Итак, наша краткая тема сегодня названа словами из Конституции США: «Образовать более совершенный Союз». Так образуем более совершенный Союз.
В предстоящие годы мы можем столкнуться с кровавой баней подросткового насилия, настолько чудовищной, что 1990-е покажутся нам старыми добрыми временами.
Вначале были вечеринки. Когда на улицах снова воцарилось спокойствие, повсюду: от Лайнвуда до Уоттса, от Южного Централа до Комптона, от Уиллоубрука до Инглвуда – зажглись праздничные огни. Враждующие подразделения банд объединили свои цвета, устроили совместное барбекю и преломили хлеб. Парки, некогда бывшие заповедными землями, теперь были открыты. Общественные пространства вновь стали общественными. Рэппер Кэм передал ту головокружительную и радостную атмосферу в своем эпохальном сингле Peace Treaty с качающим баслайном, взятым из песни Atomic Dog группы Parliament:
Я всегда буду это помнить
Ведь мои ниггеры попали в учебник истории
И теперь туман рассеялся
У человека в зеркале возникла власть
Сейчас или никогда
Больше, чем прежде
Черным людям нужно быть вместе[255]
Перемирие банд и восстание породили взрыв творческой энергии среди лос-анджелесской молодежи, утомленной войной. Такие рэперы, как диджей Куик, Compton’s Most Wanted и Above The Law, навели шороху в национальных чартах. Андеграунд обретал свои очертания в ожесточенной конкуренции фристайловых сайферов Good Life Café в Вестсайде благодаря межпоколенческой закваске из спокен-ворда, фри-джаза и хип-хопа парка «Леймерт» и свободным вечеринкам, проводимым группой Pharcyde в своей «усадьбе» в Хэнкок-парке. В Hip-Hop Shop на Мэлроуз-авеню собирались би-бои и би-герлы, чтобы оттачивать новые движения. Граффитчики вроде ХЕКСа и СЛИКа вошли в эпоху новых войн стилей, а некоторые из них становились частью силы, преобразующей уличную моду и графический дизайн. Ряд массовых журналов во главе с URB и Rap Sheet принялись описывать местную сцену и формулировать новую эстетику Западного побережья.
На улицах члены банды переключили свое внимание на то, чтобы обеспечить свое будущее и будущее своего города.
Казалось, все согласились с тем, что экономическое развитие является ключом к спасению Лос-Анджелеса. Второго мая мэр Брэдли назначил Питера Уберрота, ответственного за проведение Олимпиады 1984 года, руководителем частной организации Rebuild L. A.[256], созданной для привлечения инвестиций от бизнеса, правительства и социальных инвестиций. Совет директоров организации был сформирован из почти ста городских, корпоративных, голливудских и общественных деятелей, включая таких людей, как Джим Браун, Дэнни Бейквелл, Джонни Кокран, Майкл Овиц и Эдвард Джеймс Олмос.
Уберрот предполагал, что Rebuild L. A. убедит пятьсот корпораций с трех континентов инвестировать в город более миллиарда долларов [1]. Консультанты по экономическим вопросам сообщили, что для изменений во внутреннем городе необходимо привлечь шесть миллиардов долларов и создать свыше девяноста тысяч рабочих мест [2]. Однако затея с организацией обернулась полным провалом по всем параметрам. Всего через год Уберрот покинул пост руководителя, оставив дела организации в беспорядке. За следующие четыре года Rebuild L. A. удалось привлечь менее трехсот миллионов долларов. Из обещанных тридцати двух супермаркетов была построена лишь половина. В Vons Corporation пообещали выстроить два магазина, но открыли лишь один в Комптоне, остро нуждающемся в супермаркетах. К тому же его тут же продали другому владельцу. Rebuild L. A. была, по словам Майка Дэвиса, «жесточайшей из шуток» [3].
В мае 1992 года, когда было объявлено о создании Rebuild L. A., на улицах, в медиа и в высших эшелонах власти циркулировало альтернативное предложение по восстановлению Лос-Анджелеса, якобы исходившее от «Кровавых» и «Калек». Его происхождение вызывало вопросы, особенно из-за заключительных слов документа: «Выполните эти требования, и нападения на сотрудников полиции прекратятся!» Такая угроза явно не была санкционирована миротворцами и, казалось, противоречила здравому смыслу. Но детали предложения вызвали интерес и поддержку со стороны главарей многих банд.
Среди прочего план инвестиций в центральную часть города на 3,7 миллиарда долларов предусматривал строительство трех новых больниц и сорока дополнительных медицинских центров, а также создание промышленных предприятий, чтобы обеспечить жителей работой, а не выплачивать им социальное пособие. Кроме того, требовалось обеспечить районы уличным освещением и выделить 20 миллионов долларов инвестиций на бизнес-займы, обеспечить людей рабочими местами, школьников – новыми книгами и ввести программы ускоренного обучения в местных школах. Еще план предполагал создание органов общественного правопорядка, в которые должны были войти бывшие гангстеры. «Дайте нам молоток и гвозди, и мы перестроим город», – говорилось в плане.
В течение короткого периода до и после перемирия 1971 года банды Бронкса уже обращались за помощью к государству, пытаясь изменить ситуацию. Однако теперь, спустя двадцать лет, у нового поколения гангстеров не было ни программ Великого общества, ни мэра Линдсея. Инфраструктуру помощи и реабилитации заменила Бушева «тысяча светящихся точек»[257] – самодеятельность, основанная на низовом патриотизме и вере в благотворительность, теорию просачивания вниз и силу неограниченного рынка.
Надо отметить, что новому поколению обещания правительства были неинтересны. Кэм объяснил это на языке «Нации ислама»: «Поменьше дотаций от государства и побольше труда». Они понимали, что им нужно внести свою лепту в обеспечение мира, и принимали это с охотой. «Нам нужно показать людям, что мы готовы отбросить правило „око за око“, – сказал Чарльз „Кью-Боун“ Рахаль из „Калек с Файв-Дью Бродвей“. – Но мы должны сделать это сами. Всё, что нам досталось от 1960-х, испоганено: те, кто этим занимались, облажались. Мы – поколение 1990-х, и действовать должны мы» [4].
Итак, члены банд встретились с представителями КААБ, которые сразу уловили суть, но они смогли пообещать лишь несколько рабочих мест. Уже тогда Айс Ти было ясно, что это бесполезная трата времени: «Они уцепились за корейцев, потому что считали, что те идут на шаг впереди и с их помощью проще всего выстроить систему, – писал он о поджигателях и мародерах в своей книге Ледяное мнение (The Ice Opinion). – Чего они не знали, так это того, что корейцы сами были на мели» [5]. Со временем за прилавками корейских магазинов всё чаще можно было увидеть чернокожих и латиноамериканцев, но бо́льшая часть из двух тысяч предприятий, принадлежавших корейцам американского происхождения и уничтоженных в ходе беспорядков, так и не была восстановлена, а мини-маркеты и прачечные самообслуживания не могли заменить сотни тысяч рабочих мест, исчезнувших в гетто вместе с корпорациями.
Миротворцы из банд вслед за священнослужителем Фарраханом решили, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и занялись предпринимательством. Двое мужчин из «Джордан-Даунс» заключили контракт с обувной компанией Eurostar и стали продавать кроссовки под брендом Truce – «перемирие». При поддержке конгрессвумен Максин Уотерс они открыли магазин Playground, где создали общественное пространство, продавали обувь и проводили спонсорские баскетбольные игры. В течение года предприятие закрылось. Бремя ответственности за экономическое и общественное развитие, как позже скажет один из представителей обувной компании, «больше подобает президенту Соединенных Штатов, нежели продавцу обуви» [6].
