Со всех сторон по длинным, тихим и туманным улочкам, волной накатывающим на светлые островки удовольствий, стекались кэбы, подвозившие зрителей. Толпы, поднимавшиеся из подземелья метрополитена, направлялись к огромной сверкающей электрическим светом арке, служившей входом в Орфеум. Их встречали герольды в пурпурных мантиях с роскошными портретами мисс Лорелеи в руках, с которых она взирала с холодной отстраненностью амазонки; дальше поток зрителей попадал в широкий проход, окружавший большой зал.

Там, благодаря самым искусным, самым ученым, самым осведомленным американским создателям представлений ошеломленный зритель оказывался у подножия лестницы, ведущей к храму красоты.

Красоту Крамер окружил неизбежным бордюром из уродства и был очень горд этой своей философской концепцией. Рядом с жалким, похожим на марионетку, очень тощим человеком, чьи кости можно пересчитать и чья бестелесность вызывает мысли о нищете и заставляет сердце сжиматься, – огромная женщина, невероятная тучность которой сбивает с толку, выходит за рамки мыслимого. Две сестры со сросшейся плотью и женщина с двумя головами и четырьмя руками на одном теле вызывали темный ужас, наводили на мысли о злых демонах, наблюдающих за этими странными порождениями. Это был пугающий триумф физического и умственного уродства, демонстрация несовершенства природы, разоблачение слепого движения наугад, и зрелище было еще страшнее от того, что родители монстров были здоровы и сложены нормально и, так сказать, присутствовали на полях ужасного и чудовищного и не могли никуда скрыться. Эти буржуа, выставленные в качестве монстров, создавали страшное ощущение обыденности ужаса – как будто зритель оказывается в тесной курильне опиума, где собираются исключительно слабоумные люди и где на его глазах вот-вот совершится простое и традиционное преступление. Ужас этой галереи уродов соседствовал с реальной жизнью, с обывательским существованием, и, словно для того чтобы этот бред еще сильнее бросался в глаза, женщина с кирпичного цвета рачьими клешнями вместо рук кормила грудью совершенно нормально сложенного ребенка. Дальше были индейцы, вид которых наводил на мысли об ухмылке свидетеля, из глубины веков следящего за тем, как развивается род человеческий, и как бы говорящего: вот дегенераты-вырожденцы, и есть еще, поищите получше, белые люди, в своих больших городах, возможно, без труда найдете разных рахитичных, кривых, с узкими черепами под густой шевелюрой. И не только в больнице – там-то конечно, но и на улицах: ищите как следует, и найдете и человека с песьей мордой – результат варварской игры природы, и человека со свиным рылом вместо лица, и еще одного, с головой теленка, и человека, целиком покрытого татуировками, символизирующего идиотское искусство человечества, впавшего в детство. Ошибки природы! И это только те, что можно увидеть глазом и ужаснуться тому, что скрыто в некоторых черепных коробках! И в лучах молочно-белого электрического света вдруг проступят мертвые окна на белых фасадах сумасшедших домов.

В том же проходе, напротив выстроившихся в ряд уродов, стояли иллюзионисты, трюкачи, рыночные фокусники. Отрезанные говорящие головы, наяды, играющие в зеркалах, женщины с телами, разрезанными пополам, с надутыми грудями, – все эти незатейливые ярмарочные чудеса, противопоставленные монстрам, возможно, в шутку, вероятно, чтобы снизить ощущение ужаса, подтверждали неопровержимую скудость человеческого воображения по сравнению с исподволь зарождающимися силами. И обе эти линии – уродства и иллюзии – демонстрировали стремление увидеть здоровую и свежую красоту.

С одной стороны всякие миражи, обман зрения, мелкие удовольствия вроде легких игристых вин, ради которых делаются многочисленные остановки на дороге забвения, с другой – конюшни, огромные, как церковные нефы, в которых стоят и роскошные лошади, и маленькие пони, на которых можно покататься для развлечения, в гигантском стойле – стадо слонов и крупные хищники в клетках, возбужденные таким количеством шума и света. Посетитель Орфеума мог пройти мимо баров, равнодушно миновать зверей, но хотя бы части парада уродов ему было не избежать.

