этим искусством, – как вам будет угодно это называть; но вы побледнели?

– Да, здесь духота, теснота…

– Позвольте, я вас немного провожу.

– Спасибо, не хотелось бы злоупотреблять вашей любезностью.

– Ерунда. В этих трущобах вы не найдете проводника лучше меня, старины Джека.

– Потрошителя?

– Ну, ну! А вы проницательны! Вы приятный компаньон и остроумный человек. Я провожу вас до кэба?

– Ладно. Но не покажете ли мне этот дом, о котором говорили, двор с повозками, отрытыми колясками и сараем? Это ведь где-то здесь.

Франц говорил сбивчиво, как в лихорадке.

– Если хотите.

– Может быть, там бывают привидения?

– Ну что вы, сударь, привидения все в душе. Нам сюда.

– На самом деле, нет, уже поздно. Я бы лучше вернулся в центр.

– О, это нетрудно; если пойдете по этой дороге, через пять минут окажетесь на прекрасной освещенной улице, и кэбов там полно, ну или, по крайней мере, они там проезжают время от времени. Но в завершение нашего разговора, за который я благодарю вас как за большую честь, оказанную бедняге, в сущности, поденщику, прошу вас верить, что я сказал правду: Джек рассудочен, ленив, маниакален и логичен; да, сударь, логичен.

– Пусть будет по-вашему.

– А все люди нервные, возбудимые, безумные имеют схожие способности.

– Хорошо, я вам верю. Мне сюда?

– Да, мы почти пришли. Я вас здесь оставлю.

– А ваша способность?… – спросил Франц.

– Вы думаете, что она привела…

– Я вас спрашиваю.

– Нет, нет, я чувствую, вы утверждаете.

– Так что же?

– Я полагаю, вы удовлетворены тем, что провели спокойный и тихий вечер в компании Джека-потрошителя?

– Вы не убийца, это видно…

– Но Джек – не обычный убийца… Это, заметьте, специалист. Нет человека, который не был бы рядом с ним в безопасности; кое-кто находит в нем хорошего компаньона.

Слабый свет газового фонаря освещал мужчину, его одутловатое лицо, блуждающие глаза, лукавую улыбку.

– Так вы?…

– Да.

Франц сделал шаг назад.

– Вы в это верите?

– Да… возможно, да.

– Ну что же, я не скажу ни да ни нет. Это весьма возможно и это маловероятно, на ваш выбор.

– Мне кажется, да.

– Ну вот! – рассмеялся мужчина. – Разве я недостаточно пощекотал ваше любопытство? Разве я не заслужил те порции напитков, которые вы мне так щедро оплатили? Разве я не тот, кого вы искали, кого смогли найти в этой части Лондона? Во всяком случае, мой рассказ о психологии Джека – это чистая правда.

И он удалился большими шагами.

А Франц, встревоженный, неуверенный, со слегка отяжелевшей головой, быстро пошел на поиски кэба, который он, впрочем, нашел быстро.