Вечерний свет накануне торжественного открытия праздника был таким серебристо-синим, таким нежным, таким прекрасным, что ярмарочные торговцы, презрительно относившиеся к постоялым дворам, не спешили возвращаться в свои кибитки и беседовали на площади о том о сем. Грумы из конюшни покуривали трубки, сидя на корточках у костров, где на углях готовился ужин. Тут и там бродили компании горожан, в темноте на короткие мгновения вспыхивали огоньки их сигар; клоуны шутили и дурачились, выгибаясь и делая отдельные танцевальные па под снисходительным и рассеянным взглядом Крамера, дававшего последние указания.

– Вот мисс Лолли и ее тень, – сказал ему какой-то наездник.

– Ее сумрачная тень, – добавил один из кривляк.

– Добрый вечер, влюбленные! – воскликнул Крамер, протягивая руки Францу и мисс Лорелее. – С пользой проводите этот прекрасный вечер?

– Да, дорогой директор.

И они пошли по широкой каштановой аллее, тихой и темной.

Взволнованные, они шагали бок о бок. Ветер срывал маленькие белые цветочки, а листва приглушала шум их шагов; до них долетали смутные звуки духового оркестра, не нарушавшие ни красоты вечера, ни их погруженности в себя; они шли, не разговаривая, как будто боялись, что шум может разорвать некую молчаливую игрушку, которая каким-то чудом оказалась у них. Они радовались прохладной ночи, спустившейся в парк, лунному свету, разлившемуся среди темных стволов. Выйдя к реке, они обнялись и двинулись вдоль парапета, ограничивающего променад.

Эта эспланада была главной частью местности; от голубоватой пустынной реки, змеящейся неподалеку, поднималась мягкая свежесть; деревенские огни постепенно гасли – двери в домах открывались, закрывались, приоткрывались еще и еще и наконец закрывались насовсем; в бледном сумраке всё погружалось в сон. Где-то далеко у них за спиной еще слышались звуки ярмарки, городской шум, глуховатая дрожь вокзала; перед ними была тишина и грезы.

– Франц, мой Франц, ты счастлив? – спросила Лорелея.

– Очень счастлив.

– Тебе нравится этот город?

– Как и все города, которые мы проехали и которых я не увидел и не узнал бы, окажись я в них снова; я живу, окутанный шлейфом твоего тела, твоих волос, взглядов и запаха; я опьянен, маленькая моя Лолли. А ты, ты счастлива?

– Конечно.

– Ты не жалеешь, что слушала меня в первый день? Те слова лились из меня, как свет утренней зари, как исходящее от тебя солнечное сияние на восходе.

– Нет, не жалею; я не подозревала, что ты за человек. Ты живешь, погруженный в мечты, тогда как все остальные суетятся.

– Наверное, мне бы тоже хотелось суетиться, как другие, двигаться, бегать, прыгать, пусть бесцельно, действовать ради действия, просто совершать прыжки в пространстве, чтобы только знать, что мои ноги могут оторваться от земли.

– О чем ты? На что ты жалуешься? Разве ты не любим? Ты уже не тот, кто чах в унылом замке. У тебя уже не те глаза-щелочки с расширенными и слишком светлыми зрачками. Ты приводил меня в легкий ужас, как прозрачная, но глубокая вода, как колодец, отражение в котором слишком длинное, слишком светлое. Теперь же я знаю, что ты – добрый испуганный ребенок, которого надо было согреть.

