Граф Франц и Лорелея поднимались по отлогому слону холма; раннее летнее солнце слегка замедляло их шаги. Белые и фиолетовые бабочки порхали вокруг прелестных кустов шиповника, потом рядом с ними затрепетала стрекоза. Они увидели небольшую полянку, обрамленную четырьмя большими липами, на которой стоял дом; на двери с висячим замком виднелись обрывки старых афиш; около дома была скамейка, утопавшая в буйно разросшейся мальве и увитая плющом. Они сели на эту уединенную скамейку и стали наслаждаться тем, как золотые солнечные лучи освещали землю сквозь листву.

– Франц, – сказала Лорелея, – ты сегодня утром получил письмо. Ты прочитал его?

– Нет.

– Почему?

– Я не хочу никаких новостей.

– Но надо было хоть взглянуть на него. Ты знаешь, откуда оно?

– Держи. – Граф Франц вытащил письмо из кармана. – Прочитай.

– Нет, я совершенно не хочу вмешиваться в то, что меня не касается.

– Распечатай его.

– Это от твоей старушки Доротеи.

Франц еле заметно шевельнулся; может быть, он хотел взять письмо, но неловко остановился, как будто испугавшись.

– Скажешь мне в двух словах, о чем оно.

– Нет, но я очень хочу прочитать его тебе.

– Хорошо.

Замок Эльсборн.

Мой дорогой хозяин,

вот уже очень давно ваша старая Доротея хочет написать вам и в подробностях рассказать о жизни в вашем замке и о деревне, которую вы оставили, до того как пошел снег; но, как вы можете догадываться, бедная старушка, каковой я являюсь, очень давно никому не писала; потому что никто и ничто не интересовало ее за пределами замка и деревни; теперь же всё изменилось, вы уехали и неизвестно когда вернетесь, и мне как будто заново приходится учиться писать.

Также мне пришлось ждать оказии, чтобы передать письмо на почту в городе, потому что, когда речь заходит о вас, я не могу никому доверять, разве что старику Венцелю, который очень предан вам. Мой Антуан очень любит вас, но он трепещет перед господином Отто.

Мне известно, что вы не один; дама, которая уехала с вами в теплые края, однажды удостоила меня улыбкой. Скажете ей, с какой теплотой я отношусь к тем, кто вас любит? Пусть она не отвергает мою нежную привязанность, которую я так долго испытывала только к вам.

В замке очень грустно, очень грустно. Парк этой зимой был бесцветный и пустынный; иней расписал все окна рождественскими елками. Как у нас заведено, мы нарядили маленькую елочку для молодежи, служащей в замке, и для деревенских ребятишек. Всё было как при вас (мы решили, что именно так надо сделать), но ваше кресло пустовало, и не хватало ваших добрых слов, поэтому у многих от грусти сжималось сердце. Ваш брат тоже не приехал.

Хотите знать, о чем судачат деревенские кумушки на своих посиделках, что поговаривают мужчины в пивных, какие разговоры ведутся в окрестных хижинах? У Венцеля деревенская молодежь по-прежнему развлекается пением, игрой на фортепиано и цитре. Там собираются служащие, пивовары, торговцы; все говорят, что граф скоро вернется в добром здравии, что он будет энергичным и не таким нелюдимым, и все выражают надежду увидеть вас снова и поговорить с вами по-дружески, как не стали бы разговаривать ни с каким другим сеньором, потому что вы добрый. В небольших кабачках поговаривают, что вы находитесь где-то неподалеку в горной шахте, вместе с шахтерами, и что вы ищете способ сделать всех людей счастливыми, а когда найдете, то вернетесь в Эльсборн и привезете с собой самую красивую женщину на свете, постараетесь устроить так, чтобы в ваших владениях люди жили как братья и что вам это удастся.

Стекольщики из Гарлица мне уже принесли большой бокал для вас, это доставило мне столько удовольствия. Это секрет, мне не следовало говорить вам – но тем хуже. Когда вы вернетесь, я должна буду подать вам в нем ваш первый бокал вина; он украшен орнаментом в виде пурпурных и зеленых лавровых листьев, и сделана надпись: «Первый день золотого века». В деревне говорят, что иногда зимой вы подходили к фермам; вы не охотились, просто носили ружье на перевязи и были очень грустны. Вы заглядывали в окно к Ганке-анабаптисту; он сидел у очага и встал, чтобы открыть дверь. Порыв ветра загасил огонь, и он больше вас не видел. Это сочли дурным предзнаменованием, но я не захотела в это верить. Вы не пришли бы сюда, не призвав к себе старушку Доротею.