Самая смелая идея принадлежала Дауду Шерриллсу, пришедшему на первое мирное собрание в мечети с предложением создать некоммерческую организацию Hands Across Watts – финансируемую правительством группу, которая должна обеспечить работой бывших членов банд и проспонсировать программы по профессиональной подготовке, уходу за детьми и рекреационные проекты. Спустя неделю после восстания, когда «Калеки» и «Кровавые» на пресс-конференции в «Джордан-Даунс» публично объявили о перемирии, Шерриллс и Тони Богард представили свой план развития, объявив сбор ста тысяч долларов на его реализацию. Корпорации не спешили завалить их деньгами, поэтому они отправились на улицы – продавать моющие средства для автомобилей, безалкогольные напитки и футболки, выпущенные в честь мирного соглашения. Организация получила федеральные, городские и частные гранты и контракты на профессиональное обучение, но через некоторое время Шерриллс ушел из-за возникших разногласий с Богардом касательно руководства Hands Across Watts.
Вскоре Богарда застрелил другой «калека из ПиДжей-Уоттса»: возможно, они не поделили прибыль от продажи партии кокаина. Эта сделка не имела отношения к делам Hands Across Watts, однако гранты, контракты и пожертвования испарились, и организация стала разваливаться. «Экономика играет важную роль в поддержании мира, – как-то сказал журналисту Богард. – Если бы у нас была промышленность и венчурный капитал, нам бы не пришлось заниматься продажей наркотиков, грабежами и разбоями. Экономика всему голова» [7]. Эти слова оказались трагической эпитафией.
Три из четырех магазинчиков на углу Флоренс-авеню и Нормандия-авеню по-прежнему представляли собой обугленные руины. Уцелела лишь лавка Tom’s Liquors. За углом висели билборды – один рекламировал телевизионное шоу талантов Star Search, а другой спрашивал: «Ищете новую карьеру? Присоединяйтесь к полиции Лос-Анджелеса. Зарабатывайте от $34 000 до $43 000 в год» [8].
«Нам тогда много чего наобещали, – говорит Дауд Шерриллс. – Никто не вложил в мирное движение миллиард, поэтому сегодня мы имеем то, что имеем».
Однако, несмотря ни на что, перемирие между бандами, заключенное в Уоттсе, стало распространяться среди банд остальных районов Лос-Анджелеса. В течение нескольких недель после восстания число убийств и нападений банд резко снизилось и осталось на этом уровне.
Полиция была настроена скептически. «Меня беспокоят истинные мотивы банд, почему они пошли на этот мир, – поделился один из полицейских. – Чтобы успешнее биться с нами? Чтобы было легче торговать наркотиками? Может, чтобы сделать что-то путное в своих кварталах? На последнее я бы не поставил, ведь у банд менталитет преступников» [9].
Миротворцы пришли к выводу, что полиция активно пытается подорвать перемирие. Спустя считаные часы после того, как Национальная гвардия покинула город, в газетах сообщили о листовках: «Всем калекам и кровавым: Давайте объединимся [sic!] и не будем [sic!] устраивать разборки, и пусть это будет нашим черным подарком для маленькой черной девочки и нашего брата Родни Кинга. Глаз за глаз и зуб за зуб. Если полиция Лос-Анджелеса хоть пальцем тронет черного, мы убьем двух копов в ответ. Пау. Пау. Пау». С этого момента риторика, направленная против банд, усилилась. Офис шерифа опубликовал разведывательный инструктаж по бандам, в котором говорилось, что черные мусульмане организовали банды для мародерства и поджогов, и предупредил, что «Калеки» и «Кровавые» готовят нападения на полицейские участки. Майк Дэвис усмехнулся: «Прямо как в фильме Нападение на 13-й участок» [10].
Была ли это кампания по дезинформации? Двадцать второго мая в вечерних новостях на канале CBS был показан дикий сюжет, в котором утверждалось, что члены банд обменивают наркотики на оружие из арсеналов местных военных баз [11]. Никаких арестов в связи с предполагаемой сделкой совершено не было, и история заглохла. Однако на следующий день в The Washington Post появилось сообщение о краже четырех тысяч единиц оружия, которое предположительно оказалось в руках членов банд. Двадцать седьмого мая покидавший свой пост шеф полиции Дерил Гейтс пришел на шоу Ларри Кинга на канале CNN. «Знаете, я хотел бы посмотреть на мирный город, на мир между бандами, – рассуждал он. – Но я не думаю, что это случится. Я не верю, что эти люди обладают нужными качествами: они неспособны прекратить дрязги между бандами или добиться мира каким-либо другим способом» [12].
Гейтс противоречил по крайней мере одному из своих офицеров на местах. Командир Мэтью Хант, заместитель начальника полиции Южного Лос-Анджелеса, признался полицейской комиссии: «Нет никаких сомнений в том, что количество насильственных преступлений уменьшилось. Местные жители говорят, что уже несколько недель не слышали ни одного выстрела. Они в восторге» [13].
Однако миротворцам стало очевидно, что полиция Лос-Анджелеса старается помешать проведению мирных собраний и вечеринок. На некоторые мероприятия копы заявлялись в большом количестве, но не создавали проблем, тогда в других случаях они силой прерывали собрания. Конгрессвумен Уотерс и член городского совета Марк Ридли-Томас лично прибыли в Уоттс, чтобы вмешаться в действия полиции, которая начала преследовать членов банд, возвращавшихся с мирного митинга.
Полицейские вертолеты и отряды по борьбе с беспорядками налетели на «Империал-Кортс», чтобы сорвать барбекю, устроенное в честь перемирия. Когда копы пришли с той же целью в «Джордан-Даунс», местные, объединившись с членами банд, отправили тридцать офицеров полиции на больничные койки. Используя это столкновение в качестве предлога, полиция Лос-Анджелеса создала особую «оперативную группу по борьбе с преступностью», переведя сорок полицейских из долины Сан-Фернандо и из Вестсайда в Южное бюро [14]. Затем ФБР усилило свой офис в Лос-Анджелесе и перевело туда еще двадцать шесть агентов, а местное отделение АТО[258] пополнили десять человек. Федералы говорили о расширении своего штата как о крупнейшем за всё время войны с бандами и пообещали использовать закон о рэкете, чтобы прижать главарей группировок.
В августе с улиц исчез Девэйн Холмс, двоюродный брат Генри Пеко, один из архитекторов мира между бандами: его арестовали и приговорили к семи годам тюрьмы за ограбление на десять долларов, которое, как настаивали общественные активисты и политики вроде бывшего губернатора Джерри Брауна, он не совершал. Лидеры сообщества стали задаваться вопросом: может быть, дело всё же в политике?
Писатель Луис Родригез и миротворцы Кле «Боун» Слоан из Athens Park Bloods и Кершаун «Лил Монстр» Скотт из «Калек-гангстеров 83» написали в Los Angeles Times: «Полиция Лос-Анджелеса сообщила в СМИ, что банды собираются напасть на полицейских и даже устроить засаду. Однако с двадцать девятого апреля, дня оглашения приговора по делу об избиении Кинга, ни один офицер полиции в Южном Централе не был убит и не получил серьезных травм» [15].
«Только мы остыли и расслабились, как копы тут же захотели на нас напасть, – сказал в интервью Скотт. – Ну разве это не иронично?»
Фаррахан высказался об этом более прямо: «Вы спросите, зачем плести очевидный заговор по уничтожению молодежи? Я отвечу: в 1992 году наша бесстрашная чернокожая молодежь стала готова идти к освобождению» [16].
После бунтов поколение, выросшее в гетто, до которых властям не было дела, столкнулось с резкими переменами: на смену политике игнорирования пришла политика сдерживания.
На заре формирования американской системы ювенальной юстиции ее доктрина гласила, что юношеская неосмотрительность может быть скорректирована надлежащей реабилитацией. Система ювенальной юстиции создавалась не только для того, чтобы спасать, – наказывать она была призвана не меньше. Благодушный и, по существу, патерналистский взгляд на то, как государство должно относиться к своей молодежи, с приходом поколения бумеров сменился более либеральным и снисходительным подходом.