– И ты меня согрела. Ты была рукой, протянутой добрым гением. Твой голос был рогом, пробудившим всадников, охотников, стаи нетерпеливых, рвущихся вперед собак, затерявшихся в глубинах моего существа; с тех пор как я тебя знаю, мой голос стал звонче, твоя улыбка извлекла его из моей груди и повела к твоим губам. Моя голова покоилась на твоей груди и набралась сил, я смотрю прямо в небо и в твои глаза, а не упираюсь мутным взглядом в землю, ища непонятно что; твои желания, за которыми я старательно следовал, напомнили мне о реальностях человеческой жизни, о чарующих ароматах подлинности, о благодатных напитках природы, об обширных виноградниках, о полных ягод кустах по обочинам дорог, в которых можно укрыться, о сияющих горных хребтах, о прыжках диких зверей, о нежном мехе твоих шуб; я полюбил работу женщин, вышивающих цветы на тонкой ткани твоих платьев и рисующих пасторальные сцены и маскарады для твоих вееров; я полюбил садовников, вырастивших такой цветок, как ты, и работу солнца, позолотившего твои волосы.

Они спускались к реке по длинной пологой лестнице. Прямо под ними темнели руины крепости, которой когда-то был этот город. Старые камни отбрасывали смутную, влажную, подавляюще тихую тень, контрастирующую с весельем, исходящим от маленьких звезд, которые, казалось, зажигаются одна от другой, посылая друг другу мерцающие лучи. Млечный Путь, сияя серебром, тихо уходил в неведомую вдаль, к другим мирам, как бы обещая что-то неясное и нежное.

– Ты счастлив, мой Франц?

– Полагаю, да.

– Ты не уверен?

– О, конечно, уверен! Я уверен, что счастлив в эту минуту. Я уверен в этом, как в том, что прошлое мое было серым, что я страдал в одиночестве, погрузившись в мечты, что я был в добровольном плену своих желаний; теперь я спрашиваю себя, не стою ли я перед окном с видом на великолепный пейзаж, перед окном, которое будет закрыто, когда спустится вечерний туман, и после того как солнце по прихоти Природы на четверть часа оденет этот пейзаж в пурпур и золото, всё поглотит тьма. Мы идем спокойной и ровной дорогой твоей любви, вьющейся среди пологих склонов холмов (и повсюду можем передохнуть в прохладной тени среди играющих вокруг нас деревенских божков), и я боюсь своей хрупкости, боюсь, что ноги мои подкосятся, и я вдруг (облака бегут так быстро, так скользят по небу, ночь так мягко прячет свою волчью морду, отороченную кружевной бородой, легкой, как сладострастие…) снова окажусь в своем печальном одиноком кресле, в холодной библиотеке, откуда твои сильные руки вынесли меня на свободу.

– Ты по-прежнему окружен химерами? Ты страдаешь?

– Да, порой страдаю, но из-за себя самого.

– Ну и вини в таком случае только себя самого.

– Это гораздо тяжелее и мучительнее, чем если бы я страдал из-за тебя.

– Слушай! Там танцуют. Я слышу музыку.

– Звучит где-то далеко и прорывается сквозь тишину! Я долгое время считал, что именно так и надо ее слушать. Как на картинах старых мастеров: подвижники молятся перед яркими витражами, сквозь которые к ним проникает пурпурный и золотой свет, символизирующий для них жизнь; а когда чувствуют себя утомленными этим великолепием, они открывают окошко и смотрят на тех, кто идет по дороге, – на торговцев, на нищенствующих монахов, на какого-нибудь богатого рыцаря, а потом закрывают его и вновь погружаются в сверкающую раку своих грез.

– Давай пройдем немного наверх?

Они снова вышли на эспланаду.