И в то же время я бы хотела получить от вас весть, что это неправда. Доктор Мюллер, который занимается вашими делами и который для этого переехал в город, говорит, что это всё бабьи сказки и что в буржуазных кругах над такими россказнями смеются.

Эти-то, дорогой хозяин, любят ваc куда как меньше, чем дети и бедняки. Они знай себе нахваливают энергичность и способности вашего брата и предрекают ему большое будущее. Похоже, благодаря Отто у нас у всех появится друг в окружении Императора. Это возможно, потому что Отто ловкач.

Недавно, в первые погожие дни, он прибыл сюда верхом, и с ним еще несколько офицеров.

Он обратился ко мне: «Ну что, старушка, нет новостей от твоего сумасшедшего?» – «Скорее это я должна была бы просить вас сообщить мне что-то о нем» – «Ну вот еще! Я ему не сторож», – ответил он со злой усмешкой. И я перекрестилась, потому что это было как откровение. Он как будто потемнел. Он вел какие-то переговоры с Антуаном, мне сказали, что он приехал в замок слегка развеяться. И они отправились на охоту. Антуан проследил, чтобы с мебели сняли чехлы и кое-где заменили ковры. Он и в вашу любимую библиотеку вторгся, туда, где еще остались следы вашего пребывания здесь. Я воспротивилась. Антуан, испугавшись моих криков, попросту закрыл балдахин вашей кровати и задвинул в угол стол, уверяя меня, что как только визит закончится, он всё вернет на место.

Речь идет о визите вашей будущей невестки, графини Эдит, и ее родителей. Отто приказал прибывшим солдатам соорудить на въезде в деревню маленькую триумфальную арку из веток, довольно жалкую. Горожане принесли букеты цветов, их вплели в дубовые ветви, а на улице от этой арки до ограды замка расставили флаги ваших фамильных цветов. Отто ждал своих гостей на вокзале, в ландо. Я увидела графиню Эдит, с которой не встречалась с тех пор, как она была девочкой, когда вы были ее старшим другом. Она очень, очень бледная, голубые глаза смотрят упрямо, а толстые губы слишком красные. Она кажется очень властной. Она всех нас смерила взглядом. Вечером, после праздничного обеда, устроили салют, а назавтра они все уехали.

Ходят слухи – это доктор Мюллер распустил их по округе, но поговаривают и обратное, – что графиня Эдит будто бы заявила, что не желает жить здесь; говорят также, что ваш брат хочет продать замок и что, если он выиграет процесс, вам останется лишь старый замок Ляйтерст, примостившийся на горе, где всегда такой холод. Антуан сказал мне как-то вечером: «Старушка Доротея, хозяева разлюбили свой дом; нам не удастся дожить здесь свои дни». Как было бы хорошо, хозяин, если бы вы вернулись и разгромили своих недругов.

В библиотеке я всё расставила по местам. Всё так, как было накануне вашего отъезда, а Фроунд, который всё время грустит, постоянно укладывается на белую козью шкуру.

Простите болтовню старой служанки, которая нянчила вас, когда вы были ребенком, и примите знаки ее уважения и полнейшей привязанности.

Ваша старая Доротея.

– Так. Если ты мне и должен что-то, так это красивую легенду. Что же до меня, я согласна с мнением деревенских жителей, твои действия способствуют всеобщему счастью.

– Безусловно.

– Я не шучу, ты подаешь пример. Если бы они бросили всё это, свои хижины, вечную нужду и нищету, и пустились бы вместо этого на поиски приключений, их несчастье не было бы столь велико, и им стало бы веселее.

– Лорелея, в твоих жилах течет кровь бродяги. Ты дитя разных рас и желаний. Знаешь, что поражает меня сильнее всего в этих деревенских россказнях?

– Нет.

– Ну так это то, что их распускают самые бедные, те, кто меня почти не знает, те, кто придумал для себя мой идеальный образ, мой подлинный образ – не того человека, которым я стал, но такого, каким я должен был стать, потому что все обстоятельства моей жизни, начиная с колыбели, случайны и не связаны друг с другом; жизнь, эта злая фея, погружает в них детей, и в результате они вырастают не такими, какими должны были бы стать.

– Возможно.