К концу 1980-х наметился обратный процесс, который только усилился после бунтов. Сорок восемь штатов ужесточили ответственность за преступления несовершеннолетних. А в сорока одном штате прокурорам стало проще судить несовершеннолетних в возрасте двенадцати лет как взрослых. Во многих штатах рассматривалась возможность применения смертной казни в отношении тринадцатилетних правонарушителей. Молодежь была слишком юной для тусовок, но уже достаточно взрослой, чтобы предстать перед судом.
Социальный эколог Майк Малес объяснял природу такой реакции:
По данным Бюро переписи населения восемьдесят процентов взрослых американцев старше сорока лет – это белые европейского происхождения (евро-белые). Тридцать пять процентов детей и молодежи до восемнадцати лет не являются белыми или же имеют латиноамериканское происхождение, и их количество удвоилось с 1970 года. В большинстве крупных городов Америки взрослые белые управляют небелыми детьми. В Калифорнии две трети взрослых – евро-белые, в то время как три пятых молодежи – небелые либо латиноамериканцы [17].
Восстание в Лос-Анджелесе драматически продемонстрировало эти абстракции, укрепив страх «побурения» нации и вызвав массовую политическую и культурную реакции. Война с бандами переросла в то, что молодежные активисты стали называть Войной с молодежью.
Войну с бандами спровоцировало убийство Карен Тосимы в 1988 году. В тот год губернатор Калифорнии Джордж Дьюкмеджян подписал закон «О пресечении и предотвращении уличного терроризма» (Street Terrorism Enforcement and Prevention Act, STEP), криминализирующий деятельность уличных банд в самой широкой юридической трактовке за всю историю. В отношении правонарушений, связанных с бандами, наказания были ужесточены; также были созданы новые категории преступлений, связанных с бандами. Согласно STEP, за одно только членство в банде можно было получить срок до трех лет в федеральной тюрьме. К концу девяностых большинство крупных городов и по меньшей мере девятнадцать штатов приняли законы, похожие на STEP, за исполнением которых следили новообразованные подразделения по борьбе с бандами.
Попытка закрепить в правовом поле строгое определение членства в банде (наличие юридической трактовки подстегивало пополнение баз данных по бандам) стала одним из наиболее серьезных следствий принятия STEP. В 1987 году Сеть межведомственной связи правоохранительных органов и Департамент шерифа округа Лос-Анджелес приступили к разработке большой базы данных – «Системы отчетности, оценки и отслеживания банд» (Gang Reporting, Evaluation, and Tracking System (GREAT), предназначенной для сбора, хранения и анализа личной информации о подозреваемых членах банд. Ее создание, а также внедрение по всей стране законов в духе STEP побудили министерство юстиции и ФБР финансировать национальные базы данных.
Базы данных составляли беспорядочно, зачастую имена «подозреваемых» появлялись там еще до всякого преступления. Никакого универсального стандарта не существовало. Многие попадали в базу при аресте, даже если им не предъявляли никаких обвинений, а кто-то мог числиться в списках, даже не проходя по «профилю члена банды». Попытка STEP определить этот профиль породила множество местных вариаций. К 1999 году, чтобы считаться «членом банды», как минимум в пяти штатах было достаточно носить мешковатые джинсы или состоять в родстве с другим подозреваемым в принадлежности к банде. Злоупотреблениям не было конца.
В 1992 году общественная организация из Денвера «Действие по улучшению сообщества» (Action for a Better Community, ABC) выступила с протестом против несправедливого внесения в базы тысяч имен ни в чем не повинных молодых цветных. Завершившееся через год расследование показало, что в базу данных попали восемьдесят процентов от всех цветных молодых людей, живущих в Денвере. Внесение в базу данных не было нейтральным событием. Глория Йеллоухорс, организатор ABC, рассказывает: «Работодатели могли позвонить и проверить, находится ли молодой человек в списке». После встречи с активистами ABC полиция тихо, без огласки изменила свои протоколы.
Однако в считаных минутах езды от центра Денвера, в пригороде Орора, местная полиция по-прежнему делала заключение о принадлежности человека к банде по любому из следующих признаков: «сленг», «одежда специфического цвета», «пейджеры», «стрижка» или «ювелирные украшения». Почти восемьдесят процентов базы данных в Ороре составляли афроамериканцы. Один активист сказал: «Они могли бы просто назвать его „черным списком“».
В округе Ориндж, штат Калифорния, цветная молодежь составляла менее пятидесяти процентов населения. Девяносто два процента из них числились в базе данных – преимущественно латиноамериканцы и азиаты. «Ярлык „банда“ полностью зависел от расы, – говорит Джон Крю из калифорнийского отделения Американского союза гражданских свобод. – По правде говоря, мы верим, что эта тактика не распространилась бы столь широко и не стала бы руководством к действию для правоохранительных органов, если бы она не применялась почти исключительно к цветным людям».
Резкое разрастание баз данных совпало с появлением законов о зачистках, которые могли включать в себя введение комендантского часа, запрет на праздношатание и круизинг (катание по району на машине без определенной цели). Эти меры распространялись всё шире по мере того, как местные муниципалитеты искали способы ограничить передвижение молодежи в общественных местах.
В течение десяти лет до запрета круизинга бульвары и жилые кварталы по пятницам и субботам превращались в уличные сцены – трафик уступал место круизингу и вечеринкам. В Лос-Анджелесе запрет на круизинг уничтожил сцены Истсайда, Вествуда, даунтауна и бульвара Креншоу. В 1996 году в Атланте возмущение белых домовладельцев ежегодным городским фестивалем «Фрикник» привело к запрету круизинга и положило конец одной из крупнейших площадок для собраний чернокожих.
Между 1988 и 1997 годами количество арестов за нарушение комендантского часа удвоилось по всей стране, а в Калифорнии их стало больше в четыре раза. В штате Вашингтон местный закон о комендантском часе предполагал наказание не только для детей, но и для их родителей. Ограничение гражданских свобод было столь возмутительным, что закон был объявлен неконституционным. В основном страдало цветное население: в калифорнийском округе Вентура латиноамериканская и чернокожая молодежь подвергалась арестам в семь раз чаще, чем белая. В Новом Орлеане черных арестовывали в девятнадцать раз чаще, чем белых. Однако все эти законы – к примеру, детройтский, вводивший строгое наказание за несоблюдение комендантского часа по будням, – не остановили рост преступности, а лишь забили базы участников банд ложными данными.
В середине 1980-х действовали постановления, запрещающие брейк-данс и громкое прослушивание музыки на бумбоксах, но охранительные законы 1990-х отличала новая логика исключения молодежи (в особенности цветной) из общественных пространств. На улицах больше не было не то что бумбоксов, мешковатых джинсов, уличных танцев или публичных проявлений эмоций – больше не было молодых людей. Молодежь сама по себе была криминализована. Наиболее экстремально эта логика проявила себя в Лос-Анджелесе и Чикаго.
В Лос-Анджелесе городской прокурор Джеймс К. Хан первым применил стратегию судебного запрета, когда добился от суда ордера против «Калек-гангстеров Плейбоя» из Западного Лос-Анджелеса. В судебном запрете были перечислены десятки предполагаемых членов группировки, и в пределах двадцати шести кварталов им запрещалось тусоваться вместе, разговаривать на улице и находиться в общественном месте более пяти минут. По сути, судебные запреты на действия банд лишали их предполагаемых членов свободы передвижения в их собственном районе и без надобности отправляли их в тюрьму. Такая тактика оказалась столь политически популярной, что принесла миллионы долларов в бюджеты штата и города. Однако исследование достигнутого эффекта, проведенное Американским союзом защиты гражданских свобод, показало, что насильственные преступления на территориях, где действовали судебные запреты, не прекратились: вероятно, члены банд попросту переходили в другие районы [18]. Тем не менее тактика судебных запретов продолжала распространяться по стране с подачи политиков – бескомпромиссных борцов с преступностью и молодежью.
