Письмо было отправлено вчера.

Сегодня Рождество. Гирлянду из лампочек, которой мы с Льюисом украшали елку, попивая горячий шоколад, снова зажгли. Теперь я никогда не бываю одна. В доме всегда есть Джеймс или Моника: на кухне, в гостиной или в кабинете. Всегда где-то рядом. И они сторожат входную дверь. Я больше не вижу сумки Моники, пульт от ворот тоже исчез. Изображаю старательную помощницу, с которой нет никаких проблем, ведь через несколько дней все закончится, и я уеду отсюда. Я думаю о родителях, обо всем, чего мне в них не хватало, об их надежности – поскольку доброты и поддержки я от них не видела, – об их скромности. Обещаю, что буду ценить жизнь с ними, буду любить ее, как никогда раньше. Я думаю обо всем, что расскажу им. Поверят ли они мне? Я спускаюсь к завтраку, с опаской думая, где именно мне придется столкнуться со своими хозяевами. Оба на кухне и предлагают позавтракать вместе с ними. Они наготовили разных сэндвичей из белого хлеба: с тарамой[51], с огурцами, с паштетом. У меня нет никакого желания оставаться с ними. Они мне противны, мне с ними страшно. У меня столько вопросов, которые я не могу задать! Но я не должна выходить из себя, надо набраться терпения. Беру с полки тарелку.

– Налить вам чаю? – спрашивает Моника.

Я киваю, она наливает мне чашку. Джеймс сообщает, что поговорил с Саймоном и объяснил ему простыми словами, что его брат крепко уснул, потому что очень устал, и что так для него будет лучше. Он добавляет:

– Ну вот, теперь вы знаете. Знаете, как с ним разговаривать.

Знать такое – все равно что ничего не знать, думаю я. За кого они меня принимают? Моника добавляет:

– Я бы хотела, чтобы Саймон спал в комнате Льюиса.

Мне кажется это странным, что, наверное, видно по моему лицу, потому что она поспешно добавляет:

– Комната Льюиса больше, Саймон будет доволен.

Я спрашиваю, нужно ли вынести вещи и игры Льюиса, чтобы освободить место для Саймона? Она сухо отвечает:

– Ничего не трогайте. – Затем добавляет, склонив голову набок: – Большое вам спасибо, Эммилу!

Я в шоке… Менять малышу детскую, когда он только что потерял старшего брата? Переселять в комнату умершего? Совершенно дикая идея, разве нет? Я заканчиваю завтрак, убираю со стола и выхожу из кухни раньше моих хозяев. Поднимаюсь к себе, чтобы позаниматься. В прихожей замечаю конверт на столике рядом с неработающим телефоном. Подхожу, вижу заглавное «В» имени Виржини, узнаю свой почерк. Это письмо, которое я доверила Кристине. Ее предательство – будто удар под дых. Но тут мой взгляд задерживается на букве «В». «В» – как в тетради с бухгалтерскими записями в пятом особняке. Я пытаюсь вспомнить цифру рядом с ней. Десять тысяч фунтов? Кто заплатил Виржини десять тысяч фунтов? И за что?

Я совершенно раздавлена и инстинктивно поворачиваюсь в сторону кухни: Моника улыбается мне, поднимая чашку с чаем, словно пьет за мое здоровье. И в эту минуту я окончательно осознаю, что родители не приедут. Бегом возвращаюсь к себе, подъем по лестнице дается с трудом, я только успеваю лечь, как стены начинают кружиться; я чувствую себя жидкой, я – лужа. Мне кажется, что исчезнуть – это почти приятно. Я снова вижу Монику с чашкой чая в руке и вспоминаю тот, что выпила я. Отравленный чай.