На скорую руку. Именно так. Сегодня утром я прибиралась на скорую руку. Я решила действовать на манер индейцев-сиу, чтобы работать поменьше и выигрывать больше времени на подготовку к экзаменам. Порой мне кажется, что я никогда не достигну цели. Ох уж эта постоянная неотвязная усталость! Случаются и вовсе невыносимые дни, когда меня мучат непонятные боли, а груди мешают одеваться и ноют, когда я ложусь на живот. Может, это психосоматика? Пытаюсь урезонить себя. Я здесь для того, чтобы учиться, чтобы преуспеть, и какой бы высокой ни была цена победы, я должна за нее бороться.
Сижу в своей каморке, учу профессиональную лексику политологов и обозревателей текущих событий. Это титанический труд. Мне кажется, что я одолеваю неприступную гору сложных понятий: press release, foreign trade, a knock-on effect, blaze, specialized press…[30]
Мука мученическая, хотя я и знаю, зачем это делаю. Мне до сих пор многое непонятно. Жутковатый сеанс самоистязания в хозяйской молельне, отрешенное состояние Моники, запрет покидать «Хидден-Гроув», ощущение, что стены моей каморки сходятся, чтобы раздавить меня… Я задыхаюсь среди всего этого.
Но есть и кое-что другое.
Я пытаюсь написать по-английски статью о рождении Интернета, но дело не клеится: вместо этого передо мной на страницах моей тетради маячат члены принявшей меня семьи, все четверо. Ее состав мне известен – смотрите фото на столе моего хозяина: Джеймс, Моника, Льюис и Саймон. Голова у меня раскалывается от боли.
Волосы Саймона!
Вот что с самого начала не давало мне покоя! На этом семейном снимке у Саймона светлые волосы!
Светлые, как пшеничное поле.
Светлые – среди трех темноволосых голов.
Мне чудится, что мое тело стало многотонным, что оно грузно и недвижно, как многоэтажный дом. У меня нет сил подняться со стула. Саймон был блондином, а теперь он темноволосый! Разве светловолосый малыш может за такое короткое время превратиться в шатена?! Что-то не верится. Но если в эту перемену не вмешалась природа, то какие родители вздумают перекрашивать в шатена двухлетнего малыша?! Ладно, предположим, отцу и матери не нравился цвет волос их ребенка, отличающий его от других членов семьи. Все они брюнеты, а малыш – светлый блондин, и на фотографии это сразу бросается в глаза. А родителям хочется, чтобы их младшенький соответствовал остальным, – так в дорогих магазинах подбирают красивую кожаную сумку в цвет платья, чтобы не нарушала ансамбль. В мире богачей все возможно – я просто не знаю их правил игры. Но едва я приняла эту гипотезу, как у меня родилась другая.
Может, эти психи решили изменить внешность сына, чтобы его нельзя было узнать, если мальчику захотят навредить? Например, какие-то дела Джеймса поставили под угрозу жизнь его семьи. Да, такое не исключено. И вполне объясняет истерику Моники: ребенка разрешалось перевозить только в машине – в коляске он был беззащитен…
Паника приковывает меня к стулу.
Я боюсь вопросов, которые сама же себе задаю. Боюсь узнать, что совершили мои хозяева или что они затевают. До какой степени доходит их безумие? Проклятье – кажется, я совсем сбрендила! Но не могу же я пойти к ним и заявить: «Так вот оно откуда – то пятно за ушком Саймона! Значит, вы перекрасили волосы своему ребенку? Значит, вы больные на всю голову?» Ведь это наверняка вызовет ярость Моники, неприязнь Джеймса и недоумение мальчиков. Но что же мне все-таки делать, черт возьми? В какой момент моя жизнь стала страшней, чем в хоррорах, которых я начиталась досыта? Почему, каким образом все пошло наперекосяк? Куда я угодила? И отчего такие вещи случаются именно со мной? Эти три месяца, проведенные под домашним арестом, вконец развинтили мне нервы, а усталость притупила сознание. Я чувствую, что измотана до предела.
Собравшись с силами, опираюсь на руки, отодвигаю стул и встаю на дрожащие, онемевшие от страха ноги. Мне кажется, что я смотрю на свое тело со стороны. Вижу, как открываю дверь каморки и прислушиваюсь, желая убедиться, что в доме никого нет. Вхожу на родительскую половину. Как сомнамбула пересекаю ванную, останавливаюсь перед раковиной, открываю висящий над ней шкафчик и смотрю. Там по-прежнему стоят флаконы с роскошными духами, дорогущая косметика и все прочие аксессуары, необходимые для наведения красоты; раздвигаю их в поисках коричневой краски для волос.