В конце 1980-х в Чикаго нарастала истерия по поводу цветной молодежи. Судебный запрет круизинга, введенный для юго-западной части города, стал примером для местных властей, и вскоре подобные меры уже были нормой для пригородов и даже для районов вокруг Чикаго. В 1992 году стратегия зачистки в Чикаго увенчалась самым широким запретом праздношатания в стране: инициаторы закона разработали его с опорой на лос-анджелесский опыт.
Хоть запрет и был представлен как инициатива по борьбе с бандами, эксперты-правоведы сравнивали его с законами Джима Кроу, принятыми на Юге по ограничению досуга чернокожих. Теперь запрещалось просто стоять на улице рядом с человеком, которого коп «обоснованно считал» состоящим в банде. В соответствии с принятым постановлением всего за два года были арестованы сорок пять тысяч молодых чикагцев – по большей части черных и латиноамериканцев. Лишь малой части из них были предъявлены обвинения в настоящих преступлениях. База данных по бандам округа Кук вскоре «почернела» более чем на две трети.
«Они арестовывали множество невиновных людей, – рассказал активист Молодежной организации юго-запада Чикаго Джереми Лахуд, отметивший, что закон полностью исказил все приоритеты полиции. – Этот закон мешает полиции выполнять настоящую работу и подталкивает к тому, чтобы попросту зачищать улицы от молодежи». Закон столь явно пренебрегал основными свободами, что в 1999 году консервативный Верховный суд США объявил его неконституционным.
Расовые последствия всех этих законов о зачистке были односторонними. В то время как белые молодые люди составляли семьдесят девять процентов от всех арестованных несовершеннолетних в стране, шестьдесят два процента оказавшихся в местах содержания под стражей для несовершеннолетних были цветными. За одни и те же правонарушения латиноамериканцы и коренные американцы подвергались заключению в два с половиной раза чаще, чем белые, а черные – в пять раз чаще [19].
Политика сдерживания двигалась дальше: теперь в ее прицеле оказались избирательные участки.
В 1993 году штат Вашингтон первым в стране принял закон трех ошибок, установивший пожизненное заключение без права на досрочное освобождение для осужденных за три тяжких преступления. Несмотря на то, что уровень преступности был ниже, чем в 1980 году, в 1994 году избиратели Калифорнии проголосовали за Предложение № 184, гораздо более суровое, чем закон трех ошибок [20]. В результате пожизненные сроки за ненасильственные преступления получили тысячи человек [21].
Правые антимиграционные идеологи также настаивали на принятии Предложения № 187, которое инициировало запрет на все государственные услуги: здравоохранение, социальные услуги и образование – для иммигрантов без документов. Усиливая образ молодых мародеров-латиноамериканцев, правые заявили, что инициатива «Спасем наше государство» призвана устранить стимулы для нелегальной иммиграции. На самом деле эта инициатива должна была лишить тысячи людей базовых социальных услуг и выгнать многих детей из государственных школ. Хотя инициатива была одобрена, она так и не была воплощена в жизнь, и в конце концов ее признали неконституционной.
В 1994 году член попечительского совета Калифорнийского университета, чернокожий республиканец Уорд Коннерли, начал настаивать на отмене позитивной дискриминации в девяти университетских кампусах. Калифорнийский университет был мишенью для правых – одним из самых расово разнообразных и элитных государственных университетов страны. Двадцатого июля 1995 года Коннерли и губернатор Пит Уилсон объединились, чтобы лоббировать в попечительском совете отмену расовых квот на набор студентов и сотрудников университета. На следующий год разработанное Коннерли Предложение № 209, отменяющее позитивную дискриминацию в правительственных учреждениях Калифорнии, было принято электоратом. Девяносто шестой год также стал первым годом в истории штата, когда траты на тюрьмы и исправительные учреждения превысили траты на высшее образование.
К 1998 году запрет позитивной дискриминации дал свои плоды: общее число чернокожих и латиноамериканских первокурсников, поступивших в университеты по квотам, сократилось на десять процентов, а в Беркли – более чем на пятьдесят процентов. К концу десятилетия, по оценкам Института политики правосудия, около пятидесяти тысяч чернокожих мужчин находились в калифорнийских тюрьмах, а шестьдесят тысяч – в университетах Калифорнии. По всей стране восемьсот тысяч черных мужчин сидели в тюрьмах, а шестьсот тысяч учились в колледжах [22].
Помощник директора проекта «Приговор» Марк Мауэр рассказывает такую историю: вскоре после того как президент Клинтон вступил в должность, он предложил пакет социальной поддержки на тридцать миллиардов долларов, включая расходы на создание рабочих мест и инвестиции в экономическое развитие американских городов. Конгресс сократил предложенный бюджет до пяти миллиардов долларов, урезав в первую очередь пособия по безработице. В следующем году в Конгрессе протолкнули собственное предложение по предупреждению преступности на тридцать миллиардов долларов; теперь смертной казнью каралось еще шестьдесят видов преступлений, восемь миллиардов долларов выделялось на строительство тюрем, а закон трех ошибок получил федеральное значение [23]. Клинтон, конечно же, подписал это предложение.
Отец теории разбитых окон, криминолог из Гарварда Джеймс К. Уилсон, рассказывал совсем другую историю:
Между тем прямо за горизонтом скрывается туча, которую скоро пригонит к нам ветер. Население снова начнет молодеть. К концу этого десятилетия людей в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет станет на миллион больше, чем сейчас… Половина от этого добавившегося миллиона – мужчины. Шесть процентов из них станут высококвалифицированными преступниками-рецидивистами – у нас станет на тридцать тысяч молодых грабителей, убийц и воров больше, чем сейчас. Готовьтесь [24].
Неприкрытый страх перед неминуемыми расовыми сдвигами и сменой поколений, возникший после беспорядков, оформился в еще более безумную консервативную псевдотеорию – идеологию, призванную и дальше вести войну с молодежью.
Правда заключалась в том, что подростковое насилие уже пошло на спад. В период с 1993 по 1997 год доля арестов за убийства по стране снизилась на сорок процентов. В 1998 году Калифорния сообщила о минимальном с 1966 года числе задержаний несовершеннолетних, совершивших уголовные преступления. Национальный уровень преступности был самым низким с середины 1970-х годов. Однако страхи оказались сильнее фактов. Как будто поколение, придумавшее афоризм «Никогда не доверяй никому старше тридцати»[259], теперь не могло доверять никому моложе тридцати.
Заявление сестры Соулджи больше не казалась преувеличением: «Между нами война!»
На протяжении 1980-х культурные консерваторы нападали на что угодно – от государственного финансирования трансгрессивного искусства до мультикультурных и инклюзивных инициатив университетов. Однако именно рэп-музыка соединяла в себе главные жупелы консерватизма – расу, поколение и поп-культуру. Нападки на хип-хоп позволяли консерваторам уйти от абстрактных дебатов в конгрессе и на университетских кафедрах и внедрить повестку культурной войны в медиа.
В 1985 году Типпер Гор, жена сенатора от Демократической партии штата Теннесси и будущего кандидата в президенты Эла Гора, вместе с тремя другими вашингтонскими женами основала Родительский центр музыкальных ресурсов (Parents Music Resource Center, PMRC) для борьбы с текстами откровенно сексуального характера. Озарение посетило Гор, когда она услышала, как ее дочь Каренна слушает в своей спальне песню Принса Darling Nikki. Цитируя песни Twisted Sister, Синди Лопер, Дэвида Ли Рота и Мадонны, PMRC удалось принудить индустрию звукозаписи наклеивать предупреждающий стикер родительского контроля на записи, содержащие нецензурную брань.
