Один санитар занимается моей изуродованной рукой. Он говорит:

– Дышите как следует, сейчас я продезинфицирую рану.

Ощущение холода парализует мои пальцы и ладонь, это такое облегчение, боль исчезает… Но уже через несколько секунд мне кажется, что моя рука горит в огне, что она поджаривается. Я вою и корчусь от боли. На меня надевают маску. «Дышите, дышите глубже». Мои глаза вдавливаются внутрь, тело переносится в параллельное пространство, где все выглядит гигантским, недосягаемым. Голоса санитаров доносятся откуда-то издалека. Я чувствую, как они теребят мою руку, копаются в ней, извлекают осколки камешков и кусочки листьев, которые попали в рану при падении. Анестезирующий газ не уменьшает боль, он только отодвигает ее, она будто парит где-то в другом месте, я никогда такого не испытывала, я больше не владею собой. Санитар снимает с меня маску и вытирает кровь с лица. Я хочу сказать им обоим: «Please, пожалуйста! Меня держат здесь взаперти, мучают! Увезите меня в больницу!» Но я не могу встретиться с ним взглядом, не могу ничего произнести: у меня точно вата во рту и губы онемели. Мне говорят: «Все будет в порядке. Отдыхайте». Медики прикидываются, будто ничего не понимают. Слово Холли весит больше слова Кристины. Это Холли помешала им отвезти меня в больницу. Мы подчиняемся богачам. Санитары продолжают давать рекомендации. Нужно каждый вечер дезинфицировать руку и делать перевязку. Ладонь изрезана, заживление тканей займет несколько недель. Я говорю им: «Я беременна! I’m pregnant!» Они не слышат.

Я поднимаю левую ногу и со всей силой пинаю одного из них. От неожиданности он ударяется головой о стенку машины. Я не хочу здесь сдохнуть. Второй тип тут же хватает меня, надевает маску на лицо, запах газа усиливается. Я не могу пошевелиться; язык отяжелел и западает внутрь. Я заперта в собственном теле.