– Отпущенные мне мгновения, Лорелея, одно за другим уходят в небытие. Днем их встречает нежность роз и вишен, тающая сладость винограда, быстрые приветствия доброжелательных торговцев, заученно говорящих: так, еще одно… спасибо, – и они хватают его; мгновения радости или печали одно за другим укладываются в открытые коробки. Вечером небытие принимает вас в мирное великолепие своего жилища. Карточные домики, дощатые театры, встречающие на входе колоннады разрушены, стихают любезные разговоры ни о чем: «как поживаете», «к вашим услугам, сударь»; небытие в своем черном бархатном халате становится проще, приветливее, скептичнее, ужаснее. Мои минуты, Лорелея, одна за другой уходят в небытие. До того как мы с тобой познакомились, я с радостью смотрел, как они исчезают. Я торопил их легкомысленный, упрямый рой. Они казались мне врачами, наполовину людьми, наполовину воронами, одетыми в черное, в белых жилетах и с черными крыльями. Они кружились в водовороте толпы, а на пороге небытия быстро входили в тесный коридор, ведущий в очень маленькое святилище. Раздавались голоса: «но позвольте… бытие или небытие… я не могу согласиться с тем, что этот молодой человек безумен… почему?… но, возможно, ему попросту надо приоткрыть мутное окно своей мансарды, за которым от него прячется реальный мир… реальный, реальный… как вы это понимаете?… реальный мир – это мир мечты… его друзья, старинные души грустных поэтов, в которых больше нет поэзии, но еще есть печаль, дружески приветствуют его… видения… химеры… точно вам говорю», они тарахтят, как попугаи, или как старые философы за столом, или как учителя в коллеже, потому что у моих минут были учителя… «Следи за собой… выходи… делай зарядку… возьми книгу… выбери самую веселую», и я выталкивал все эти минуты, всю эту педагогическую болтовню моей души на тесную паперть забвения; но теперь…

– Теперь?

– Теперь я молюсь, чтобы мои мгновения остановились, потому что жизнь коротка и счастье мимолетно; минуты исчезают с веселым жужжанием пчел, спешащих к далеким спрятавшимся великолепным цветам, – они им интереснее, чем моя душа, они улетают, больше не обращая на меня внимания; я бы хотел удержать их, но не знаю, как это сделать. Твои же минуты, моя солнечная Лорелея, благодаря волшебству твоей красоты от тебя не улетают: их задерживает твой взгляд, твои локоны, твои пальцы, твои плечи, и, приближаясь к тебе, я испытываю страх, что моя тяжелая поступь раздавит какую-нибудь прекрасную призрачную бабочку, искрящуюся радостным опьянением.

– Что ты имеешь в виду?… Слабая смертная женщина хотела бы, чтобы ей растолковали эти возвышенные речи.

– Я хочу сказать, что счастлив рядом с тобой, что это счастье приводит меня в ужас, что оно подобно светлому солнечному лучу, проникшему в старый дом и сеющему повсюду улыбки, за исключением нескольких темных закутков, где еще подрагивает давняя паутина, а на стенах поблескивают капли влаги. Я опасаюсь, как бы моя душа, которая научилась и привыкла вприпрыжку бежать за солнечным лучом, не испугалась бы однажды, не обманулась бы и не забилась бы в один из этих мрачных углов!

– Будь спокоен, я прослежу за этим, и знаешь… я хочу, чтобы ты был весел. Веселость так идет тебе. Смотри, падающая звезда… Знаешь, надо загадать желание, быстро, пока она не упала, и тогда оно исполнится.

– Ты загадала?

– Да.

– Ну так давай я его исполню. Что ты загадала?

– Я тебе скажу, но сначала надо дождаться, чтобы упала еще одна звезда, и настанет твоя очередь загадывать желание и моя очередь исполнять его.

– Но каково твое желание?

– Нет, не скажу, иначе ты не успеешь загадать.

– У меня есть одно желание.

– Это не одно и то же. Будь внимателен: все всегда считают, что желание у них наготове, а на самом деле это не так, и звезда падает.

Они облокотились на парапет и стали смотреть в восхитительную вечность, подвижную и монотонную. Вокруг них витали спокойные ароматы, поднимавшиеся из долины и опять в нее опускавшиеся. Лорелею и Франца омывали волны любви, ее голова опустилась на его плечо. В этот час, этой прекрасной ночью всё вокруг звучало: слышалось то сонное бормотание, то музыка поцелуев в куртинах, то трели заблудившихся птиц; казалось, какой-то волшебник соединил все эти звуки в торжественную мелодию, льющуюся под сурдину из труб огромного органа, которую подхватывали взволнованные скрипки, и все эти звуки ласкали человеческий слух, как спокойное дыхание моря, с мягким, тихим и почти таинстенным плеском замирающее в прибрежном песке.