Поначалу основную часть гнева культурных консерваторов вызывали «сатанинские» исполнители хеви-метала, но после столкновения NWA c ФБР Гор и культурные консерваторы переключили свое внимание на рэп-музыку. В 1990 году Гор написала статью в The Washington Post, в которой разносила Айс Ти за альбом, по иронии судьбы названный Freedom of Speech… Just Watch What You Say[260]: «Хотим ли мы, чтобы [наши дети] называли себя и друг друга „ниггерами“? Хотим ли мы, чтобы наши дочери считали себя „суками“, которых унижают? Хотим ли мы, чтобы наши сыновья измеряли успех в золотых пушках и цепях?» [25]
Возникла целая сеть христианских фундаменталистских групп по борьбе с рэпом, которые стали давить на администрацию Буша, на федеральных и местных политиков, чтобы те запретили такие рэп-группы, как 2 Live Crew. Кампанию возглавил адвокат из Флориды с незадавшейся политической карьерой Джек Томпсон, который отправлял сотни писем в департаменты шерифов и политикам, призывая их присоединиться к борьбе с рэпом. «Я считаю, что идет культурная гражданская война, – сказал Томпсон, – и в ней я обычный солдат» [26].
В 1990 году Томпсон в ходе кампании против альбома As Nasty As They Wanna Be группы 2 Live Crew добился запрета записи на территории от округа Бровард Флориды до Онтарио на границе с Канадой. Десятки сотрудников музыкальных магазинов были оштрафованы или арестованы за продажу записи несовершеннолетним. В ходе тяжелой предвыборной гонки консервативный губернатор Флориды Боб Мартинез осудил альбом, желая повысить свои шансы на переизбрание. По всей видимости, рэперы в золотых цепях оказались лучшей мишенью, чем рокеры, откусывающие головы голубям. Фрэнк Заппа, один из первых оппонентов PMRC, сказал в интервью The Source: «Метания с расистским душком от метала к рэпу выглядят слегка подозрительно. Сатанизм не сработал: видимо, дела дьявола волнуют не всю страну, а лишь определенную ее часть» [27].
Позже судья из Флориды признал альбом 2 Live Crew непристойным и фактически запретил его. Однако 7 мая 1992 года федеральный апелляционный суд в Атланте отменил это решение, и Верховный суд оставил его в силе. «Далее они возьмутся за мейджоры, – предсказывал Кэмпбелл в разгар споров. – Когда цензоры закончат с нами, они придут за ними».
Как показали президентские выборы 1992 года, слова Кэмпбелла оказались пророческими. Пока демократ Билл Клинтон и действующий президент Джордж Буш формально утверждали свои кандидатуры на праймериз, техасский миллиардер Росс Перо, вклинившийся в предвыборную гонку, угрожал нарушить привычные политические расчеты. Кандидатура Перо выглядела особенно привлекательной для «колеблющихся» избирателей среднего возраста из высшего среднего класса, живущих в пригородах и за городом, – представителей так называемого центра, чьих голосов отчаянно добивались обе партии. Ключом к победе на выборах могло стать умелое использование расовых и поколенческих страхов. Спустя месяц после победы 2 Live Crew на мушку взяли двух рэперов: Сестру Соулджу и Айс Ти.
Молодая чернокожая активистка Лиза Уильямсон взяла имя Сестра Соулджа в 1990 году, когда присоединилась к Public Enemy. В конце 1980-х – тогда она была организатором Национального африканского союза молодежи и Студенческого союза – Лиза уже работала вместе с крю. После того как Грифф покинул Public Enemy, она стала сестрой по обучению / директором по отношениям. «Рэп – это мотор, продвигающий черную сознательность в массы, – говорит она – Листовками пожар не потушишь» [28].
После появления в альбомах Терминатора Икс и Public Enemy она работала с Эриком «Вьетнамом» Сэдлером над собственным альбомом 360 Degrees of Power. Вышедший в марте, он пользовался большим успехом. Соулджа была гораздо более сильным полемистом, нежели рэпером. Весь ее график был расписан под интервью и лекции. Через несколько дней после восстания на страницах The Washington Post она дала интервью Дэвиду Миллсу, приехавшему в даунтаун.
Миллс провоцировал ее и пытался узнать ее мнение по поводу беспорядков; он спросил, считает ли она насилие по отношению к Реджинальду Дэнни «мудрым, взвешенным решением». «Сочувствие Соулджи к бунтующим дошло до пугающих крайностей», – писал он. Далее следовала цитата из ее высказывания:
Я хочу сказать, если уж черные ежедневно убивают других черных, то почему бы не выделить неделю и не убивать белых? Понимаете, о чем я? Скажем прямо: белым, нынешнему правительству и прежнему мэру было хорошо известно, что из-за насилия банд в Лос-Анджелесе каждый день умирают черные люди. Соответственно, если для члена банды убийство – обычное дело, то почему бы ему не убить белого? Или вы думаете, что кто-то считает, что белые люди меньше заслуживают смерти, когда убивают себе подобных?
Как сказала Соулджа в передаче Sunday Today, «к сожалению для белых, они считают нормальным, что наши, а не их дети умирают и что наши мужчины сидят в тюрьме» [29].
Тринадцатого июня в гостях у Джесси Джексона на политическом съезде Радужной коалиции Билл Клинтон с отвращением зачитал слова Соулджи. Накануне вечером Соулджа приняла участие в панельной дискуссии съезда, посвященной проблемам молодежи, и советники Клинтона посчитали, что ему выпала идеальная возможность дистанцироваться от избирательных округов Джексона и снискать расположение избирателей Перо. Клинтон обратился к ошеломленной толпе:
Просто послушайте, что она сказала в интервью The Washington Post около месяца назад, я цитирую: «Если уж черные ежедневно убивают других черных, то почему бы им не выделить неделю и не убивать белых? Соответственно, если для члена банды убийство – обычное дело, то почему бы ему не убить белого?»
Я знаю, что она молода, но она оказывает огромное влияние на многих, и когда вслед за ней люди произносят такое – если поменять слова «белый» и «черный» местами, – можно подумать, что это слова из речи Дэвида Дюка[261] [30].
Соулджа раскритиковала Клинтона за то, что тот выдернул ее слова из контекста. Она сказала, что никогда не выступала за насилие по отношению к белым. Она пыталась объяснить образ мысли тех, кто совершал подобные действия. Клинтон, по ее словам, пытался сделать из нее «Вилли Хортона[262], главную тему президентской кампании, черного монстра, который должен напугать белого избирателя» [31]. Джексон и другие чернокожие лидеры были возмущены хорошо поставленной, громкой дискредитацией Клинтоном черных из «десяти процентов». «Она представляет чувства и надежды целого поколения людей, – сказал Джексон о Соулдже после выступления Клинтона. – Ее следует простить» [32].
Но прощения не последовало. Вместо этого политические эксперты осыпали похвалами Клинтона. Журналистка The New York Times Гвен Ифилл написала: «Нет никаких сомнений в том, что кампании Клинтона сыграло на руку то, как обернулся инцидент с Сестрой Соулджей. В будущем этот кейс может стать рабочей схемой по спасению затухающих предвыборных кампаний» [33].
На той же неделе Национальная стрелковая ассоциация и полицейские организации предоставили республиканцам возможность поднять свой снижающийся рейтинг. Десятого и одиннадцатого июня на пресс-конференциях, прошедших от Мэриленда до Техаса, Ассоциация и представители полиции призвали к бойкоту медиахолдинга Time Warner. Дело было в выпущенной на Sire Records (лейбле Time Warner) песне Cop Killer черной хеви-метал-группы Body Count, возглавляемой Айс Ти.
В Остине правоохранительные органы настаивали на закрытии «Шести флагов над Техасом», парка аттракционов, принадлежащего Time Warner. В Хьюстоне Ассоциация полицейских потребовала от городского совета запретить продление контракта с Time Warner Cable. В течение недели Братский орден полиции, Национальная ассоциация начальников полиции и губернатор Алабамы присоединились к бойкоту компании.
