Я так нервничаю, что не сразу возвращаюсь домой. После моего побега меня не оставляют одну надолго. Я пользуюсь этими последними минутами, чтобы исследовать «Хидден-Гроув». Чей-то взгляд постоянно следит за мной, но мне плевать, я привыкла, что за мной наблюдают, и направляюсь к дому, выставленному на продажу. Он пятый по счету, просто элемент здешнего пейзажа. Никто не говорит о нем, он никому не нужен и, похоже, всеми забыт. Но почему такой красивый особняк не находит ни покупателей, ни арендаторов? Я помню о том, что за мной следят, и не встаю напротив, а обхожу дом по аллее, которая отделяет его от дома Нэлы. В конце аллеи живая изгородь из густого кустарника. Я прикидываю, смогу ли пролезть сквозь нее в сад. Просовываю руки и сразу вытаскиваю их обратно. Они здорово исцарапаны. Прощупываю всю живую изгородь. В ней есть брешь: в одном месте на уровне пояса листва пожухла – один из кустов, наверное, поразила какая-то болезнь. Я пользуюсь этим и легко раздвигаю высохшие ветки. Прямоугольная лужайка запущена – это контрастирует с ухоженностью остальной части резиденции. Обхожу особняк: он в точности такой же, как наш, и мне это даже на руку. Я собираюсь войти в дом через дверь гаража. Несколько раз туда-сюда заколкой, и замок поддается. Дом холодный и темный, от него веет мерзостью запустения. Первый этаж похож на все остальные: те же размеры, то же расположение комнат. Только здесь нет ни тепла, ни жизни. Я поднимаюсь по лестнице, представляя себе большие пустые спальни, ванные комнаты, в которых не бывает пара. И зачем они тогда?
Я уже собираюсь спускаться, когда вдруг чувствую, что откуда-то тянет легкой сыростью. Воздух теплый, в нем ощущается присутствие человека. В первый момент меня охватывает тревога, но желание узнать сильнее. Замечаю две открытые двери.
Берусь за ручку двери левой спальни и не решаюсь войти. Пытаюсь себя успокоить: дом заброшен, почему он может представлять угрозу? Вхожу. Крест, украшающий белую стену напротив меня, кажется нелепым в этой пустоте. Маленький деревянный крест без фигурки Христа, можно сказать, просто две связанные палочки. Под этим религиозным символом стоят скромный стол и стул светлого дерева. Справа радиатор. Я прикасаюсь к нему – он теплый. Над ним книжная полка с Библией, точно такой же, как в комнате Моники. Я беру ее. На переплете написано:
Никакого ГРЕХА
ГОСПОДЬ мой
Никакого РАСКАЯНИЯ
Да, ГОСПОДЬ мой
Только
Твоя МИЛОСТЬ
и наша ЧИСТОТА
Рядом с Библией толстый белый том с текстами молитв. Я тяну его к себе и замечаю уголок тонкой тетради, зажатой двумя тяжелыми книгами. Я открываю ее. Вижу столбцы чисел со знаком £ – фунты стерлингов. Это какие-то бухгалтерские записи. На каждый год отведено по одной странице, начинается все с 1987-го.
1987
ДУ: £ 800 000 + £ 200 000
ДУ: £ 800 000 + £ 200 000
ДэУ: £ 800 000 + £ 200 000
МУ: £ 800 000 + £ 200 000
1988
ДУ: £ 30 000
ДУ: £ 30 000
ДэУ: £ 15 000 + £ 15 000
1989
ДУ: £ 35 000
ДУ: £ 35 000
ДэУ: £ 17 000 + £ 18 000
1990
ДУ: £ 40 000
ДУ: £ 40 000
ДэУ: £ 40 000
ДУ, ДэУ, МУ – это Джеймс Уайт, Джон Уайт, Дэвид Уайт, Митчел Уайт? Но почему с 1988 года исчезают инициалы «МУ»? И что означают эти суммы – 800 000 фунтов? Это же целое состояние! Одинаковые суммы, уплаченные каждым жильцом-мужчиной. Может быть, это покупка домов… А дополнительные двести тысяч фунтов? Я считаю в уме: двести тысяч фунтов умножить на четыре… это восемьсот тысяч? Стоимость одного особняка… Каждый заплатил часть стоимости пятого особняка? Но зачем? Значит, он вовсе не продается. Он принадлежит им всем? А эта резиденция, «Хидден-Гроув», – их совместный проект? В 1988 году Льюису было два года. Именно тогда было составлено медицинское заключение о его генетическом заболевании. Поэтому они решили жить здесь все вместе? Все становится яснее и одновременно запутаннее. Что означают эти суммы, выплаченные в течение нескольких лет? Кому они предназначались? Митчелу, потому что он единственный, чьего имени нет в списке? На следующих страницах я вижу другие суммы и даты. Пролистываю первые годы и задерживаюсь на нынешнем, 1996-м.
