Во всем, что от меня скрывают хозяева, чудится нечто тревожное. Хотя, может, это объясняется их тактом, желанием не смущать меня, или забывчивостью, или пренебрежением: мол, к чему ей знать то или это? Однако сомнение очень любит такие умалчивания – оно проникает в сознание, как медленно действующий яд, и остается там. Мое неведение касается буквально всего, кругом сплошные загадки. Почему у Льюиса больные ноги и ему все труднее и труднее ходить? Неужели у Моники и правда свидания с Митчелом? Куда родители увозят детей на весь день и кто ими там занимается? Как выйти из резиденции?.. Ничего этого я до сих пор не знаю. Мне так и не удалось познакомиться с девушкой-помощницей, работающей у наших соседей, как не удается и выяснить, кто те неизвестные люди, что бесшумно являются к нам раз в неделю. Я до сих пор не поняла, какую религию исповедуют мои хозяева, во что они веруют… Иногда мне на ум приходят мрачные мысли, порожденные чтением статей о всяких тайных сектах и об их свихнувшихся адептах, которые решительно порывают с обществом, чтобы всей душой отдаться своей вере – по их мнению, единственно истинной. Почему Льюис отказался читать Библию вместе со мной, что его смутило? Мало мне уборки, стирки и глажки, да еще стресса и усталости от подготовки к экзаменам, так меня еще и грызут все эти тревожные раздумья.

Моника всегда находится рядом со мной. Она нигде не работает, но нуждается в помощи по дому, по уходу за детьми – чтобы «разгрузиться», как выразился Джеймс. Разгрузиться – от чего? Я делаю в доме почти все, а она почти ничего. Слышу, как она возится в кухне, и решаю выйти из ее комнаты – хочу попытаться завязать с ней разговор. Но сперва направляюсь в «молитвенный уголок», чтобы прибрать там. Смахиваю пыль с низкого сиденья, исподтишка наблюдая оттуда за своей хозяйкой. Интересно, следит ли она за мной? Нет. В этом безмолвном доме, где музыка никогда не сотрясает воздух, я слегка передвигаю стул – может, хотя бы скрежет его ножек по кафельному полу вызовет у нее какую-нибудь реакцию?

– Эммилу, у вас тут все в порядке? – спрашивает она, заглянув в дверь.

– Да, спасибо; это место вдохновляет на размышления, – отвечаю я, указав на уголок для молитв.

– Thanks!

А я добавляю, кивнув на Библию:

– У моей бабушки дома точно такая же!

Моника хмурится, откидывает назад густую прядь: этот жест означает, что она чем-то недовольна и готовится все расставить по своим местам.

– Гмм… Точно такая же? Трудно поверить!

Она возразила слишком резко и, осознав это, добавляет, сощурившись:

– У нас единственно верная религия.

– Простите, но я всегда думала, что вера для всех одна! – говорю я с видом искреннего огорчения и неподдельной наивности.

– Эта книга называется «Библия короля Якова», Библия протестантов, перевод тысяча шестьсот четвертого года.

Она произносит это четко и раздельно, чтобы я не упустила ни слова из ее урока по истории религии. Сейчас Моника явно расположена к общению, и я спешу воспользоваться ее желанием поделиться со мной информацией:

– А почему король заказал для себя этот перевод?

– В те времена в Англии существовало несколько версий Библии, и у каждой были свои адепты, а это вело к религиозным распрям. И тогда король Яков Первый приказал сделать перевод на английский в одной-единственной версии, доступной пониманию всех его подданных, дабы покончить с религиозными разногласиями и объединить страну.

Моника говорит все это с неподдельной страстью. Для женщины-домохозяйки она хорошо образована. Многое из ее объяснений ускользает от моего понимания, но это не важно – главное, мне полегчало. Слава богу, я угодила не в секту, а к протестантам, пусть даже истово соблюдающим все каноны своей веры…