«Люди, которые раскатывают на авто ночи напролет, употребляют крэк и слушают рэп-музыку, рассказывающую об убийствах копов, – это только подстегивает их, – сказал президент Братского ордена Пол Тейлор. – Что бы вам ни говорили, такая музыка опасна» [34].
Вице-президент Дэн Куэйл раскритиковал руководителей Time Warner, назвав их «культурной элитой», которая заботится не столько о семейных ценностях, сколько о своих барышах. На съезде Национальной ассоциации ведущих ток-шоу на радио он спросил под бурные аплодисменты: «Ну и где же тут корпоративная ответственность?» [35] Эта фраза произвела такой эффект, что Куэйл стал использовать ее постоянно. В одной из речей Куэйл даже заявил, что его оппонент-демократ Клинтон оказался прав в своей критике Сестры Соулджи [36]. Дабы не отставать, Оливер Норт[263] нанял Джека Томпсона[264], чтобы тот вел кампанию против Time Warner от лица Альянса свободы – организации Норта, а президент Буш сообщил репортерам, что считает песню Cop Killer «тошнотворной». Никто не протестовал столь же страстно против второй части «Терминатора», в которой герой республиканца Арнольда Шварценеггера убивал копов в промышленных масштабах, как Норт.
В этом шуме все полностью проигнорировали заявление от Национальной ассоциации чернокожих полицейских, представляющей интересы тридцати пяти тысяч черных полицейских, которая осудила бойкот Time Warner и запрет песни. «Эта песня – не призыв к убийствам, а протестный рэп. Айс Ти не просто выдумывает, – сказал директор ассоциации Рональд Хэмптон. – К тому же не существует статистики, подкрепляющей утверждение, что музыка может подтолкнуть к насилию» [37].
Отношение культурных консерваторов к песне Cop Killer противоречило их же критике университетских правил, ограничивающих дискриминационные высказывания: дескать, эти кодексы сдерживают свободный поток идей и подчиняют дискурс требованиям «политкорректности». Однако споры вокруг Cop Killer показали, что консерваторы не гнушаются интеллектуальной нечестности, если та помогает продвигать их повестку. В конце июня по требованию шерифа из Флориды Джона Макдугалла главный прокурор штата начал проверку высказываний Айс Ти, «дегуманизирующих» сотрудников полиции, чтобы привлечь рэпера к ответственности по закону Флориды о преступлениях на почве ненависти.
Почему правоохранительные органы и представители правого крыла так страстно стремились запретить одну песню из сайд-проекта в стиле хеви-метал одного рэпера? Разгадка кроется в вышедшем в разгар дебатов о Cop Killer докладе Amnesty International[265] о полицейской жестокости в Лос-Анджелесе. Правозащитники прибыли в город после избиения Родни Кинга, чтобы понаблюдать за действиями полиции. В ходе расследования, продлившегося год, они обнаружили, что поведение полиции и шерифов с безобидными подозреваемыми иногда «было тождественно пыткам или жестокому, бесчеловечному и унижающему достоинство обращению». Жестокость полиции, по словам генерального секретаря Amnesty International Иэна Мартина, «стоит в одном ряду с нынешними скандальными примерами нарушения прав человека в США, подрывающими международное доверие к США в области защиты прав человека» [38].
После избиения Родни Кинга в марте 1991 года общественность сотрясали громкие призывы к проведению полицейской реформы. Отчет Amnesty International отразил тот факт, что Лос-Анджелес стал глобальным символом системного краха расовой и молодежной политики американских правоохранительных органов. Создавалось впечатление, что мобилизованные полицейские объединения увидели в Cop Killer возможность обратить вспять нежелательное расследование собственных преступлений. В этом смысле культурная война была стратегической диверсией.
Шестнадцатого июля Чарльтон Хестон явился на собрание акционеров Time Warner, где весьма искусно устроил целое представление. Голосом Моисея он осудил руководителей Time Warner за то, что те предпочли жадность ответственности, и приступил к драматическому чтению текста KKK Bitch – песни, в которой герой Айса Ти представляет грубый секс с дочерью Великого Волшебника (главы ку-клукс-клана) и двумя двенадцатилетними племянницами Типпер Гор. Затем он переключился на Cop Killer. Хестон задал риторический вопрос: «Если бы эта песня называлась „Убийца пидорасов“ или же в ней пелось: „Сдохни, сдохни, сдохни, жид, сдохни“, вы бы тоже ее продавали?» [39] На улице полицейские ходили с плакатами «TIME WARNER СТАВИТ ДОХОДЫ ВЫШЕ ЖИЗНЕЙ ПОЛИЦЕЙСКИХ» и «МЕДИАМАГНАТЫ-УБИЙЦЫ», скандируя: «Запретить рэп! Это дерьмо!»
Тысячи музыкальных магазинов изъяли альбом Body Count из продажи, причем многие сделали это по требованию генерального прокурора штата Калифорния Дэна Лунгрена. Пенсионный фонд Филадельфии проголосовал за продажу акций Time Warner на миллионы долларов. Высокопоставленные республиканцы обвинили Клинтона в получении политических выгод от всей истории с Time Warner. Когда Body Count выступали в Голливуде, один из фанатов отметил: «Здесь больше копов, чем на углу Флоренс-авеню и Нормандия-авеню» [40].
Двадцать восьмого июля Айс Ти созвал пресс-конференцию. Прежде чем выступить, он показал получасовой ролик о партии «Черные пантеры». «Одна из главных проблем журналистов в том, что они не имеют ни малейшего представления о том, о чем я говорю», – сказал Айс Ти. Затем он объявил, что убирает скандальную песню из альбома, чтобы исполнять ее бесплатно на своих концертах. Он сказал, что для него дело никогда не заключалось в деньгах: «Эта песня о гневе, о сообществе и о том, как люди становятся такими. Это не призыв к убийству полицейских» [41].
«Полиция посылает сигнал всем прочим компаниям звукозаписи, – добавил он, признав, что ему и руководителям Time Warner поступали угрозы расправы. – Я предполагаю, что они попробуют запретить рэп-музыку в течение трех следующих лет» [42].
Ведущие крупные лейблы немедленно начали пересчитывать инвестиции в хип-хоп, тщательно прочесывая свои каталоги в поисках артистов, чьи работы могли оказаться политически провокационными. К концу 1992 года охота на ведьм затронула десятки рэперов с крупных лейблов. Выход альбома Live and Let Die рэперов Кула Джи Рэпа и диджея Поло был отложен. Группу Tragedy вынудили отказаться от песни Bullet, посвященной мести копу-убийце. The Almighty RSO столкнулись с протестами Ассоциации патрульных полицейских Бостона, и их сингл One in the Chamba лишился рекламного бюджета. Центральный трек мини-альбома группы Boo-Yaa Tribe – песня Shoot ’Em Down, осудившая оправдательный приговор полицейскому из Комптона, убившему девятнадцатью выстрелами двух самоанских братьев, – было положено на полку.
Рэпер Пэрис из Области залива Сан-Франциско был подписан на лейбл Tommy Boy Records Тома Сильвермана, который, в свою очередь, заключил сделку по дистрибуции с Time Warner. Политизированный рэпер не только записал для своего нового альбома Sleeping with the Enemy две песни: Coffee Donuts and Death и Bush Killa – со сценами убийства коррумпированных копов и президента Буша, но также снялся для обложки пластинки: на конверте Пэрис с пистолетом в руках лежит в засаде у Белого дома. Пэрис признался, что это всего лишь агитационная реклама: «В реальном мире, в особенности в черном и латиноамериканском сообществах, проблема не в убийцах копов и тем более не в пластинках об их похождениях. Проблема в копах-убийцах».
После того как президент Буш присоединился к дебатам вокруг Cop Killer, обложка альбома Sleeping with the Enemy попалась на глаза членам Ассоциации шерифов Нью-Йорка, а потом стала обсуждаться на страницах таблоидов. В сентябре руководители Time Warner заставили Сильвермана расторгнуть соглашение с лейблом Tommy Boy. Его следующей сделке с 4th and Broadway – лейблом транснациональной компании Polygram – помешало высшее руководство последней, которое, по словам Сильвермана, было обеспокоено тем, что альбом может стать причиной таких же политических нападок на Polygram, от каких пострадал холдинг Time Warner.
