В прихожей квартиры, которую Крамер снял для них заранее, где подновил декор и отремонтировал удобства, первое, что бросилось Францу в глаза, был портрет ослепительной Лорелеи в сиянии слоновой кости, пурпура и изумрудов.

На плакате, сделанном с убийственной точностью на основе фотографий, Лорелея, яркая, как попугай или павлин, была не его Лорелея, – не тот ее образ, который сложился у него в голове после всех волнений, пережитых рядом с ней, а тот, что, по всей вероятности, нравился людям, живущим в городах, которые они посетили. На этой афише она была напряженной, упрощенной, с застывшей улыбкой – эту улыбку чертов английский художник, похоже, видел на каких-нибудь ампирных портретах, и теперь сквозь нее сверкали зубы, чересчур крупные… Английский художник… Но очень хорошо, что сходство не полное… благодаря деталям, но в конце концов…

– Лорелея, – спросил Франц, – куда бы ты хотела повесить эту афишу?

– Да куда хочешь, – почти пропела Лорелея, радуясь этой красоте и сияя от ощущения, что стала еще прекраснее.

– Но я даже не знаю…

– Как обычно, мой милый Франц.

– Ну ладно, сама решишь, вешай, куда захочешь.

– Но не здесь?

– Нет, повесить ее так близко от входной двери – это идея Крамера. Может прийти столько посетителей, случайных людей…

– Но она же будет висеть по всему городу, и все ее увидят.

– Ты думаешь?

– Я думаю, что господин Крамер не занимается афишами.

– Давай, если не возражаешь, повесим ее в этой уютной гостиной.

– Да, она выглядит гостеприимной, можно сказать, милой. Очень удобно, – заявила Лорелея, упав в кресло-качалку. – Так что, ты бы хотел повесить ее здесь, между окнами?

– И да и нет. Я бы хотел, чтобы здесь висел твой портрет, настоящий, на котором бы ты была похожа на себя.

– Но ведь это и есть мой портрет, я запечатлена в действии, во время представления!

– Я так не считаю… Это… это афиша.

– Скажи еще, что ты не желаешь видеть афиш в своей гостиной.

– В самом деле, из-за нее как-то неуютно.

– Вероятно, другие афиши ты бы сюда повесил, но только не эту.

– Нет же, уверяю тебя, ты приписываешь мне чуждые идеи; ты воображаешь…

– Ничего я не воображаю. Не хочешь, чтобы она висела здесь, значит, найдем ей место в спальне.

– О нет, ты шутишь! Там ее нельзя вешать, в таком интимном пространстве!

– Ну что же, решимся на это.

– Нет, – с улыбкой сказал Франц, – в спальне нужна лишь одна Лорелея.

– Ну, значит, в гостиной. Посмотри еще раз, как она хороша.

Художника явно мало заботило, чтобы природа на его картине выглядела естественно, и он изобразил на зеленоватой платформе амурчиков с пестрыми, как у бабочек, крылышками, держащих в руках золотистые крокусы; в зарослях ветреницы прятались пугливые лесные духи, пылали огромные тюльпаны, среди стеблей лилий мелькали гибкие фигурки дриад, а Лорелея в золотых одеждах, увитая зелеными гирляндами и усыпанная лепестками цвета слоновой кости, запустила обе руки в волосы на затылке, и полоса ее сверкающей шевелюры, пронизанной лучами солнечного света, дикими волнами развевалась на ветру. Симметричные локоны обрамляли маленький и узкий лоб, в зеленых глаза мелькали искорки света. Лицо, похожее на лицо гречанки, смотрело перед собой, в пустоту, на зрителя, на толпу, а внизу, на реке, украшенные флажками парусные лодки, и фигуры людей, разбросанные тут и там, представляли собой причудливую арабеску, и весь этот праздник форм и цвета двигался в сторону Лорелеи. Всё это великолепие обрамляло триумфальное шествие оживших цветов в ярких шарфиках, шляпках и коронах, они шли друг за другом, и фея протягивала прекрасной Лорелее, сидевшей на скамье, покрытой, как эмалью, золотыми и белыми маргаритками, красную розу, затем розовую, желтую, потом чайную.

– Но это же я!

– Да нет же! Я тебя вижу по-другому. Ты не такая окаменевшая, не такая неподвижная.

– И всё же это красиво.

– Это красиво, но это не Лорелея. Меня бы смутило, если бы пришлось смотреть на это изображение долго.

– Бедный Франц, ты всё еще не смирился.

– С чем? С твоей афишей?

– Нет, с тем, что я выступаю в цирке. Ты раздражаешься, превращаешься в обычного человека, тебе хочется спрятать меня.

– Иногда! Но мы так и не решили, куда ее поставим.

– Давай оставим здесь.

– Нет, здесь ее может увидеть кто угодно.

– Повторяю, этих афиш полно на улицах.

– Это не то же самое. Но столовая… она немного слишком строгая, темноватая, даже, можно сказать, благочестивая. Здесь картина будет к месту: придаст немного веселья.

– Но ты же рассчитываешь обедать не дома.

– Да нет же…

– Итак, милый Франц, повесим ее в столовой.