Сегодня вечером Би-би-си покажет отрывки из интервью принцессы.

– О боже! Я обязательно буду смотреть! Она совершенно чокнутая! Я читала в «Гардиан», что она все о себе рассказала: и о своей булимии, и о депрессии, и о любовнике… У нее был любовник!

Моника сама завела этот разговор за ужином. Она, наверное, полностью поглощена мыслями об интервью, вся в предвкушении, иначе бы не забыла сделать замечание Льюису, который так и сидит за столом с плеером и в наушниках. Мне не хочется делать ему знак снять их – он выглядит таким безмятежным с этим оранжевым поролоном на ушах.

Джеймс улыбается. Моника наслаждается острым привкусом скандала, несчастьями других. Ей хочется скрасить свою повседневность. Она встает, выходит и возвращается со сложенной пополам газетой. Разворачивает ее и читает:

– «В этом браке нас оказалось трое, так что было немного тесновато. На публике все выглядело хорошо, а наедине совсем по-другому».

Моника не замечает, как я смущена этим разговором о супругах, о неверности, о браке втроем.

– Ты только подумай, Джеймс! Она рассказывает о неверности своего мужа, она говорит о Камилле, даже обвиняет королевскую семью в том, что там всегда ее отвергали. Послушай, что она говорит: «Букингемский дворец мне ни в чем не помогал. Не нашлось никого, кто бы меня поддержал».

На первой странице «Гардиан» – лицо Дианы и крупный жирный заголовок: «I Will Not Go Quietly». Я не понимаю смысла этой фразы и спрашиваю, что она имеет в виду. Джеймс – только он из них двоих любит объяснять – отвечает мне:

– Это значит, что она не будет молчать, ничто не помешает ей говорить.

Моника злится. Похоже, обаяние принцессы на нее совершенно не действует. Я сообщаю, что вчера вечером, когда их не было дома, уже посмотрела это интервью. Моника шокирована, как будто я сделала у них за спиной что-то плохое. Я видела выражение ее лица – она, конечно, сразу взяла себя в руки, но я успела заметить. Джеймс интересуется моим мнением о принцессе. А я так устала! Еще несколько месяцев назад я с удовольствием пыталась бы говорить, спорить, оттачивать свой английский, но сегодня у меня нет сил. Я мямлю:

– Она… она храбрая женщина. В Букингемском дворце, наверное, к такому не привыкли. У них там принято делать вид, что все отлично, и тут приходит она и говорит правду как есть.

Моника потрясена:

– Правду? Какую правду? Мы же ничего не знаем. Она рассказывает бог весть что, пытаясь выставить себя жертвой. По-вашему, если не можешь приспособиться, надо обвинять в этом других? Она опасна, она пренебрегает обязанностями, пренебрегает своим долгом! В семье надо соблюдать правила и держать рот на замке.

Меня озадачивает и ее агрессивность, и взгляды на семью. Я смотрю на Джеймса, чтобы оценить ситуацию. У меня такое чувство, будто я нахожусь между своими родителями, и я не знаю, как мне сейчас быть.

Джеймс спокойно отвечает Монике:

– Я скорее согласен с Эммилу. Это очень храбрая женщина. Мы не знаем, что́ ей приходится терпеть во Дворце. По-моему, у них там далеко не все безупречно.

Моника бросает на меня ледяной взгляд. Говорит ее муж, но виновата я. Резко встав, она скрывается в кухне. Саймон пользуется этим и радостно размазывает морковное пюре по столешнице своего высокого стульчика. Что ж, я делаю свою работу: вытираю еду и занимаюсь ребенком.