Прохожу мимо кабинета Джеймса. Уже темно, все спят, нигде ни звука. Притрагиваюсь к деревянной двери, думая, что она заперта, но нет, створка поддается. Нажимаю на нее чуть сильнее… Мои пальцы уже могли бы пройти в щель; это меня возбуждает, мне хочется узнать, что там, за дверью, – расширить эту щель, помогая себе другой рукой, и заглянуть внутрь. Внезапно края щели смыкаются на моих пальцах; мне больно, я перепугана до смерти, сейчас мои кости будут раздроблены; я с трудом выдергиваю правую руку, хватаясь за нее левой, и боюсь даже взглянуть на пальцы. Убеждаюсь, что рука цела; боль прошла, но страх все еще не отпускает меня. Нужно развернуться и идти наверх, в свою комнату, но тело отказывается повиноваться, оно двигается в темноте, как автомат. Сквозь широкое окно в дальнем конце гостиной я вижу сад – там бушует гроза, ветер безжалостно гнет из стороны в сторону черные древесные стволы. У меня замирает сердце, из горла вырывается вопль.

И тут в дверном проеме внезапно возникает громадная тень; мой воспаленный мозг различает мощные руки, квадратные плечи, широко расставленные, прочно стоящие ноги. У меня нет сил шагнуть ни вперед, ни назад. Судорожно шарю по стене в поисках выключателя: мне нужен свет, я хочу видеть, я не хочу бояться, я не вынесу этого ужаса! Наконец мой палец находит тоненький стерженек; поднимаю его, но тщетно; раз за разом щелкаю им, и наконец – слава богу! – из-под абажура брызжет свет. Передо мной стоит Джеймс. Призрак – это он.

Я одновременно и перепугана, и успокоена, не знаю, что делать – плакать или смеяться… А вот Джеймс знает. Он не улыбается. Берет меня за руку, привлекает к себе, обнимает. И мой ужас растворяется в тепле его объятия, сменяясь удивлением. Он приподнимает мой подбородок. Неужели хочет поцеловать? Но нет – он отступает, жестом призывая к молчанию. И нас окутывает темнота – электричество сгинуло, Джеймс тоже. А я осталась одна, наедине со своим испугом.

Собираюсь с силами, чтобы подняться в свою комнату, – сейчас она мне кажется надежным убежищем на верхушке донжона, но путь туда нескончаем: целых два этажа, целых двадцать ступеней. Я судорожно цепляюсь за дубовые перила. Взбираюсь на второй этаж, и тут мои ноги отказываются идти дальше, а рука – которую я ни о чем не просила – отворяет дверь комнаты Саймона. Я подхожу к малышу. Он лежит на спине; я нагибаюсь к нему и вижу за его правым ушком то самое пятно – оно явно увеличилось. Осторожно прикасаюсь к нему: оно не выпуклое, просто такая вот отметина! Я отступаю на шаг и вдруг вижу, как вокруг его головки расплывается темный ореол… Что это – неужели кровь?! Пытаюсь закричать, позвать его родителей, но не могу выдавить из себя ни звука. Прикасаюсь пальцем к пятну, нюхаю его, лижу – нет, это не кровь, не такая густая жидкость, вещество скорее напоминает подцвеченную воду, акварель, краску для волос. Надо бы разбудить Саймона, но малыш так сладко спит, улыбаясь во сне и чуть похрапывая. Внезапно на мое плечо ложится чья-то рука. Я теряю силы, готова упасть в обморок, и в этот миг мне приходят на память уроки моей любимой учительницы литературы – когда-то мы изучали с ней все степени страха, отображенные в словарях, и она сказала: «Испуг – легкое чувство, страх – более сильное, а ужас – невыносим». Я тогда записала это на листке и вообразила, что все поняла. Хотя на самом деле не уразумела ровным счетом ничего. Я ощущаю у себя на затылке чье-то дыхание. За спиной у меня стоит Моргана, она прижимается подбородком к ложбинке на моей шее и шепчет мне на ухо: «А теперь пора возвращаться!»