И вот в большом зале, на скамьях и соломенных стульях собралась такая толпа, что для вошедших первыми конец человеческого потока скрывался в тумане; и плотность этой массы людей скрадывала роскошь каждого в отдельности: дамские туалеты не впечатляли, бриллианты не сверкали. Толпа расположилась вокруг огромной арены дугой в форме буквы С, оставив в середине обширное овальное пространство, тяжелые пурпурные и золотистые драпировки театра стали фоном; безымянная толпа словно растворилась, превратилась в песок на берегу, стала похожа на надвигающееся облако, шум, производимый ею, был тысячами звуков неживой природы; но все эти люди, собравшиеся в толпу, были лишь статистами; толпа была никем.

Наконец под самый невероятный грохот, который только может произвести духовой оркестр, занавес приоткрылся, и в роскошном ландо, запряженном двумя прекрасными белыми лошадьми, выехал Крамер! Лошади медленно обошли арену, Крамер приветствовал и благодарил публику, и делал это так, как радушный хозяин дома предлагает гостям чашечку чаю. Лицо его не светилось гордостью, все эти признательные улыбки были вызваны лишь чувством исполненного долга. Ни тени надменности или снисходительности. Он исполнен счастливой гармонии, он как бы говорит: «Я тот самый Крамер, который умеет собирать у себя чудеса» или «Когда вы увидите мой цирк, вы не захотите другого», он счастлив обладать этим цирком, он покровитель и друг для всего мира. Этот счастливый человек улыбался, как триумфатор, и, объехав арену, скрылся за тяжелыми пурпурными и золотыми портьерами.

И тут же под гром духового оркестра началось представление: справа, слева и в центре арены – так, чтобы все в зрительном зале смогли увидеть это зрелище, – появились три группы гимнастов на лошадях, жонглеры, воздушные акробаты и клоуны; оркестр вдруг смолк, и с колосников вниз, на сетку, полетели трое мужчин – прямых, крепких, похожих друг на друга; после их падения оркестр заиграл вновь, началось выступление вольтижеров на трех огромных белых лошадях, девять слонов, разделившись на три группы, показывали свои таланты, после чего появились три клетки с дикими зверями и укротителями, а потом целая армия клоунов в разноцветных одеждах, которые кувыркались и галдели вокруг молчаливых американских акробатов; на заднем плане человеческие тела продолжали перелетать с трапеции на трапецию, вращаться вокруг никелированного шеста; тут и там на огромном пространстве арены грациозные и прекрасные, как мираж, женщины выполняли разные акробатические трюки. В перерывах между этими номерами демонстрировались диковатые игры с кинжалами: женщина замерла у деревянной стенки, а три жонглера метали ножи, которые вонзались в дерево и обрисовывали контур ее фигуры; выступали силачи, рвущие цепи ударом кулака; чрезвычайно гибкие артисты изображали движущихся черепах. Три десятка белых лошадей проскакали по арене. Двести вороных коней вырвались из конюшни и диким галопом пересекли пространство, словно услышав сигнал к кавалерийской атаке, и скрылись за кулисами; за ними последовали римские колесницы, изящно обрисовывая засыпанный песком центр арены, где из человеческих фигур выстроились пирамиды, по чьей-то внезапной команде рассыпавшиеся кульбитами и сальто. Потом начался антракт; плотная толпа заполнила буфеты и проход, где стояли уроды.

