В кухне сидит Джеймс; в одной руке у него бокал джина со льдом, другая двигает по столу взад-вперед толстостенную бутылку, украшенную золотисто-красной этикеткой «Gibson’s London Dry Gin». Джеймс не совсем трезв; на нем пижама из «шотландки» в зеленую и голубую клетку – теплая, уютная, так и тянет понежиться. Он оборачивается, удивленно смотрит на меня, но вид у него довольный. Улыбается мне, а я невольно пячусь к двери. Интересно, встречал ли он Виржини такой же улыбкой? Джеймс спрашивает, хорошо ли у меня все прошло с Льюисом. Сейчас он говорит не так, как обычно: куда медленней и язык чуть-чуть заплетается. Я могла бы воспользоваться случаем, чтобы расспросить его о больных ногах сына, но не решаюсь. Не хочу обрывать налаженный контакт. Если хозяева ничего не рассказали мне раньше, с какой стати они будут делать это сейчас?! А у меня накопилось к ним много вопросов, на которые пока нет ответа, – например, обо всем, что касается их религии и семьи. И живы ли дед и бабушка мальчиков? А если живы, то почему они тут не бывают?..

Готовлю себе липовый чай и встаю, прислонившись к холодильнику.

– Да, с Льюисом все прошло хорошо. Он у вас такой умный и милый мальчик!

Говорю, а сама думаю: Джеймс мог бы зайти к сыну и поцеловать его на ночь.

И вдруг решаюсь:

– Моника рассказала мне историю «Библии короля Якова»; а я и не знала, что существует много версий этой священной книги. В моей-то семье все католики. Но вот интересно: в чем разница между католиками и протестантами?

Джеймс пытается сосредоточиться:

– Well… У нас, протестантов, нет посредника между верующими и Богом; мы не нуждаемся в священнике, чтобы исповедаться и просить об отпущении грехов. Человек сам, один отвечает за свои деяния перед Господом. И поскольку он должен самостоятельно оценивать свои поступки и напрямую за них отвечать, это делает его лучше. Человека спасает единственно его вера в Иисуса Христа – sola fide на латыни. И единственно благодаря милосердию Иисуса Христа – его sola gratia – человек получает прощение и ему отпускаются все грехи.

Если бы я встретила Джеймса на какой-нибудь ярмарке веры и религиозных убеждений, я бы тут же покинула стенд «католики» и перешла к протестантам.

– А ваши родители – они тоже верующие?

Это я уже залезаю в его генеалогию. В доме царит тишина. Только ночь умеет создать такое безмолвие и набросить на мир покрывало духовной близости. Оно ласково, как шелк, но я все-таки держусь настороже. Джеймс отпивает глоток джина и поправляет меня:

– Были верующими.

Из чего я заключаю, что они умерли.

– Наши родители были очень набожными людьми, – продолжает он. – И вдобавок филантропами, что высоко ценилось в нашем сообществе. Philanthropists – вам известно, кто это такие? Это люди, творящие добро. Они были всей душой преданы своей религии, помогали самым бедным жителям нашего округа, и все их очень любили.

Он рассказывает мне о своих замечательных родителях, погрузившись в воспоминания и попутно взбалтывая льдинки в своем бокале. А я спрашиваю себя: почему он сказал our parents – «наши родители»? Неужто Моника и Джеймс так слиты воедино, что родители мужа стали родителями и для его жены?! Или, может, Джеймс имел в виду своих братьев и сестер, о которых мне пока ничего не известно?