Я приехала позавчера, так что нить, которая связывала меня с Плуэрнеком, с моим первым днем в Лондоне, с моей первой ночью и первым утром здесь, в этом доме, вот-вот оборвется.

Монике захотелось побеседовать со мной. Она уже развезла детей на машине, как и всегда по утрам. А теперь протягивает мне чашку чая и говорит:

– Мне нужно кое-что рассказать вам о Саймоне и Льюисе.

Я ужасно рада: сейчас я побольше узнаю о ее детях. Мы с ней сидим на высоких табуретах у кухонной стойки. Лицом к лицу.

– Ну, пока все в порядке? – спрашивает она.

Я что-то не услышала вопроса в ее тоне, но все-таки киваю:

– Да, все прекрасно. Perfect!

– Вот несколько советов, – говорит она. – За Саймоном нужно следить крайне внимательно; ему всего два года, он очаровательный ребенок, но очень уж подвижный, с него нельзя спускать глаз. Стоит вам отвернуться, как он может натворить бог знает что. ОК?

Она произнесла это громко и раздельно, чтобы я все поняла.

– Да, конечно, мадам. А Льюис?

– Называйте меня просто Моника, так будет приятнее.

Для кого приятнее… для меня или для моей хозяйки? Я еще не понимаю, что у нее на уме. Но держится она с уверенностью богатой дамы. И отдает распоряжения, не показывая вида, что командует.

– Льюис довольно замкнутый мальчик, робкий и, пожалуй, слишком уравновешенный для своих лет. Но он очень милый – да вы и сами в этом убедитесь. И спать ложится довольно рано: обожает читать в постели.

Мне чудится в ее взгляде легкая печаль. Странно: неужели любовь к ребенку непременно идет бок о бок с грустью, с боязнью потерять духовную близость с ним? Однако Моника уже справилась со своими эмоциями:

– Я уверена, что вы очень скоро адаптируетесь, а они… о, они будут вас обожать.

Я улыбаюсь, киваю и молчу; долго молчу, жду, когда она расскажет мне о Льюисе чуть побольше. Как мне обходиться с этим мальчиком, должна ли я заниматься им, менять ему белье, сажать в ванну? Какие предосторожности нужны в обращении с ним? Что у него за недуг? Страдает ли он от болей? Где проводит весь день? Что это за Центр, куда его возят? Чем он там занимается? Но она ничего мне не рассказывает. Как будто ее сын и не ходит с костылем. Как будто он не инвалид. Однако я молчу, уважая ее сдержанность. Она моя хозяйка, она внушает мне почтение. Ее молчание – некий барьер между нами. Моника встает. Конец беседе. Она ставит свою чашку в раковину. А я потом суну ее в посудомойку. Я поняла это немое послание.