– Еще меня поражает то, что именно «я» настоящий, «я» неопределенный, «я» бродяга, который, конечно же, существует – но где? не знаю, – оказался перед окном Ганки-анабаптиста. Он и его домочадцы – простые и правильные люди; они идут по жизни, освещая себе путь фонарем на два шага вперед; по вечерам они собираются вокруг своей лампы. Их не беспокоят темные углы в комнате, до которых не доходит ее свет. Они живут в этом маленьком освещенном кругу, которого достаточно для их мыслей. Моя тень, приблизившись, затмила их свет. Ганка должен был выйти из дома, идти сквозь ночь, звать и на ощупь искать следы моего присутствия. Если бы они шли со мной, они бы тоже шли во тьме. Рассказ Ганки – неплохая притча обо мне.

– Старая Доротея – фантазерка.

– А кто знает, сколько всего прошло через ее голову за столько лет, пока она слушала разговоры, сидя за шитьем, или молилась? У нее такие же морщины, как и у других добрых женщин, ее движения скромны и надежны. И тем не менее она не такая, как все, потому что осталась собой, потому что к ней не прилипло ничего случайного и беспорядочного. Впрочем, она была бедна и ее фантазии никого не волновали.

– А тебе бы не хотелось оправдать надежды этих людей?

– Я устал, я родился усталым. Эта усталость, как древесный сок, струилась через всё мое генеалогическое древо и наконец достигла моей слабой ветви. До нашей с тобой встречи во мне блуждало время, трогая мой мозг своими холодными пальцами или убивая меня разнообразными шумами. Я не хочу действовать, не хочу ничего делать, я хочу смотреть; у меня достаточно сил, чтобы смотреть долго.

– На что же ты смотришь?

– На тебя, на беспорядочный ход твоих мыслей и капризов, то грустных, то веселых; цирковые представления, твоя роль в которых заключается в том, чтобы демонстрировать свою красоту, – это как парад твоих инстинктов и ума; они противоречат друг другу, и многие об этом не подозревают. Ты – человек действия; твои действия совершенны только тогда, когда ты о них не думаешь. Тогда всё в тебе начинает действовать автоматически. Что же до меня, то я не хочу быть автоматом.

– Франц, ты серьезно полагаешь, что я автомат?

– Есть ли в тебе хоть одно движение, хоть одна улыбка или слово – хоть что-то, что ты могла бы объяснить иначе чем желанием нравиться, производить ошеломляющее впечатление своей красотой, затмевать всё вокруг золотым сиянием? Разве ты отдаешь себе отчет в происходящем, гарцуя на лошади во время всеобщего ликования, когда я наблюдаю за тобой из укромного уголка? Не чувствуешь ли ты себя понастоящему собой, когда не думаешь о том, что делаешь?

– Да, но какое отношение…

– Ну вот, а я не умею, как ты, жить полной жизнью, жить чтобы жить. Я никогда не забываюсь, и именно поэтому в дверях моего дома всегда есть человек, который своей тенью заслоняет от меня свет и который исчезает, когда я переступаю порог.

Лорелея задумчиво посмотрела на Франца.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Куда хочешь.

Они снова пошли по тропинке, полной различных звуков и ароматов, и оказались на перекрестке двух дорог. Они не знали, какую из них выбрать, чтобы не уйти слишком далеко от города, и тут заметили человека, быстро шедшего в их сторону. Когда человек подошел ближе, они увидели, что он одет во всё черное, в руке держит шелковую шляпу и отирает пот со лба. По его сюртуку свисало украшение – фиолетовая лента, по концам расписанная пальмами.

Франц спросил у него дорогу.

– Очень рад, сударь, помочь: вам сюда. Я, кстати говоря, знаю здесь все дороги. Я местный житель… А вы иностранцы?

– Да, сударь. Вы, я полагаю, городской учитель.

– Да, сударь, – отозвался тот, с заметным удовольствием разглядывая свой знак отличия. – Я имел удовольствие любоваться мадемуазель в цирке… Очень рад быть вам полезным.

– Так куда нам идти?

– Направо…

– До свидания, сударь.

– Видишь, Лорелея, вот счaстливый человек, – продолжил он. – Во что он верит, о какой религии сообщает нам лента, которую он носит с таким благоговением? Это интересно лишь верующим; а что же остается тем, кто освободился от веры и предстал перед огромной плоской равниной, полной призраков? Только золотисто-белокурые призраки, заставляющие поверить в то, что всё остальное действительно существует.