По моим ощущениям, этим летом всё закончится.
Ох, 1989-й, чувак. Я, конечно, предполагал, что он будет безумным. Но, блин.
На втором альбоме Public Enemy It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back не было ни одной секунды, потраченной впустую. «Армагеддон уже начался. Идите и получите пропуск для опоздавших!» – кричал толпе Профессор Грифф на открывающем альбом ските, взятом с одного из живых выступлений группы.
Публичный образ Public Enemy полностью сформировался. Они позиционировали себя наследниками громкой, черной и гордой традиции Джеймса Брауна и паковали черный винил в обложку в стиле альбома Брауна Revolution of the Mind. Чак резюмировал их адаптацию эстетики Джеймса Брауна так: «Безжалостные повторения – и нет от них спасения. Он принес свое искусство к „мостику“[172], а мы приняли от него эстафету и пересекли мост. Так будет повторяться снова и снова. До бесконечности» [2].
Внизу обложки красовался лозунг группы The Bar-Kays с благотворительного концерта Wattstax: «СВОБОДА – ЭТО ДОРОГА, ПО КОТОРОЙ РЕДКО ИДУТ ТОЛПОЙ». На задней стороне конверта была фотография участников крю: одетые в камуфляж парни вытирают ноги об американский флаг, брошенный на пол тюремного коридора, и смотрят вверх. Часы Флэва показывают около полуночи. Они словно говорили: если вы не станете свободными в этот час хаоса, ваш разум навсегда останется за решеткой.
Трек Night of the Living Baseheads открывается энергичной речью «хип-хоп-священника» «Нации ислама» доктора Халида Абдула Мухаммада, являя собой пропитанную семплами демонстрацию силы. Адреналиновый пульс Rebel Without a Pause то ускорялся, то замедлялся, то прерывался, образуя ломаные линии, что вызывало ассоциации с ядовитым воздействием крэка. Сирены от Bomb Squad звучали более иронично, чем Fire от Ohio Players во время волны поджогов в гетто, и более драматично, чем бунтарский рутс-рок White Riot группы The Clash. Благодаря треку Nation of Millions сирена стала звуковым сопровождением поколения, символом провокации и политической реакции, причем не только для рэпа, но и для постфристайл-хауса (сирены можно услышать на записях нью-йоркского диджея Тодда Терри, выпустившего свой лучший трек под псевдонимом Блэк Райот), и для анархистской рейв-культуры Британии.
Чак и Флэв рассказывали о взрослении во время непрекращающейся войны. В Cold Lampin Флэв мрачно шутил по поводу угрозы мгновенной смерти в современном мире. Песня Nation of Millions отражала разгул организованной реакции. «Я не живу в одиночку, я не хожу в одиночку, – читал Чак в треке Louder than a Bomb. – Моя свита всегда готова, и они ждут в моей зоне»[173]. В середине альбома в Black Steel in the Hour of Chaos, рассказывающем о мести в Аттике[174], он читал: «Я черный человек и никогда не удостоюсь ветеранских почестей»[175].
«Если кратко, – писал Гарри Аллен в The City Sun, – это альбом, который завершил 1980-е» [3].
Но какими должны были стать 1990-е годы? Здесь-то и начался настоящий бардак.
Политические и культурные цветные объединения университетских кампусов единожды нашли вдохновение в совместной борьбе против апартеида; ныне же казалось, что каждый из них идет своей дорогой.
Политические активисты создали такие организации, как «Сеть лидеров среди чернокожих студентов», управляли Студенческой ассоциацией Соединенных Штатов и сформировали костяк возрождавшихся профсоюзных и общественных движений. Философия третьего мира, заимствованная из антиколониальных сочинений Франца Фанона и последних речей Малкольма Икса и Мартина Лютера Кинга-младшего, отражалась в названии мощной студенческой коалиции «Объединенные цветные», появившейся в Беркли в период движения против апартеида.
В то же время культурные националисты Каренга и Молефи Кете Асанте настаивали, что афроцентризм был интеллектуальной программой, которая децентрализовала европоцентристскую образовательную предвзятость, восстанавливала утраченные корни африканской славы, а также обновляла африканские идеи и опыт в производстве знания и самопознания. Они разработали учебную программу, основанную на альтернативном каноне, включавшем в себя работы Шейха Анту Диопа, Канцлера Уильямса, Джона Хенрика Кларка, Мартина Берналя и их собственные сочинения. Их упор на самооценку и самоактуализацию совпадал с идеями служителей «Нации ислама» и пятипроцентников, проповедующих на улицах районов.
По мере того как энтузиасты национального культурного возрождения распространяли евангелие афроцентризма начиная с программ афроамериканских исследований и заканчивая чартерными школами, черными книжными магазинами и самоорганизующимися учебными группами, политические активисты агитировали голосовать за Джесси Джексона. Его вторая президентская гонка в 1988 году была заявлена как кампания надежды. В ходе предвыборного турне он выступал в небольших городах и обещал построить новое общество для всех. Толпа под его предводительством скандировала: «Сохрани надежду». Могло показаться странным, но после восьми лет президентства Рейгана белые фермеры из глубинки, сельскохозяйственные работники чикано, чернокожие заводские рабочие и швеи из Азии хотели верить. Кампания была кульминацией 1960-х, грандиозным синтезом программы движения за гражданские права и «Черной силы», объединенным фронтом освободительных движений, спасенных от пуль нигилизма оптимизмом избирательного процесса.