1996
Садовник: £ 8 234
Сантехник: £ 4 700
В: £ 10 000
Видеонаблюдение: £ 6 089
Взгляд задерживается на букве «В» и сумме напротив нее: £ 10 000. Я отлистываю назад, к предыдущим годам.
1995
В: £ 10 000
Но раньше – ничего. Этому есть какое-то объяснение, однако я буксую. Минуты летят; я откладываю тетрадь и беру вторую толстую книгу. Она в белом кожаном переплете. На корешке ничего нет, но сверху выгравирована большая золотая буква «У». Еще одна Библия? Это не типографское издание, потому что текст написан от руки, я пытаюсь его разобрать.
О Ты, Предвечный Отец, сотворивший небо и землю, мы обращаемся к Тебе в этот день, связанные кровью и верой, неся наследие наших предков. Мы, наследники рода, сохранившего свою чистоту, услышали Твой призыв в шуме ветра и в пении звезд. Четыре поколения сменились с тех пор, как наши отцы и матери скрепили свои союзы под Твоим оком в страстном желании сохранить чистоту, которую Ты доверил нам блюсти.
Я перевожу медленно и очень приблизительно. Не все слова мне знакомы, но видно, что стиль очень напыщенный, – это похоже на молитву с обязательным коленопреклонением.
Согласно Твоему замыслу мы сохранили священные семейные узы, не оступившись, не поддавшись слабости и не отклонившись с этого пути. От чистоты нашей крови, не замутненной ничьей чужой, появились плоды наших чресл, и мы поверили, о Всевышний, что это путь, предназначенный нам. Мы шли вместе, осененные Твоим светом, отвергая всякое искушение, дабы не осквернить то самое драгоценное, что Ты дал нам.
Голова у меня идет кругом.
Это не просто молитвы, это исповеди. Люди обращаются к Богу. Чистота на протяжении четырех поколений… Кладбище, разные имена в семейном колумбарии и одна и та же фамилия у всех членов семьи: Уайт. Одна фамилия у людей одной крови, которые хотят сохранить чистоту. Что это означает? Кто есть кто? Кто с кем?
Я продолжаю читать:
Господи, в Твоем священном молчании на нашу общину опустилась тень. Плод нашего рода, наше возлюбленное дитя, поразил недуг. Мы всем сердцем умоляли Тебя о милости, ища в наших душах скрытые грехи, невольные проступки, которые могли бы тяготеть над всеми нами. Пусть наши родители простят нам, если в своем стремлении к чистоте мы сбились с пути, нам предназначенного. Мы услышали шепот сомнения, в ум наш проскользнул коварный вопрос: не отклонились ли мы в нашем общем рвении от Твоего замысла? Не обернулись ли против нас чистота и данный нами священный обет? Наша плоть начала слабеть, ее сила, вопреки нашему единству, чахнет, как цветок, лишенный солнца.
Льюис – дитя, пораженное недугом. Я поглощаю текст, состоящий из молитв, заклинаний, мои руки дрожат, я прилагаю титанические усилия, чтобы не упасть в обморок.
Перед Тобой, проникающим в умы и сердца, мы осознали свою ошибку, и это осознание породило наши мучения, желание скрыться от чужих обвиняющих взглядов. Мы закрыли двери, воздвигли стены вокруг наших жилищ. Мы решили жить в уединении, чтобы возродиться заново. Явилась свежая кровь, а с ней и надежда, подаренная Твоей милостью, вновь обрести прежнюю чистоту, ту, которую мы так лелеяли и все же утратили. В этом уединении мы надеемся восстановить ее, начать наш род заново, дав новый обет праведности и искупления.
«Явилась свежая кровь, а с ней и надежда, подаренная Твоей милостью, вновь обрести прежнюю чистоту…» Я без конца прокручиваю в уме эти слова. Свежая кровь… у меня ужасное предчувствие.
