– Держите, здесь все необходимое, – говорит Моника, протягивая мне ведро с моющими средствами, тряпками и губками (одна для мебели, вторая для туалетов) и пару резиновых перчаток.

Я чувствую себя как-то странно: впервые мне предстоит заниматься уборкой у незнакомых людей, стирать пыль и жирные отпечатки с мебели, с унитазов и раковин, которыми я не пользовалась. Я не готова к этому новому ощущению – к неловкости. Мне то ли неловко убирать, то ли неловко за этих людей, которые заставляют чистить свой дом школьницу, незнакомку, которая пересекла Ла-Манш, чтобы выучить английский… Чужая грязь – противное ощущение. Отвратительное… Хотя эта семья просто-напросто стремится к чистоте в своем доме. Моника не дает мне указаний – то ли из деликатности, то ли полагая, что я и так со всем разберусь. А мне не хочется выглядеть дурочкой, которая спрашивает хозяйку, что нужно делать. Потому что я заранее знаю ответ: все.

Слышу, как хлопнула входная дверь: это ушла Моника. Я облегченно вздыхаю; мне не хотелось, чтобы меня видели за уборкой. По крайней мере, в первый же день. Мы с моей розовой губкой проходимся по кухонной мебели, сметаем крошки со стола, стираем брызги компота и прочие лужицы. Выжимаю губку в раковину. Подметаю щеткой пол – вот это легче всего: по крайней мере, ничего не нужно касаться руками. Затем смахиваю тряпкой две-три пылинки в гостиной. Открываю дверь туалета на первом этаже. Он похож на темно-зеленый кокон, здесь лежит стопка иллюстрированных журналов, посвященных дизайну дорогих загородных домов. Моя голубая губка обтирает унитаз; крышка вроде бы чистая, белая, но, подняв ее, я обнаруживаю желтые следы мочи, которая всю неделю стекала на дно. От такого зрелища меня начинает подташнивать. Я стараюсь поскорей удалить эту гадость, щедро поливая ее жавелевой водой. И только сейчас осознаю, что никогда не мыла туалет в родном доме… Похоже, у нас этим занималась мать – каждую неделю. И мне становится стыдно.

Вхожу в гостиную – это огромная комната. Уборка позволяет мне подробно обследовать ее, так что я не тороплюсь. Вчера после приезда я была так ослеплена здешними величием и роскошью, что не обратила внимания на подробности.

Помещение имеет форму буквы «Г». Выходя из кухни, видишь слева от себя просторную столовую, а справа – диван, кресла, телевизор и книжные стеллажи. Метелка для пыли ведет меня дальше, туда, где стена оканчивается проемом. А за ним я обнаруживаю ничем не украшенный закуток: голые кремовые стены, низкое кресло из темного дерева, какой-то странной формы. Я рассматриваю его, не понимая, как на него садиться. Пробую присесть, но, когда опускаюсь на плетеное сиденье, почти касающееся пола, мои колени поднимаются выше головы, а такая поза крайне неудобна. Может, на него становятся коленями, опираясь локтями на спинку? Я так и делаю и вдруг, подняв глаза, вижу перед собой, наверху, распятие из светлого, тщательно отполированного дерева, которое почти сливается со стеной. Мне чудится, что я монахиня в каком-то монастыре. Даже не смею пошевелиться. Оглядываю этот уголок: слева – деревянная скамья, на которой лежит толстенный фолиант; справа – абсолютно голая стена, которая упирается в угол. Взгляду тут не на чем задержаться, поэтому он естественно обращается к распятию.