Лорелея сдержала обещание. Она получила от Крамера двухнедельный отпуск, и, как желал того Франц, мечтавший сменить обстановку, привычки, пространство, окунуться в свежий воздух и испытать новые удовольствия, вечером они отбыли на юг тряским скорым поездом. Франц спал неспокойно, словно был охвачен лихорадкой.

Сначала ему приснился рассерженный Отто, прискакавший верхом к ограде замка Эльборн и кричавший на Антуана:

– Старик, мой замок погружен в какой-то траур, и это длится уже давно. Убери эти черные ленты и наведи порядок. Поскольку я здесь не живу и замок пустует, пусть по воскресеньям снова будет открыт доступ посетителям. Понятно, старик?… – И он исчез.

Антуан тут же оказался переодетым в какую-то специальную ливрею и стал похож на опрятного и аккуратного управляющего замком из прошлого века; парик на голове сделал черты его лица тоньше и как будто хитрее, а на появившейся семенящей походкой Доротее было платье в цветочек, волосы напудрены, на щеке мушка.

– Надо скорее выполнять распоряжения господина Отто, чтобы он не столкнулся здесь со своим братом. Представляешь, какой шум поднимется, если они встретятся! Как я выгляжу, старик Антуан?

Тут перед решеткой замка остановилась бричка; из нее вышли несколько человек – бледный Пьеро, какой-то англичанин с огромными бакенбардами, – казалось, что на каждой его щеке лежит по кулаку в перчатке соломенного цвета, некто в плоской фуражке, одетый во что-то полосатое, как матрас, по всему дородному телу усеянный маленькими бантиками, директор цирка Крамер во всём черном, с короной на голове и дирижерской палочкой в руке, клоун Прайс в белой блузе, с колодой карт или, возможно, разноцветных карт таро, разбросанных картинками вверх. Он тут же сделал колесо и воскликнул:

– Я прошелся по всем картам, они все коснулись земли, всех ждет удача!

И Лорелея, одетая в бежевое дорожное платье, с лорнетом в белом кожаном футляре, висящим через плечо, в тирольской шляпке с петушиным пером на тщательно уложенных волосах дернула за звонок. Раздался тонкий звон, как будто серебряные шарики посыпались в серебряный бассейн, и прибежал старый Антуан, двигавшийся скользящими шагами, как будто марионетка на шарнирах, и Лорелея произнесла чистым, серебристым, звонким голосом:

– Добрые люди из прошлого, добрые люди из прошлого, выходите из тени; люди из настоящего желают посетить ваш старый замок!

Дверь открылась, и все вошли величественной походкой, а клоун Прайс на руках.

И старик Антуан заговорил тонким голосом, который, как показалось Францу, он уже слышал как-то раз весенним утром сквозь воскресный колокольный звон, – он тогда был ребенком:

– Во-первых, вот курдонёр, в том виде, какой он принял в 1750 году; его отреставрировал Мельхиор д’Эльсборн, после того как был осыпан милостями императора. Вот зал, где хранятся доспехи; самые старинные датируются шестнадцатым веком. Как раз тогда император пожаловал дворянским званием одного очень храброго солдата удачи: именно он является предком современных графов Эльсборнов. Вот его портрет; вот оружие, принадлежащее членам семьи, их шпаги. (Старик Антуан открыл глубокий шкаф.) Вот, – продолжил он важно, – шляпа, воротник, камзол, в которые был одет Кристиан д’Эльсборн, когда был убит вместе с Вальдштайном, своим другом и доверенным лицом, соперником которого он мог бы стать; это был человек действия, непримиримый в бою и набожный. У него было семеро сыновей. Летописец семьи, которого, вероятно, можно заподозрить в излишнем пристрастии к астрологии и оккультным учениям, заявлял, что Кристиан был воплощением Пьера Эльсборна, родоначальника семьи, того, которого император пожаловал графским достоинством за храбрость в борьбе с турками и лютеранами. В округе поговаривают, что, когда Эльсборнам угрожают невзгоды и бедность, его дух вселяется в одного из сыновей, и ослабевший род вновь расцветает, как куст ежевики, весь покрывающийся кислыми ягодами. Вот его портрет (это было изображение мощного широкоплечего солдата, худого, с длинными ногами, с лицом земледельца); граф Отто, нынешний хозяин дома Эльсборнов, чрезвычайно похож на своего предка Кристиана, а вот знамена, захваченные в боях великим графом Кристианом, коллекция оружия, сабли и турецкие мечи, ружья и карабины, шлемы и копья побежденных врагов, которые потомки выставили рядом со своим оружием. У семьи Эльсборнов есть и другие трофеи – их вы увидите в библиотеке: это веселые произведения Франсуа д’Эльборна, друга и соперника знаменитого принца де Линя. Он был так опечален бесчинствами революции и трагическим концом королевы Марии-Антуанетты, которой он был необычайно предан, что впал в глубокую тоску и так и не оправился от ужасающих потрясений, пережитых в Париже.