К октябрю Пэрис подписал контракт с Риком Рубином, дистрибуцией которого также занимались Time Warner. Чтобы не зависеть от Time Warner, Рубин создал отдельный лейбл Sex Records и поспешил выпустить пластинку до выборов. Однако перед выборами Time Warner всё же остановили выпуск альбома, выплатив Пэрису сто тысяч долларов в качестве отступных. На эти деньги, через три недели после победы Клинтона и Гора над Бушем и Куэйлом, Пэрис наконец выпустил альбом на собственном лейбле Scarface.
Айс Ти провел последние месяцы 1992 года в ожесточенных переговорах с Time Warner, обсуждая релиз своего следующего альбома Home Invasion. Как позже напишет Айс Ти, он осознал, что «Warner Brothers не могут позволить себе иметь дело с яростью черных. Они могут вести дела с яростью белых, но черная ярость намного более чувствительна. Разгневанный черный может сказать что угодно. Злой черный может запросто пожелать всех убить. Поймите, нельзя иметь дело с черным гневом и одновременно контролировать черных, что является еще одной частью системы» [43]. Он покинул Time Warner и заключил контракт с независимым лейблом Брайана Тёрнера Priority Records.
Всего за десять лет крупные лейблы прошли путь от игры в догонялки с музыкальным жанром, который считался временным веянием моды, до подписания любых рэп-исполнителей, которых они только могли достать, закончив лихорадочной сверкой творчества целого списка рэперов, имеющих политические убеждения, с конъюнктурой. Это был старый известный цикл: пренебрежение, соблазнение, страх.
Молодежь, подвергавшаяся политическим и культурным нападкам, жаждала новой цели, чего-то, что вывело бы ее из обороны. Хип-хоп-поколению был нужен вызов.
Миротворцам приходилось действовать особенно быстро: заключение перемирия между бандами было жизненно необходимо, а промедление сулило смерть. И победы вскоре пришли. От округа Ориндж до долины Сан-Фернандо повсюду стали проходить собрания, посвященные миру. В 1992 году пятьдесят латиноамериканских банд подписали перемирие в Санта-Ане. Через несколько месяцев тюремное руководство мексиканской мафии приказало своим людям прекратить любые разборки между бандами. На Хеллоуин 1993 года сотни членов латиноамериканских банд долины Сан-Фернандо объявили о массовом перемирии. К 1994 году «Роллинг 60», «Гангстеры 83», «Калеки-миноискатели» и «Камни Черного мира» – четыре самые воинственные группировки черных – собрались в окрестностях лос-анджелесского порта, чтобы также заключить перемирие.
Из Лос-Анджелеса движение за мир между бандами распространилось по всей стране. Двадцать девятого апреля 1993 года Карл Апчерч и Совет по городскому миру и правосудию, при поддержке преподобного Бенджамина Чависа и NAACP, провели в Канзас-Сити первую межрегиональную встречу банд, принявшую представителей двадцати шести городов. Подобные мероприятия вскоре прошли в Чикаго, Миннеаполисе, Питтсбурге и Сан-Антонио, и в каждом из этих городов они увенчались перемириями. Успехи движения за мир среди банд воодушевили Луиса Фаррахана созвать Марш миллиона мужчин.
Начиная с лета 1994 года Фаррахан отказался от речей «Остановите убийства» в пользу новой идеи, которая должна была стать кульминацией уличного миротворческого служения, начатого им пять лет назад. Он намеревался собрать миллион черных мужчин на ступенях Капитолия в Вашингтоне, чтобы продемонстрировать их единство и стремление к миру, показав всем остальным: «Ваше представление о черных мужчинах не имеет ничего общего с тем, какие они на самом деле» [44]. Фаррахан назвал это святым днем искупления и примирения.
На протяжении нескольких лет «Нация ислама» сближалась с традиционными правозащитными организациями и Собранием чернокожих в Конгрессе. В декабре Фаррахан привлек к организации марша бывшего главу NAACP преподобного Бенджамина Чависа. Незадолго до этого Чависа исключили из NAACP по обвинениям в сексуальных домогательствах и финансовых махинациях, однако его радушно приняли в «Нации ислама»: Фаррахан сказал своим последователям, что Чависа выдавили из NAACP за то, что тот был слишком добр к молодежи и беднякам. Чавис с размахом приступил к организации марша и привлек к участию в мероприятии «Нации ислама» людей со стороны – прихожан христианских церквей, студенческих и общественных активистов, молодежь и миротворцев из банд.
Подготовка к маршу проходила в атмосфере, полной противоречий. В своих речах Фаррахан говорил последователям, что день искупления и примирения предназначен для мужчин, а женщины должны остаться дома и поддерживать марш оттуда: «Если бы не было женщины в доме, не было бы ни крепкой семьи, ни сильного сообщества. Мы хотим, чтобы наши черные женщины знали: вы всегда были рядом с нами. Именно вы направляете нас. Поэтому теперь, когда мы приняли решение встать на защиту вас и наших семей, мы хотим, чтобы вы помогли нашему маршу тем, что останетесь дома и объясните нашим детям, что решили сделать их отцы, дяди или братья» [45].
Проповедь тесно перекликалась со службами «Блюстителей обетов» – сектой евангельских христиан, проникшей в сообщества цветных из рабочего и среднего классов. Общество, по словам «Блюстителей обетов», распадалось на части, потому что современный мужчина перестал исполнять традиционную роль отца семейства и добытчика. Черные феминистки считали такую политику ретроградной. Марсия А. Гиллеспи, главный редактор журнала Ms., выразилась о «Блюстителях обетов» так: «Они лишь укрепляют патриархальную логику, согласно которой черный мужчина по умолчанию лидер, а место женщины рядом с детьми, у плиты, оказывать медицинскую помощь, если понадобится, и писать стихи. Такой взгляд я не разделяю» [46].
Гиллеспи, Анджела Дэвис, основательница Национальной коалиции ста чернокожих женщин Джуэлл Джексон Маккейб и Барбара Арнуайн из Комитета юристов по гражданским правам сформировали организацию «Афроамериканская повестка 2000», чтобы выступить против марша. Их поддержали и другие, например экономист Джулианна Мальво, юрист Кимберли Креншоу и писательница Мишель Уоллес. По словам Белл Хукс, Марш миллиона мужчин – не что иное, как «прославление фашистского патриархата» [47]. За свою критику женщины стали подвергаться личным нападкам, их называли предательницами своей расы и даже хуже.
Черные геи обсуждали, какую позицию в отношении Марша миллиона мужчин стоит занять им. Некоторые, убежденные в том, что определение маскулинности, предложенное организаторами марша, не является инклюзивным, бойкотировали марш. Их опасения подтвердились, когда организаторы марша отклонили призыв включить в список выступающих чернокожего гея и ВИЧ-позитивного спикера. Национальный форум лидеров чернокожих геев и лесбиянок проголосовал за то, чтобы не поддерживать митинг из-за «сексистского и патриархального тона Фаррахана и гомофобных комментариев некоторых организаторов марша» [48]. Но многие решили посетить его несмотря ни на что. Грегори Адамс пришел к выводу, что весь марш на Фаррахане не сошелся. «Я думаю, что мы должны быть рядом со своими братьями-натуралами, – сказал он. – Мы сталкиваемся с одним и тем же расизмом. Я черный гомосексуальный мужчина, который всё еще не может вызвать такси в Вашингтоне» [49].