– Смотри, смотри, звезда! Ты видел, она упала туда, за холм; ты загадал желание?

– Ну хорошо, я хотел бы, чтобы по крайней мере на две недели, на две долгие недели ты оставила цирк и чтобы мы провели эти две недели вдвоем, спрятавшись в каком-нибудь уголке… вот так.

– Ну что же, с удовольствием. Устроим это.

– А каково твое желание?

– Я скажу тебе в начале наших каникул; у тебя будет время подготовиться. Но ты согласен его выполнить, каким бы оно ни было?

– Согласен.

– Как я рада! Кстати, посвежело, вся эта темнота может нам навредить. Давай вернемся в город. Я хочу развлечься.

– Нет, останемся еще немного…

– Нет, нет, я хочу повеселиться. Побежали вниз наперегонки, кто быстрее.

Она бросилась вперед. Он поймал ее и поцеловал в волосы. Они замедлили шаг, но всё еще шли быстро. Миновали меланхоличного часового, стоявшего на посту у сторожевой будки около моста, пошли по темной, заросшей травой набережной; в окнах какого-то дома мелькали фигуры, там был бал и царило веселье; они вышли на ярмарочную площадь, где редкие огни освещали оставшиеся лотки, и вскоре оказались в большом дворе гостиницы, ярко освещенном и полном веселого шума; из небольшого фонтанчика время от времени вырывались длинные сверкающие струи; за столиками сидели офицеры в фуражках и при блестящих эполетах, слышался их смех и разговоры.

Директор Крамер, увидев прибывших, поднялся из кресла-качалки.

– Я ждал вас, господин граф. Я получил кое-какие новости касательно вас.

– Хорошие или плохие? – спросила Лорелея.

– О, мне абсолютно всё равно, – прошептал Франц.

– Вероятно! – воскликнул Крамер. – Но они не так уж плохи: они заслуживают того, чтобы я вас ждал. Я сообщу их вам за бокалом шампанского.

Они сели за столик в большом зале, где начинался ужин. Клоун Мастер Прайс, которого на самом деле звали Вилли Мюллер, одним пальцем наигрывал на рояле польку.

Крамер заговорил:

– С тех пор, как вы, господин граф, соизволили почтить меня своим доверием и разрешили мне внести в ваши дела немного методичности, порядка, свойственного нам, скромным деловым людям, а также немного предприимчивости, характеризующей артистов вроде меня, любящих искусство, а также знающих жизнь, мы достигли некоторого прогресса, и я поздравляю себя и вашу прекрасную подругу с тем, что мы совершенно не стремились к тому, чтобы ваше безразличие привело к непоправимому…

Крамер замолчал, глядя на то, как четко, буднично и в то же время весело бокалы наполняются шампанским; он взял свой, произнес тост за здоровье «нашей дорогой звезды», сделал глоток и продолжил:

– Естественно, в этих обстоятельствах я действовал не самостоятельно. Те времена, когда художник в глазах судей безоговорочно выглядел распутником, миновали. Особенно это касается нас: в прежние времена у нас была дурная репутация – вслух этого говорить не решались, но считали нас кочевниками и чуть ли не бродягами… Но поверьте мне, господин граф, в наш просвещенный век не встретишь бродяг с сорока ценными лошадьми, собственность на которых оформлена надлежащим образом. Шуты и паяцы не могут показать публике шесть безупречно дрессированных слонов – ученых, настоящих артистов, которые по закону принадлежат вам. Когда пятьдесят талантливых и предприимчивых человек, работая на вас, имеют средства к существованию, вас нельзя назвать босяком или разбойником с большой дороги. Жители городов, в которых я даю представления, приносят мне деньги, но и я оставляю там свои, наши, ваши; впрочем, откровенно говоря, я горжусь тем, – подчеркнул он, – что показываю людям красоту. Мисс Лорелея, я пью за вашу красоту.