О Ты, наше прибежище и наша сила, мы ничего от Тебя не скрываем, услышь нашу правду. Одна из нас, дорогая нашему сердцу, умерла. Мы не смогли ее уберечь, она погасла, как свеча от дуновения ветра. Господь наш, мы умоляем Тебя о прощении, признаем свое бессилие и вверяемся Твоему милосердию. Дай ей покой, а нам – искупление.
Кто в этой книге говорит от имени общины? Кто из обитателей «Хидден-Гроув» играет роль посланника и регулярно приходит в пятый особняк, чтобы внести очередную запись? Бог в прямом эфире. Не об этом ли мне говорил Джеймс? О близости протестантов к их Богу, о том, что они не нуждаются в священнике, чтобы исповедоваться? Об отсутствии покаяния и немедленном прощении, полученном от Бога, который сам отпускает грехи?
О Господи, защити наше учение, плод Твоего Божественного вдохновения, отражение Твоей бесконечной мудрости. Оно – звезда, ведущая нас через тьмы сомнений, якорь, поддерживающий нашу веру посреди жизненных бурь. Да будет оно всегда верным Твоей воле, незыблемым, как скала под Твоим небом, неизменным и чистым, как восходящая заря.
«Наше учение»? Эти психи – ненастоящие протестанты, они извратили свою религию, чтобы оправдать собственное безумие. Это все равно что написать свое личное евангелие. Евангелие от Уайтов. И это началось четыре поколения назад… Я глазам своим не верю.
Господи, в наших душах живет смутная тревога, одна из нас нарушила священный договор, который всех нас связывал. Ее отступничество открыло брешь, через которую снова сможет проникнуть зло, подвергнув наши тела и души суровому испытанию. О Господи, защити нас от этой беды, избавь нас от мук нового испытания и даруй нам Свое прощение, чтобы мы могли снова жить в свете Твоей Божественной истины.
О каком договоре идет речь в этом отрывке? Десятки и десятки страниц исписаны одним и тем же почерком – единственный голос этой секты сбрендивших фанатиков.
Снизу доносится какой-то шум.
Я выхожу из комнаты и как можно тише проскальзываю в помещение, которое у нас в доме служит хозяйской спальней. Там я сразу бросаюсь в пустую гардеробную. Закрываю за собой раздвижные двери. Сжимаюсь в комок, сердце бешено колотится, к горлу подкатывает рвота. Я крепко зажмуриваюсь, чтобы лучше слышать. Раздаются шаги, скрип открывающейся двери, а дальше – ничего. Неужели мне послышалось? Я снова открываю глаза. Сквозь ажурную перегородку проникает свет: в комнате нет ни кровати с толстым матрасом, ни кашемирового пледа, есть только большое кресло. Я вижу металлический каркас с двумя горизонтальными подставками. Сиденье из серого пластика. Я не верю своим глазам. И однако сомнений нет: это гинекологическое кресло с двумя скобами для ног, чтобы выставлять на обозрение врачу свои половые органы. Я выбираюсь из гардеробной, обхожу кресло и иду в ванную комнату. Там стоит тележка с медицинскими принадлежностями: я узнаю смотровое зеркало и хирургические инструменты. Внезапно комната опрокидывается, я больше не чувствую, где верх, где низ. Медленно оседаю на пол, мне нужно лечь. Вокруг меня ходит Моргана, ее спутанная грива заплетена в косы с гнилыми лианами вместо лент, она как будто только что восстала из гроба. Ирина стоит на четвереньках в моей комнате и пишет: «Я знаю, зачем я здесь»; она оборачивается и смотрит на меня: у нее пустые глаза и круглый живот, из которого тянутся наружу две маленькие ручки; входит Джеймс, его огромная тень опережает его, она овладевает мной, и на меня снова накатывает тошнота. Виржини противно хихикает, раскинувшись на диване; Эдвидж семенит по кладбищу между матерью и няней, поворачивается то к одной, то к другой и зовет их обеих: «Мама!» Холодная ярость вырывает меня из моего бреда, холодный озноб бежит по спине. Это невозможно. Невозможно, чтобы Виржини ничего не заметила. Она не могла не заметить странное поведение наших с ней хозяев. Почему она мне ничего не сказала? Почему не остановила? Гнев прибавляет мне сил, я встаю и выхожу из комнаты. На лестничной площадке прислушиваюсь – тишина. Я бросаюсь вниз. Мне хочется бежать из этого сумасшедшего дома.