По мере приближения дня, когда должен был состояться марш, становилось ясно, что он вдохновил сотни тысяч людей, так что афроамериканцы спорили лишь о том, насколько им стоит доверять Фаррахану. В конце концов, преподобный Чавис стремился сделать марш масштабным мероприятием. «Проповедник Фаррахан сам сообщит вам, что это не марш Фаррахана – это марш чернокожих, – сказал Чавис в интервью The Washington Post. – Мы никогда не говорили, что требуем от людей согласия с определенной философией или определенной идеологией» [50].
На рассвете 16 октября 1995 года шоссе по направлению к Вашингтону, округ Колумбия, было забито машинами и пятнадцатью тысячами автобусов. Сотни тысяч чернокожих мужчин уже собрались на Национальной аллее. Настроение было приподнятое. На смену обычным торговым палаткам с туристическим ассортиментом пришли продавцы жареной курятины и фруктовых соков, африканских безделушек и афроцентричной литературы, футболок и бейсболок с логотипом Марша. Миротворческая организация вашингтонского активиста Ал-Малика Фаррахана вела бойкий бизнес по продаже футболок с надписью: «БРАТЬЯ, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ ДРУГ В ДРУГА». Мужья привели своих жен и детей. За десятками столиков у кабинок для голосования сидели женщины-волонтеры.
Когда взошло солнце, собравшиеся хлынули на Национальную аллею – сенаторы и члены городских советов, сельские проповедники и городские священники, члены банд и университетских братств, черные активисты и ветераны Вьетнама, офисные работники и синие воротнички, пожилые люди и подростки. На груди у них были значки «ОДИН ИЗ МИЛЛИОНА», а в руках таблички «ЭТО ИСТОРИЯ» [51].
На Девятой улице собрались сто пятьдесят черных геев. За ночь до этого они тихо и серьезно обсуждали, что будут делать, если столкнутся с насилием. Теперь же они маршировали по направлению к Национальной аллее, скандируя: «Геи африканского происхождения». Они несли плакаты, на которых было написано: «Я ЧЕРНЫЙ ГЕЙ. Я ЧЕРНЫЙ МУЖЧИНА. Я МУЖЧИНА».
«Люди сигналили, а некоторые поднимали кулаки в знак поддержки. И когда мы добрались до Национальной аллеи, испытали невероятный восторг, – рассказывал Микеланджело Синьориль Морис Франклин, один из участников марша. – Я не пытаюсь игнорировать проблему гомофобии в нашем сообществе, потому что она явно существует. Но в тот день на Национальной аллее мне казалось, что я знаю, каково жить в земле обетованной. Я чувствовал себя в безопасности, как будто на один день оказался в идеальном мире» [52].
На помосте находились политическая активистка Роза Паркс, политик Квейси Мфуме, журналистка Тинетта Мухаммад, активист Маулана Каренга, королева-мать Мур, политик Кэрол Мозли Браун, философ Корнел Уэст, Стиви Уандер и Джесси Джексон. Майя Энджелоу прочитала стихотворение «И так мы поднимаемся, и так мы снова поднимаемся…».
Днем к толпе вышел священнослужитель Фаррахан. Он вспомнил о рабах, которых некогда продавали на той земле, на которой они все сейчас стоят: «Джордж Вашингтон говорил, что боится, что еще многие годы после его смерти эти рабы будут самым проблемным видом собственности. И вот мы стоим здесь сегодня, в этот исторический момент». Затем в течение двух с половиной часов, наполненных поэзией, историей, нумерологией, эзотерикой и игрой слов, он выступал с типично американской речью на заданную им самим тему «Образовать более совершенный союз».
«Свободу не дадут белые ребята. Свобода не придет, если мы будем стоять здесь и писать петиции в адрес этого великого правительства. Мы здесь для того, чтобы сделать заявление великому правительству, но не умолять его, – сказал Фаррахан. – Свобода не может исходить ни от кого, кроме Бога, который может освободить душу от бремени греха».
Через личное искупление могло быть достигнуто примирение, а затем и единство. Благодаря единству братья могли положить конец господству белых, которое, по словам Фаррахана, было главным источником болезней Америки и всего мира. Но всё начиналось с собственного искупления.
В конце он попросил собравшихся присоединиться к его заявлению:
Пожалуйста, скажите вместе со мной, назвав свое имя: я клянусь, что с этого дня буду стремиться любить своего брата, как самого себя. Я (назовите свое имя) с этого дня буду стремиться к самосовершенствованию духовно, нравственно, умственно, социально, политически и экономически ради блага себя самого, своей семьи и своего народа.
Я (назовите свое имя) обещаю, что буду стремиться строить бизнес, строить дома, строить больницы, строить фабрики, а затем торговать со всем миром на благо себя, своей семьи и своего народа. Я (назовите свое имя) клянусь, что с этого дня никогда не возьму в руки нож или пистолет, чтобы избить, порезать или застрелить кого-либо из членов моей семьи или любого человека, кроме как в целях самообороны.
Я (назовите свое имя) клянусь, что с этого дня никогда не буду унижать мою жену, бить ее, не буду проявлять к ней неуважение, потому что она мать моих детей и ответственная за мое будущее. Я (назовите свое имя) клянусь, что с этого дня никогда не буду творить насилие над детьми, маленькими мальчиками или маленькими девочками, ради сексуального удовлетворения. Но я позволю им расти в мире, чтобы они стали сильными мужчинами и женщинами для будущего нашего народа. Я (произнесите свое имя) никогда больше не назову словом на букву «с» женщину, и особенно нашу черную сестру.
Я (назовите свое имя) клянусь, что с этого дня и впредь не буду отравлять свое тело наркотиками или тем, что губительно для моего здоровья и благополучия. Я (назовите свое имя) обещаю с этого дня, что буду поддерживать черные газеты, черное радио, черное телевидение. Я буду поддерживать черных артистов, очистивших свое творчество от грязи, чтобы продемонстрировать уважение к себе и своему народу, а также уважение к ушам рода человеческого.
Я (назовите свое имя) всё это сделаю, и да поможет мне Бог.
Когда люди расходились в тот вечер, казалось, что эта речь тронула целое поколение.
Анджела Дэвис задавалась сложным вопросом: «У каждого из нас есть свои причины для искупления. Но создаст ли это рабочие места, остановит ли увеличивающуюся систему наказаний? Этот марш, возможно, был первой в истории демонстрацией, когда чернокожие были мобилизованы не ради каких-либо целей или политической повестки, а просто потому, что они были черными» [53].
В 1963 году Марш на Вашингтон стал переломным моментом – моментом, подарившим надежду на перемены. Поколение в количестве сотен тысяч человек вышло на улицы, чтобы что-то изменить. Они были волной, заставившей лидеров в Капитолии на противоположной стороне Национальной аллеи начать эти перемены, приняв самый важный в истории страны Закон о гражданских правах.
Тридцать два года спустя Марш миллиона мужчин стал еще одним поворотным моментом для культуры. Однако времена были другими. Когда новое поколение пришло к Капитолию, Белый дом стал пустым символом, а засевшие в нем лидеры были в основном пособниками отката и реакции, постоянно соревнующимися друг с другом в символической политике, останавливаясь лишь для того, чтобы принять очередной закон, усугубляющий разруху. У нынешнего поколения не было причин ждать, что что-то изменится внутри Капитолия.
Перед маршем они в течение нескольких недель препирались по поводу его смысла и значения. Но когда в тот светлый понедельник миллион мужчин ушли с Национальной аллеи, они обрели новый смысл. Окруженные символами американской власти, эти мужчины размышляли о собственном искуплении. На текущий момент изменения должны измеряться отдельными жизнями.
Анджела Дэвис чувствовала, что понимает, почему для многих людей марш стал таким мощным событием: «Я думаю, Марш миллиона мужчин покорил воображение столь многих, потому что люди хотят ощутить себя частью гораздо более масштабной борьбы чернокожих. Уже довольно долго многие не чувствовали эту связь [54]. Теперь же, возможно, нам удастся использовать это желание» [55].
Поколение вернулось домой – обратно к собственному
становлению.