Франц словно замер в толпе. Он смотрел на все эти галопы и кульбиты так же, как те, кто был привлечен сюда яркими афишами. Ему было не по себе, он чувствовал, будто его поглощает хаос, в котором исчезают минуты, ему казалось, будто время скрывается за большим пестрым занавесом. Забыв обо всём, с парализованной волей он наблюдал за тем, как все эти люди рискуют, покоряют пространство, укрощают диких зверей, летают под куполом, опровергая гравитацию. Но когда огромный зал опустел, Францу стало страшно выйти из него, ему на плечи словно легла мантия одиночества, сковавшая его своим ледяным прикосновением. Вокруг был шум, бессмысленные движения, но он не слышал этой грубой какофонии, не замечал дикого бега чем-то занятых существ по бескрайнему пространству, – это читалось в его взгляде теперь, когда блестки перестали сверкать и клоуны вокруг больше не суетились. В пепельно-серой дымке повисло оцепенение и чувство нереальности происходящего. Он испытывал утомление, как после физической нагрузки.

Электрические лампочки над ареной цирка погасли; газовые фонари слабо освещали задник, их отсветы напоминали трепет желтоватых испуганных бабочек. Под низкие, хриплые звуки медных инструментов тяжелый пурпурно-золотой занавес медленно раздвинулся. В глубине, за легкой вуалью, появились огромные зловещие привидения; у подножия алтаря спал герой, словно усталый, загнанный Орест. Под монотонное бормотание неизвестно откуда звучащих голосов он медленно пробудился, встал, окруженный какими-то высокими зеленовато-черными фигурами. Широкими жестами, озаренные металлическими вспышками они стали приподнимать свои темные мантии. И тут со всех сторон раздался неистовый лай и вой сторожевых собак, требующих мяса, в которое они вонзят свои клыки.

Вдруг в лучах электрического света белым золотом засияло нежное и величественное лицо, и прекрасная Лорелея жестом Аполлона указала герою на внезапно появившегося коня, накрытого усыпанной бриллиантами сетью, в налобнике, сверкающем россыпью драгоценных камней. Вокруг били крыльями разноцветные птицы. Герой вскочил на коня и скрылся в искусственных сумерках.

Вся арена, казалось, наполнилась тенями. Держа в руках металлические диски, словно какие-то потусторонние зеркала, они бегали, склонялись перед скачущей галопом лошадью, вновь выпрямлялись. И тут под вой и лай собак по арене поскакала целая конница, преследуя сверкающего, словно агат в лунном свете, всадника, которому покровительствовал Аполлон.

Черные фигуры факелоносцев, стоящих на конях, распростершие руки, словно ночные птицы – крылья, Плутоны в остроконечных коронах, гиганты в огромных шлемах, делавших их еще выше, появлялись, исчезали, вновь появлялись в движущихся кругах света, тоже, казалось, хотевшего догнать беглеца, прыгали через всю арену, и создавалось впечатление, будто стремительность их жестов удваивает скорость движения по кругу, что все краски смешиваются, что в беспорядочном шуме, сопровождающем возвращение всех артистов за кулисы, опустевшую арену заливает свет утренней зари, в котором появляются эскадроны светловолосых амазонок в серебряных доспехах верхом на рыжих лошадях, а вслед за ними – их прекрасная, как лето, королева, закованная в золотые латы. Словно случайно им навстречу попадается колесница Фесписа[6] с пьяными клоунами, хохочущими сатирами, победно тащащими огромного Силена, с пастухами, вакханками, несущими лиры и корзины роз, и тут сами собой начинаются танцы. Фавны уводят лошадей, как будто на место привала, а крестьянки тем временем кружатся в объятиях воительниц под бесстрастным взором их великолепной королевы, по-прежнему сидящей верхом на лошади; вскоре, когда поднятием к небу кубка, оплетенного плющом, танец кончается, раздается мычание, все в ужасе пускаются в бегство, танцовщицы забиваются в угол; все отступают, сомкнув ряды, окольными путями. В ярком электрическом свете сияют улыбками две сотни лиц, две сотни тел, пятясь, совершают изящные прыжки. И тут королева спешивается и идет к противнику – быку, выпущенному на арену. Она приближается, опираясь на копье, и дразнит его. Фавны и пастухи, как будто вновь осмелев, возвращаются, окружают животное, бык слово исчезает в сгустившейся темноте; в это время танцовщицы возвращаются семенящей походкой, и вновь появляется герой, ему задают вопросы, забирают у него оружие, ведут к Лорелее среди выстроившихся цепью танцовщиц; прячут его, потом показывают, куда-то утаскивают; потом королева снова садится в седло, уводит свои эскадроны; снова парад, застывшие улыбки. Героя куда-то увлекают, словно хотят показать ему более успокаивающий спектакль, чем «Эвмениды».