– Вы абсолютно правы, – убедительно произнес граф, – и будьте уверены, я вижу в вас столько достоинств, сколько вы сами не смогли бы обнаружить в себе.

– Крамер удивительно талантливый человек, – подтвердила мисс Лолли.

– Да, однако в данном случае дело не в этом, – продолжил Крамер. – Я не могу надеяться, мои скромные поэтические взгляды со всеми моими веселыми клоунами, блестящими наездниками, лошадьми и прочими ценными животными, делающими мой цирк роскошным, так вот, я не могу рассчитывать на то, что мне удастся ослепить судей ни клоунами, через которых передается мое чувство юмора, ни сверкающими кавалькадами, в которых выражаются мои скромные поэтические взгляды, ни лошадьми и другими ценными животными, составляющими роскошь моего выдуманного дворца; уже прошло то время, когда я мог очаровать их демонстрацией разных Фрин, олицетворяющих мое представление о красоте; я осмеливаюсь, господин граф, обнаружить у себя определенный дилетантский вкус, поскольку мое восхищение близко к вашему.

– Крамер, вы слишком многословны, – заметила Лорелея.

– И безрассуден, я знаю это, и я поспешу, но пусть сначала наши бокалы наполнятся и мы выпьем за вас, мисс Лорелея. Мы сделаем это однажды вечером в цирке, и артиллерийские залпы или по крайней мере фейерверки возвестят городу, что мы, с бокалом в руке, воздаем должное божественной Лорелее. Однако перейдем к сути. Видите этого злосчастного Вилли Мюллера, который мучает нас своей музыкой? Так вот, странное дело, у этого клоуна есть брат, который почти адвокат, во всяком случае, пройдоха каких мало. Смешно, не так ли?

– Отнюдь, – сказал граф Франц.

– Правда?

– Совсем нет, – настаивал граф.

– А почему, друг мой? Что это за парадокс? Поведай нам.

– Нет никакого парадокса; клоун, адвокат, юрист – все они силятся ходить на руках, образно говоря.

– Это правда. Во всяком случае, Фриц Мюллер, мой поверенный, весь состоит из разных тонкостей, промедлений, замечаний, придирок и так далее… как и его уважаемый брат. Когда-то в их семье был гуттаперчевый человек; умер, к сожалению.

– Таким образом, семья теперь неполная.

– Если бы я всё делал сам, меня обвиняли бы в мошенничестве, в разных фокусах, а эта обезьяна Фриц Мюллер проворачивает их за меня, и у него получается лучше, потому что он в своем праве. Он медлит, тянет; он изматывает нетерпеливого противника.

– Да, – прошептал Франц, – мой брат нетерпелив.

– Не знаю, каким образом, и, полагаю, вы тоже не знаете, он смог вытащить на свет божий доказательства вашей дееспособности.

– Боже мой, как?

– О, это его секрет.

– Это не наш секрет, – сказала Лорелея со смехом.

– Так что ходатайство о лишении вас прав, поданное вашим братом и имевшее все шансы на немедленный успех, только что было отложено до дальнейшего уведомления; у вас есть время: тот, у кого есть время, выигрывает дело.

– А чем эта отсрочка может быть мне полезна?

– Во-первых, если вы соизволите поинтересоваться ходом процесса и явитесь на разбирательство, то вполне вероятно, что ваши судьи увидят человека в несравненно лучшем состоянии, чем полгода назад. К тому же признать недееспособным человека, который путешествует по миру и живет нормальной жизнью, гораздо труднее, чем действовать против одиночки, который рвет документы, никого не желает видеть и производит на окружающих неблагоприятное впечатление лунатика и мизантропа. Люди, и в том числе судьи, не любят мизантропов. Ну и у вас есть время что-то сделать, доказать свою надежность, что там еще?

