Нынче утром, спускаясь вниз, к завтраку, я уже не могу изображать услужливую помощницу, достаточно глупую, чтобы выглядеть довольной своей судьбой, и об этом недвусмысленно свидетельствует мое перекошенное лицо. Моника немедленно притворяется, будто озабочена тем, что со мною происходит:

– Эммилу, вы явно переутомились! Если хотите отдохнуть, я освобожу вас на вторую половину дня и сама займусь мальчиками.

Мне совершенно не улыбается выглядеть жертвой и тянет ответить, что я справлюсь, но вместо этого я говорю:

– Да, спасибо.

Прибрав в доме, я растягиваюсь на своей кровати, где отныне спят двое: recto – я, verso[31] – Моргана. И открываю сборник Ричарда Матесона.

Сегодня днем я не занимаюсь – хватит с меня, не желаю корпеть над учебниками вдали от моей повседневной жизни! Читаю его потрясающий хоррор «Адский дом». Это крутая история о том, как разгневанного героя постепенно, мало-помалу пожирает его собственное жилище. Но кто из них двоих виноват? Дом, который медленно сходит с ума и превращает в ад жизнь своего хозяина? Или человек, которого грызет нарастающий гнев? Этот гнев разъяряет жилище до такой степени, что оно методично мстит человеку… Увлекательное чтиво, но жутковатое. Я люблю такие опасности, ничем не грозящие мне лично. Слышу внизу шаги Моники: три часа дня, она собирается ехать за детьми. Джеймс, конечно, как всегда, на работе.

Опустевший дом зовет меня. Иду вниз, подхожу к двери кабинета. Пробую открыть ее – нет, заперта. Иду в гостиную, подхожу к книжному шкафу: книг мало, все больше толстые глянцевые журналы, посвященные домашнему дизайну и таким шикарным, недоступным простым смертным видам спорта, как яхтинг или гольф. И множество фотографий. Вот они-то меня и интересуют. Разглядываю картины прошлого, заключенные в светлые деревянные рамки, – чудесная фотолетопись счастливой, безупречной семьи, о какой можно только мечтать. Хорошо одетые люди с принужденными улыбками на лицах. Безукоризненно организованное семейное сообщество. Но для кого все это? У меня дома снимки, сделанные дешевым фотиком, как правило, не отличались хорошим качеством. Зато они точно отражали нашу жизнь – беспорядочную, шумную, а теперь, после нескольких месяцев разлуки, я бы даже сказала, трогательную… Черт, я, кажется, стала сентиментальной! Да нет, эти фотоперсонажи прекрасны. За их спинами всегда солнце; они залиты его теплым, простодушным, умиротворяющим сиянием.

На одном из снимков – типа «отдых у моря» – мои хозяева одеты по-летнему: он в шортах, она в легком платье. Они позируют на фоне голубой лагуны; мальчики в трусиках, а главное, оба темноволосые. Впрочем, на снимках, сделанных в доме, у Саймона тоже темные волосы, либо его вовсе там нет. Здесь демонстрируются все этапы повседневной жизни этой счастливой семьи: каникулы, школьные праздники и экскурсии, свадьба, рождение детей. Вот прекрасное фото, где Моника держит на руках новорожденного сына. Цвет его волос определить невозможно: на головке младенца белый чепчик. И так же невозможно понять, кто это – Льюис или Саймон. Моника сияет, она потрясающе красиво причесана и слишком ярко накрашена для женщины, которая только что родила и теперь с нескрываемой гордостью демонстрирует младенца. Лично мне такая радость чужда. Разве это не странно – воспроизвести себя в новом существе и почти тотчас выставить его напоказ? Вдобавок я сильно сомневаюсь, что женщина может быть в такой прекрасной форме всего через несколько дней после родов. Вспоминаю, как выглядела моя мать, когда показывала мне в роддоме мою младшую сестру: жирные, немытые волосы и кислая улыбка, говорившая: «Ну что, вы довольны, получили свое фото?» Или даже не так, а куда откровеннее: «Идите отсюда, я спать хочу!»

По снимкам моих хозяев я изучаю их жизнь, их окружение, их прошлое – подлинное или поддельное.

И хочу выяснить, почему волосы Саймона не сохранили свой природный цвет, – это не дает мне покоя.

Возвращаюсь в свою каморку и пишу письмо Виржини.

Лондон, 28 ноября 1996 года

Привет, Виржини,

надеюсь, у тебя все в порядке. Уж не знаю, как обстояли дела, когда ты здесь работала, но мне достается по первое число, я совсем выбилась из сил. И как только ты справлялась?! Ты не говорила мне, что это настоящая каторга. А главное, здесь творится много чего странного. Когда я вышла из резиденции погулять с Саймоном, не спросив разрешения у Моники, она прямо взбесилась и закатила мне дикий скандал. И вдобавок вот что: я обнаружила, что волосы у малыша покрашены в темный цвет. Ты не знаешь почему? И еще об их религии – ты мне об этом ничего не сказала. Может, они принадлежат к какой-то тайной секте? Мне тут удалось прочитать их молитву – очень странную. А Льюис болен, это точно, но никто мне не говорит, что с ним. Наверно, все их дела меня и не касаются, но я уже не могу держать это в себе, я просто задыхаюсь, и мне день ото дня все страшнее.

Напиши мне, как ты там, и успокой меня.

Целую,

Эммилу

P. S. Я обнаружила в нашей комнатке, внизу на стене, за кроватью, слова по-английски: «Я знаю, зачем я здесь». Это ты написала?