В этот момент из-под купола, где во тьме скрывались трапеции и трамплины, о которых все уже забыли, хлынула огромная радужная полоса, и засверкали эгиды, шлемы и кубки великих языческих богов, а Музы, казавшиеся парящими птицами, бросили на арену венки цветов. Потом всё скрылось во тьме.

Изобретательному Крамеру понадобился лишь десятиминутный антракт, в течение которого публика оставалась на месте; известно, что в момент совершения самых трагических или, наоборот, волшебных событий люди охотно смотрят на спокойно текущую воду, поэтому на месте прохода, окружающего арену, появилась водная гладь, арена превратилась в остров, на котором в позе ожидания стояли корифейки. На зеркальную поверхность воды медленно выплыли лодки в сопровождении тритонов в венках из листьев, нереид со сверкающими жемчугами в волосах и сирен; на воде сделалась легкая рябь, в которой резвились рыбы, каких можно увидеть лишь во сне, сияли разноцветными огнями, пурпуром и золотом, свежей утренней синевой и сталью. С другой стороны появились украшенные флагами каравеллы, везущие персонажей итальянской комедии – Арлекинов, Пьеро и Коломбин, клоунов, бормочущую Кассандру, на маленьких корабликах ехали дамы в роскошных туалетах, – весь этот бал-маскарад восемнадцатого века приближался к острову; затем появились моряки на флагманских кораблях и дети в венках из роз на маленьких яликах; и когда все они оказались рядом с островом, от этой флотилии отделилась лодка, и в солнечных лучах, сияя перламутром и золотом распущенных волос, появилась Венера-Лорелея.

Лодка скользила мимо затаивших дыхание трибун. Ее фигура в волнах света казалась выше; полное жизни лицо светилось нежностью; подняв руки в приветственном жесте, Венера отвечала на заготовленные возгласы собравшихся на острове и на восторженный гул, шедший из зрительного зала; откуда-то вылетели голуби и расселись на балках под куполом. Заиграл духовой оркестр, объявляя начало утопающего в золотом свете чувственного праздника; внезапно занавес исчез, и на сцене, ставшей как будто больше за счет множества зеркал, возник Пафос, родина Венеры, весь увитый плющом, и агнцы перед жертвенными алтарями, и прекрасные язычницы, наслаждающиеся танцем. А Венера медленно проплывала новогреческие храмы, залитая то золотым светом, то серебристым лунным, мимо челнов, мимо одиночных лодок-скифов, мимо каравелл с золотистыми носами, мимо единорогов цвета слоновой кости, мимо увитых цветами корабликов, на которых настоящие меднолицые китаянки обмахивались веерами, а высокие нубийки на шаландах – пальмовыми ветками; мавры в тюрбанах из блестящих шелков плавали рядом со своими лошадьми; Венера скользнула к острову, откуда доносился нарастающий приветственный гул и где ее ждал герой. В этот момент свет зари залил цирк, и Венера, поддерживаемая четырьмя гигантами, возвышалась над ним, словно большой щит; потом заря погасла, сменилась цветами, поднимавшимися от пола до самых колосников и терявшихся во тьме; вокруг волос Венеры полыхали веселые, яростные огни пиротехники, а ее платье, усыпанное драгоценными камнями, слегка распахнулось.