– Я думала об этом, – сказала Лорелея.

– Что? Ты рассчитываешь добиться от меня каких-то практических усилий?

– Конечно.

– Это невозможно.

– Ну-ка повтори! В чем ты мне отказываешь?

– Ни в чем, за исключением этого.

– А если мне нужно именно это?

– Ну, я… я откажусь.

– Ты отказываешься уж очень вяло.

– Если бы мне не пришлось действовать лично…

– Ах, главное – ничего не испортить.

– А о чем идет речь?

– Пока об этом рано говорить. Прежде чем привлекать тебя, надо посоветоваться с Крамером.

– Ладно, не будем больше об этом. Давайте выпьем.

– Да, давайте выпьем.

– И поужинаем, – добавила Лорелея. – Крамер составит нам компанию.

Зал был полон. Вокруг столиков раздавались взрывы смеха. Обои на стенах, расписанные фламандскими сценами в духе Тенирса Старшего, настраивали на чревоугодие и веселье: круглолицые кумушки и толстобрюхие мужики, не прекращая танцевать, осушали огромные кружки и обгладывали окорока. Музыканты игриво приглашали всех потанцевать на нежной травке, и толпы коротышек приплясывали рядом с толпами бесстыдниц, косящих игривым глазом, выставивших грудь напоказ, раскрасневшихся под цвет своих блуз. С этими изображениями резко контрастировали буржуазная люстра из самоварного золота с прямыми свечками, маленькие столики, накрытые по всем правилам, и неуемный аппетит сидящих за ними сотрапезников. Здесь собрались почти все городские завсегдатаи, которые как будто терялись среди странствующих цирковых артистов и импресарио. Местные гуляки таращили глаза на толпу пришельцев, на женщин, поблескивающих фальшивыми украшениями, и их буйных кавалеров. На этом фоне привлекала внимание великолепная красота Лорелеи, ее светло-золотистые волосы, спокойное лицо статуи и большие зеленые глаза-звезды, безукоризненные манеры сопровождавшего ее изысканного, утонченного, бледного, холодноватого графа Франца и напротив него – живое, хищное, как у куницы, лицо Крамера. Они беседовали; вокруг них стоял рев и шум. Появлялись и исчезали горы еды, официанты сталкивались, лица краснели. Франц чувствовал себя немного не в своей тарелке в этом веселье, во взрывах хохота к тому же стали раздаваться бурлескные песни, и он немного закапризничал.

– Но Франц, – возразила Лорелея, и голос ее звучал более взволнованно, чем обычно, а глаза увлажнились от нежности, – но Франц, это же жизнь. Ты еще не втянулся в нее?

– Она вульгарна, дорогая Лорелея.

– Зато она здорова, как запах навоза в деревне, она опьяняет, как простое вино. От нее можно отрешиться на несколько прекрасных часов, но потом в нее нужно вернуться, как к трамплину, с которого опять можно улететь в туман и мечту, но в нее надо возвращаться снова и снова. Это должно стать твоим режимом, сиди и пей шампанское, и очень скоро тебя охватит и убаюкает божественная усталость.

– Ваше здоровье, господин граф, ваше здоровье, мисс Лорелея! – воскликнул разрумянившийся Крамер. – Я пью за здоровье… Эй вы, мои артисты!.. Я поднимаю бокал за прекрасную Лорелею и графа Франца, за рыцаря Лебедя и красавицу, ждавшую его на скале, которые теперь так по-семейному и весело пьют с нами за удачу.

– Ура! Ура! Браво! – закричали все коллеги Лорелеи, ставшие новыми друзьями графа Франца.