Францу показалось, что место действия внезапно приняло другой вид. Он предстал перед судом своего округа; увидел судей в париках и черных мантиях, адвокатов, увидел своего брата, разгневанного и молчаливого; старый Антуан, всё в том же костюме, продолжил, обращаясь к нему:

– Прошу меня извинить, господин граф, за то, что я по-прежнему излагаю историю семьи, которая, как мне известно, ранит и нервирует вас; вы не любите своих предков, но, уж поверьте, они бы тоже вас не любили. Им нужны были славные потомки, такие же воинственные, как они сами, сочинители шарад и мадригалов, стрелки, охотники, галантные кавалеры, не боящиеся ни вина, ни игры, ни любви; вы же, с тех пор как появились на свет, стремились уничтожить в себе фамильные черты Эльсборнов. Есть у вас хоть какие-то политические взгляды? Именно из-за вашей слабости и злосчастной склонности к мечтам, и потому что вы больше похожи на свою мать-иностранку, обладавшую флегматичным и элегическим темпераментом, так вот, именно поэтому деятельный граф Кристиан воплотился в вашем брате Отто.

– Это Каин, – с трудом выговорил Франц.

– Нет, – глубокомысленно произнес один из судей, – у Каина были и хорошие стороны.

– Это всё дело случая, – с улыбкой сказал клоун Прайс, – а случайность не от Бога.

– А вас, Прайс, нельзя назвать разумным человеком…

– А вы, Крамер, не король, хоть и прогуливаетесь со скипетром в руке и с короной на голове.

– Я купил себе право носить скипетр и корону, Прайс.

– Не ссорьтесь, господа, – вновь заговорил Антуан. – Вы призваны специально, чтобы уравновесить долю случайности в жизни графа Франца; будьте любезны, сядьте, и поговорим серьезно.

Все сели на свои места, кроме Лорелеи, которая отошла к окну и опустила на лицо густую вуаль.

– Как по-вашему, господа, какова до сих была доля случайного в жизни нашего друга графа? Чем был для него случай?

– Без колебаний скажу, – заявил Крамер, – что случай был для него всем.

– А что должно ему остаться? – спросил Антуан.

– Ничего, – высказался Крамер.

– Всё, – возразил Прайс.

– Обоснуйте, – сказал Антуан.

– Граф Франц, – заговорил Прайс, – смотрит на жизнь так, как надо на нее смотреть: как на белую стену, на которой непременно нужно рисовать картины и освещать их светом электрических ламп; а так как…

Франц проснулся, ощупал себя; колеса поезда по-прежнему монотонно стучали по рельсам.

Франц посмотрел на спящую Лорелею, на это белое, чистое, правильное лицо, окруженное золотистыми волосами, и позавидовал ее крепкому сну, такому же глубокому, как сон детей, от которого они просыпаются набравшимися сил, как Антеи, коснувшиеся матери-земли, земли из снов; и его собственный сон, тяжелый, полный всякой чепухи, неслыханных мелодий, причудливых химер, чередующихся с будничными воспоминаниями, внезапно показался ему каким-то старым, очень близким родственником, который коснулся его лба и сказал: «Прекрасный сын, похожий на меня, вспомни нас. Нехорошо человеку быть одному, хе-хе, а у нас тут хорошая компания».

И этот образ был столь ярким, что он увидел перед собой искусственное лицо, похожее на составные портреты, сделанные Гальтоном, почти физически ощутил шепот, раздавшийся у него в ухе: «Это снова я, опять я! Ах, ах, ты не ожидал меня; я был Дедом Морозом, как полагается в моем возрасте, с руками, полными подарков (наше благосостояние позволяло оставить тебе все подаренные игрушки, а не отобрать их у тебя, чтобы осчастливить какого-нибудь забытого родственника в далекой провинции). От меня произошли также стременные ремни и Историческая память… Эльсборны, сыновья солдат, – солдаты из поколения в поколение: первый из них брал Лейпциг в…, брал Пирну в…, Гансвурсштадт – в…, был ранен в грудь в битве при…, в колено – под…, был ранен…, и я был тем старым портретом – ты еще рассматривал сидящих на нем мух, и я такой же, как портрет твоего прапрадеда, как портрет прадеда, деда и твоего „дорогого папеньки“, поставившего тебя в середину хоровода детей, каждый из которых немного похож на тебя, настолько, что, несмотря на различия в лицах их молодых матерей, понадобилось бы завязать глаза, как при игре в жмурки, чтобы не признать в деревенских детях, которых с большой помпой приводили поиграть с тобой, твоих братьев. Посмотри же на меня. Я очень веселый старик, и я умер, сынок, держа в руке стакан и напевая вальс». И колеса поезда отбивали ритм – раз, два, три, на который хорошо ложился припев: «Wein, Weib und Gesang»[2]; его легко можно было заменить другим припевом – «Wein, Weib und Cigar»[3]. И в памяти Франца всплыла большая кленовая кровать, по которой разметались завитки похожих на паутину волос его матери, между двух больших саксонских бра с изображением тритона, держащего зеркало, и ее искаженное судорогой лицо, и гаснущие опаловые глаза – глаза умирающей, в которых мелькнула и исчезла последняя искра света. Это воспоминание, выступившее из двадцатилетней тени, принесло ему почти облегчение, укол вновь возникшей боли вызвал у него в голове мысль «я страдаю, следовательно, я существую», и он прижал влажный лоб к стеклу, за которым мелькали красные и белые огоньки, как те, что вели Мальчика-с-Пальчика в замок к людоеду.

