– Эммилу, hi! Эммилу, hello! – зовет голос из-за двери.

Это Моника. Значит, я не услышала будильник; вскакиваю, торопливо натягиваю джинсы и будничный джемпер. Придвигаю кровать к стене. Вот она я! Morning and so sorry…[26] Спускаюсь по лестнице; ноги заплетаются от усталости, каждый шаг дается с трудом. Руки онемели, не сгибаются. Я живу здесь уже семьдесят четыре дня, а значит, спускалась по этой лестнице примерно двадцать три раза в день и триста пятьдесят раз проходила мимо этой буколической картины в столовой. Morning! Моника с подчеркнутым усердием режет фрукты на дольки: я понимаю этот немой намек. При виде Джеймса у меня бурно колотится сердце: вспышками возвращается мой ночной сон – его силуэт, тепло его тела. И теперь мне очень неловко. А он так шикарно выглядит в своем черном костюме и белой рубашке от «Диора» – кому и знать название бренда, как не мне: я гладила ее уже раз пятнадцать, помню каждую складочку, каждую пуговицу, и воротник с этикеткой не составляет для меня никакой тайны. Мне чудится, что я и есть эта полоска ткани, охватывающая его шею, ласкающая прохладную, упругую мужскую кожу.

Эта мысль не доставляет мне удовольствия – напротив, вызывает тошноту; так и тянет тщательно вымыться с головы до ног. Саймон протягивает мне кусок хлеба для тоста; пока я его брала, Джеймс успел исчезнуть. Я проспала все на свете; Моника знаком велит мне одевать Саймона: она уже пошла в душ и потому не говорит, а объясняется энергичными жестами. Я увожу младшего в его комнату. Подойдя к зеркалу, он внимательно разглядывает себя. Какой забавный человечек! А я стою на коленях у него за спиной, чтобы быть одного с ним роста, и мои волосы падают ему на плечи. Он хватает одну светлую прядку, гладит ее, прикладывает к щеке. Но не улыбается, думает о чем-то своем. В комнату врывается Моника с криком: «Hurry up!»[27] Набрасывается на сына и целует его так жадно, словно не видела три недели.