И не нахожу ее.
Медленно, тщательно обшариваю каждую полочку, переставляю флаконы, заглядываю в каждый уголок. Ничего… Роюсь в мусорной корзине. И там ничего похожего. Краска словно испарилась; хуже того – может, ее никогда и не было? Я ведь ежедневно опорожняю все мусорные корзины в доме и уж наверняка заметила бы такой предмет – он был сантиметров десять в высоту, не меньше. Или его спрятали либо выбросили где-то вне дома? Мое тело автоматически присаживается на бортик ванны, а в затуманенной голове звучит вопрос: «Что, если этот флакон вообще никогда не существовал, а я просто свихнулась и придумываю все эти истории, лишь бы отвлечься от своего монотонного существования, чужого языка, иных ценностей, загадочных религиозных ритуалов, тоски по своему далекому дому, смерти Морганы, уединенной жизни, стен, которые я вижу или воображаю?» Я дошла до предела, я уже не сознаю, что делаю, я вообще ничего не понимаю. Мне чудится, будто я угодила в мир Ричарда Матесона, гнусный и грозный. В голове мелькают персонажи с прочитанных мною страниц. Но их-то я знаю по книгам, а вот кто придумал такое испытание – реальное существование среди этих полоумных? За что оно мне? Почему я не могу жить, как все нормальные девушки, которые зачитываются любовными романами, ходят на танцы, встречаются с парнями? Во что я превратила свою жизнь?
Я злобно пинаю мусорную корзину, и все ее содержимое вываливается на пол. Ох, как приятно делать прямо противоположное своим обязанностям! Сейчас я антитеза своей здешней профессии – девушки, готовой услужить хозяевам, девушки, которая прибирает в доме, выбрасывая все лишнее. Мне уже нечего терять, и я решаю разбередить свою рану, пасть еще ниже. Разглядываю то, что осталось в корзине, – мелкие частицы жизни моих хозяев, худшей ее стороны, мусор, прилипший к стенкам, ошметки, от которых избавляются, которые прячут от чужих глаз: вычесанные волосы, желтые от серы ушные палочки, скомканные обертки из-под мыла, использованный, липкий от спермы презерватив… Меня буквально тошнит от всего этого.
Но тут отворяется дверь.
Я стою на четвереньках, извергая блевотину на эту помойку. Моника, застыв на пороге, обводит меня взглядом. Не могу понять, чего ей больше хочется – убить меня, пожалеть или игнорировать. Она просто молчит и смотрит. Извергнутая рвота почти прикрывает отбросы на полу.
– Прошу прощения, Моника, меня замутило…
Ее взгляд смягчается, становится сочувственным. Такого выражения я у нее еще не видела, оно ей идет. И я добавляю:
– Не беспокойтесь, я сейчас все отмою.
Ну разумеется, а как же иначе?!
Я лежу у себя в постели, на животе, сунув руки под подушку. Ощущаю гладкое полотно простыни и слегка ерзаю, чтобы потереться о нее, устроиться поудобнее. Мне хочется спокойно, без кошмаров, поспать, отдохнуть от всего; и пускай мягкое покрывало ночи окутает и убаюкает меня. Я уже погружаюсь в сон, который смотрю оттуда, где я сейчас, на границе между забытьем и явью. Легонько балансирую, зная, что любой пустяк может вызвать мое падение… но нет, я все еще здесь. И вдруг ощущаю под грудью какое-то тепло, а под своими руками – чужие руки; к моей щеке прижимается чужая щека, а волосы смешиваются с чьими-то другими. Волшебное и страшное ощущение. У меня в постели появился кто-то еще. Я готова завопить, но вместо этого безвольно погружаюсь в какое-то странное оцепенение: мне нечего терять, мне все безразлично. Как вдруг меня осеняет: это же Моргана!
Мой двойник, мое потустороннее подобие.
Мы с ней так близки. Я готова заплакать, обнять ее, прижать к себе, сказать: «Ну-ну, успокойся, все прошло!» Но нет, не могу. Она там, в своем мире.
Затворница.
Моя кровать опрокидывается: теперь я лежу внизу, а Моргана наверху. Она – в моей комнате. И живет моей жизнью, а я открываю для себя ее лимб. И мы никогда, ни на миг не сможем встретиться, хотя она всегда будет где-то рядом. Почему она не ушла совсем?