Ему казалось, что для кротких, для Авелей, ночь – плохой советчик, преувеличивающий их грехи, тогда как Каинам, чьи мускулы в ночи отдыхают, готовясь завтра творить зло, она помогает. Как же крепко и блаженно должен был спать его брат Отто, уставший от занятий спортом! Все детские страхи проснулись теперь во взрослом мужчине, и старые язвы, замшелые пороки, окаменевшие подлости, словно слежавшийся груз наследственности, заговорили, как в сказочные времена, когда камни умели говорить. Ах, это сардоническое лицо согбенного старика, которое живо возникало в его сознании, полном обрывочных образов старого мира, не было его лицом, так же как не было оно лицом покойной, чьи черты он унаследовал; без сомнения, его лицо имело все признаки воинственных предков, несмотря на глаза пугливой лани, контрастировавшие с волевым лбом – единственным, что было в нем волевого.

Так каким же было лицо этого грустного сгорбленного человека и что делал он здесь, в сумерках двигаясь навстречу занавесу, который поднимется и откроет солнце?

Остановка. Дверца закрылась; какой-то человек направился к полусонному проводнику, сидевшему рядом с выходом; потом еще один, которого, по всей вероятности, никто не ждал – да и почему его должен был кто-то ждать? Чемодан путешественника стукнул о дверь вагона; проводники быстро прошли по вагону – с чего бы? – убедились, что им нечего делать, и поезд вновь тронулся.

Франц подошел к Лорелее, она на мгновение проснулась.

– Приехали?

– Нет, мы примерно на полпути.

Не вдумываясь в услышанное, она снова заснула.

Он почувствовал такое одиночество, словно ее не было рядом с ним, или его не было рядом с ней – какая разница, и в полусне, под стук колес, прерываемый ревом паровоза, он подумал:

– Почему я так одинок и почему я в этом виноват? У нас нет ни одной общей мысли. Нет, одна всё же есть: она придает так же мало значения своей удивительной красоте (а сколько всего ей наговорили, что она была жрицей Пафоса и Китиры), как я – своему титулу, предкам, имуществу, себе самому и прочей ерунде, которая может прийти в голову; я всё это презираю; мне известно лучше, чем кому бы то ни было, что я на всё смотрю под углом некоего безумия и к самым любимым моим мыслям отношусь как к немного чужим и веду себя с ними вежливо; в конце концов, они еще не принадлежат мне полностью. Мои мысли скрыты под темной вуалью. Сейчас Лорелея ужасно озабочена своим здоровьем и подготовкой к выступлениям. Это лишь вопрос гигиены! Она делает это как все. Никогда еще жизненная ложь не была полна столь простого великолепия. Ах, если бы я увидел ее раньше, неважно где! Но она появилась в то время, когда моя жизнь уже окрасилась в осенние краски… Ах, как бы мне хотелось иметь абонемент в театре, на сцене которого она появлялась бы каждый вечер всего на минуту; я бы ждал ее с восторженным трепетом, а после выступления терялся бы в толпе – до завтра. Я уступил пустой мечте об обладании. В конце концов, дело сделано, надо спать! Если бы по вечерам я просто любовался ее красотой, я бы не впадал в гнев, сжимающий мне сердце, от того, что тысячи людей смотрят на нее с таким жаром, что даже не аплодируют, что глаза молодых горят, как светлячки, а старики сидят с раскрытыми ртами. Ладно, постель постелена, надо лечь, сегодняшний вечер был трудным. Ах, папаша Морфей, сделай так, чтобы я проспал до солнца!

Франц спал так хорошо, как не мог и мечтать. Когда он проснулся, за окном поезда мелькали бедные хижины и каменоломни, и внезапно, без объявления начальника станции, без какого-либо толчка появился ослепительный Венессен; солнце играло на кругло подстриженных невысоких деревьях на подступах к столице графства – Карпантра, освещало ландшафт, а потом, когда поезд двинулся в сторону Авиньона, началось сплошное нагромождение деревьев, фонтанов, прекрасной архитектуры. И Франц сказал, всхрапнув:

– Это способно излечить чувства.

И обратился к Лорелее, поднявшейся на локте:

– Дорогая, вы странным образом похожи на этот пейзаж.