Прямо здесь…

И прямо сейчас…

Нынче вечером Моника попросила меня уложить спать Льюиса – она, мол, мне доверяет. Даже разрешила помочь ему раздеться. Для меня это целое событие: здешняя жизнь так монотонна, что малейшая перемена становится праздником. Спрашиваю Льюиса, как помочь ему снять брюки. Он отвечает:

– Вы их стянете с ног, но перед этим закроете глаза.

Стесняется, бедняга! Что ж, я понимаю.

– И не забудьте держать глаза закрытыми – closed eyes!

Однако в какой-то момент брюки не поддаются; я тяну за них чуть сильнее, но боюсь сделать ему больно. Машинально открываю глаза, вижу две тонкие, бесформенные конечности, обтянутые кожей, и в тот же момент чувствую знакомый укол, на этот раз в поясницу. Невольно отшатываюсь. Его бледную анемичную кожу, редко видевшую солнце, покрывают длинные черные волоски, похожие на высохшие шерстяные нити. Он ребенок, я взрослая, мне не следовало так пугаться, но это зрелище внушает гадливость. Взгляд Льюиса полон горечи:

– Я ведь просил вас закрыть глаза!

Он явно хочет запретить мне расспрашивать его об этой мучительной немочи, которую все тут от меня скрывают. Что за болезнь так изуродовала его ноги? Лечат ли его? В будни он проводит все время в своем протестантском учебном Центре, в выходные сидит дома – так когда же им занимаются врачи? Я снова закрываю глаза и помогаю Льюису раздеться. Он говорит:

– Я могу лечь сам, спасибо!

Мне грустно слышать это: чем больше я стараюсь сблизиться с ним, тем больше он отдаляется, этот мальчик с отрешенным лицом и одеревеневшими ногами.