Сегодня днем Монике пришлось срочно уехать.

– Забыла о назначенной встрече! – бросила она мне, кинувшись к выходу.

Она увезла с собой Льюиса. Джеймс в городе, на работе. Я осталась одна с Саймоном – он сейчас в прекрасной, можно сказать, олимпийской форме. По субботам в резиденции царит куда более оживленная атмосфера: все дома, можно гулять, общаться с соседями. Я надеваю на малыша твидовую курточку, красный беретик и попутно чмокаю в щечку; он рад-радехонек, ему тоже не терпится погулять. Сажаю его в коляску, он берет с собой любимую игрушку – плюшевого льва, а я захватываю бутылочку с водой. На улице холодно, но солнечно. Мы встречаемся с Митчелом и Холли. Следом идет девушка, похожая на ту, чье плечо он гладил в своем саду… Их служанка? Она несет какие-то покупки и не смотрит на меня. Но тогда кто же остался с их ребенком? Эта очаровательная супружеская пара здоровается с нами, ласково улыбаясь.

– Вышли погулять? – небрежно бросает мне Холли.

– Да, вон там… – неопределенно отвечаю я.

– Ну, желаю приятной прогулки. Have fun, – говорит она и отворачивается.

Решетчатые ворота ограды раздвигаются и впускают джип – любимую машину здешних дам. Ева узнает меня и машет. А я решаю выйти из резиденции. Впервые. Испытываю приятное чувство свободы. С того дня, как я приехала сюда в «ягуаре» моего хозяина, мне еще ни разу не удалось ступить на эту дорогу, увидеть эти деревья, подышать воздухом за пределами «Хидден-Гроув». А дорога прекрасная – гладкое бетонное шоссе, вьющееся вдоль леса. К сожалению, здесь нет тротуаров и мне, пешеходу с детской коляской, нужно придумать, как передвигаться, не рискуя угодить под проходящие машины. Но тут я замечаю узенькую тропинку, бегущую между стеной и шоссе. Правда, она наполовину заросла травой и прогулка по ней, да еще с коляской, – настоящий рок-н-ролл, но здесь мы, по крайней мере, в безопасности.

Какое чудесное путешествие! Мне кажется, я могла бы шагать вот так до бесконечности, не останавливаясь; это опьяняет, и я везу коляску все быстрее и быстрее, ноги несут меня все дальше, метр за метром. Слева замечаю несколько домиков. Они совсем не походят на особняки в нашей резиденции – у каждого свое лицо, свой облик, они не копируют друг друга. Внезапно я чувствую, что мне свободно дышится. И думаю: «Тебе, голубушка, давно следовало выбраться наружу, почему ты столько времени сидела взаперти? Почему позволяла гнобить себя работой по дому и этой дурацкой, неистовой подготовкой к далекому экзамену с неизвестным исходом?! Ведь никто тебя к этому не принуждал, никто не мешал выходить из резиденции!..» Верно: никто и ничто – если не считать дикой усталости. И эта непонятная усталость ежедневно пьет мою кровь, как ненасытный зверь, терзает нервы и постепенно выкачивает из меня все силы.

А здесь, на воле, я чувствую, что каждый шаг расправляет мои легкие, освобождает меня… Но вдруг я слышу автомобильные гудки. И вижу в окне встречной машины разъяренное лицо Моники. Она тормозит рядом с нами. Злобные глаза, дикие вопли. Я не сразу понимаю, в чем дело, но, похоже, ее взбесило то, что я вывезла Саймона за пределы резиденции. Она кричит:

– WHY?! WHY?! WHY?!

Зачем я вышла за ограду? Что это на меня нашло? Почему не спросила у нее разрешения? Она наводит на меня страх. И заодно пугает Саймона, который начинает плакать… и вот тут, увидев его слезы, она умолкает. Ей не хочется пугать сына, она подбегает, опускается на колени и судорожно прижимает его к себе, бормоча: «Darling baby, любимый мой малыш!» Я ничего не понимаю в этой сцене, это же подлинное безумие! Ее сыну не грозила никакая опасность. Я ведь не везла коляску по шоссе, мы всего только выбрались за стену! Ее безумный гнев приводит меня в оторопь, я буквально теряю дар речи.

Моника прикрепляет Саймона ремнем к его автокреслицу и, схватив коляску, швыряет ее в багажник. Затем открывает заднюю дверь и, дернув подбородком, без слов приказывает мне сесть туда. Как ребенку. Меня понизили в чине. Моника ничего не говорит, замолчала наглухо. Войдя в дом, она сама кормит сына полдником, а меня взглядом выгоняет из комнаты. Я поднимаюсь к себе. На часах двадцать минут восьмого; слышу, как Джеймс возвращается с работы. Приоткрываю свою дверь, вслушиваюсь. Внизу Моника вполголоса рассказывает мужу о случившемся. Мне ясно, что я попала в тюрьму, – она, конечно, так не называется, и мне не запрещали выходить из комнаты, но, если я выйду, последует новая кара. Мне так тошно, что я начинаю грызть ногти. У меня нет сил спуститься к ужину, уложить детей спать. Лежу на кровати, застыв, в каком-то оцепенении. И чтобы развеять тоску, погружаюсь в роман «Американский психопат» – в нем все еще хуже, чем в моей жизни, и это меня слегка утешает.