Казалось, что кампания Джексона пришла из ниоткуда. В «супервторник» Джексон занял то ли первое, то ли второе место на праймериз демократов в шестнадцати штатах из двадцати одного и вырвался вперед по общему количеству голосов. На следующем предварительном голосовании в Мичигане он сокрушил будущих кандидатов в президенты Майкла Дукакиса и Эла Гора, набрав пятьдесят пять процентов голосов. На следующей остановке, в Висконсине, его кампания покорила новую высоту. Но затем Джексон столкнулся с обвинением, которое так и не смог опровергнуть.
Проблема возникла еще во время его первой кампании 1984 года. Однажды январским днем в ожидании самолета Джексон подозвал к себе чернокожих репортеров: «Давайте-ка поговорим как черный с черными» [4]. Во время непринужденной болтовни он называл евреев «хайми»[176], а Нью-Йорк – Хаймитауном. Один из репортеров The Washington Post, Мильтон Коулман, передал эти высказывания своему коллеге, и месяц спустя там вышла статья с заголовком «МИР С АМЕРИКАНСКИМИ ЕВРЕЯМИ УСКОЛЬЗАЕТ ОТ ДЖЕКСОНА». Вскоре Джексона объявили антисемитом.
Под пристальным вниманием общественности оказались и отношения Джексона с Луисом Фарраханом: они дружили еще с Чикаго. Когда секретная служба США отказалась защищать Джексона, Фаррахан отправил ему на помощь людей из «Плода ислама»[177]. Когда Джексон отправился в Сирию, чтобы добиться освобождения афроамериканского летчика-истребителя Роберта Гудмана, он попросил Фаррахана присоединиться к нему. Теперь же Фаррахан на собраниях в своей мечети защищал Джексона от обвинений. Он говорил, указывая на него: «Если вы причините зло этому брату, я предупреждаю вас, во имя Аллаха, он будет последним, кому вы причините зло».
Еврейские критики были возмущены Джексоном из-за его отношения к палестино-израильскому конфликту; они распространили фотографию 1979 года, на которой Джексон обнимает лидера Организации освобождения Палестины Ясира Арафата: снимок был сделан на встрече, целью которой было убедить Арафата прекратить террористическую деятельность. Однако теперь на Джексона хлынула волна еврейской критики. Натан Перлмуттер из Антидиффамационной лиги позже скажет: «В слове „хайми“ слышна ирония. Это, конечно, не желтая звезда, нашитая на рукав, но позволяет сделать вывод, что о таких, как я, думают люди типа Джесси Джексона. Он может зажигать свечи каждую пятницу и отрастить пейсы, но это неважно. Он так и останется шлюхой» [5].
В то же время главные медиа страны тщательно изучали предыдущие высказывания Фаррахана в поисках доказательств его антисемитизма. В своей мартовской речи Фаррахан, казалось, угрожал репортеру Washington Post Коулману и его жене, после чего СМИ переврали его слова и приписали ему заявление о том, что Гитлер – «великий» человек. На деле же Фаррахан говорил о «злодеяниях Гитлера в отношении еврейского народа», и позже он объяснил, что назвал Гитлера «великим злодеем», – но, разумеется, лидер «Нации ислама» должен был понимать, как подобные комментарии будут восприняты в прессе.
В июне, вернувшись после визита в Ливию, Фаррахан осудил Израиль, заявив: «За сорок лет страна, зовущаяся Израилем, не жила в мире, и его не будет никогда, потому что не бывает мира, если несправедливость, воровство, ложь и обман прикрываются именем Бога, чтобы защитить вашу грязную религию его святым и праведным именем» [6]. По сообщению СМИ, он буквально назвал иудаизм «грязной религией». Биограф Фаррахана Артур Магида позже отметит, что Фаррахан использовал это словосочетание и для обозначения неверных толкований идеологии «Нации ислама» [7]. Однако уже было поздно: его репутация пострадала. Когда сенат США единогласно проголосовал за осуждение Фаррахана, Джексон тут же отрекся от него.
И всё же большинству черного сообщества слова Фаррахана казались истиной. Защищая Джексона, Фаррахан сказал: «Мы знаем, что у черных и евреев в прошлом были хорошие отношения. Мы хорошо ладили, потому что вы – народ-страдалец, как и мы. Но, уважаемые друзья евреи, вы понимаете, что всё когда-то заканчивается. Мы не можем определять свои собственные интересы через ваши интересы» [8]. В Нью-Йорке – национальном центре и афроамериканской, и еврейско-американской силы – черно-еврейская коалиция мучительно переживала финальную стадию своего грандиозного краха.
В декабре 1987 года на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа вспыхнула палестинская интифада, вмиг изменив еврейско-американскую политику. Защита Израиля превратилась в защиту еврейско-американской идентичности в целом. И если некоторые черные националисты не отделяли сионизм от расизма, то еврейско-американские националистические группы, такие как Антидиффамационная лига, считали антисионизм и антисемитизм явлениями одного порядка.
Однако, как отметил черный политический обозреватель Адольф Рид, споры вокруг Израиля и Фаррахана отвлекали людей от более насущных проблем, касающихся по меньшей мере Оушен-Хилла и Браунсвилла. Активная поддержка Джексоном программы позитивной дискриминации, направленной на расширение прав и возможностей чернокожих, в случае его победы угрожала подорвать еврейские привилегии. В то же время его «разговор черного с черными» показал, что афроамериканцы, поднявшиеся по социальной лестнице, отныне воспринимали еврейский средний класс не как союзника, а как угрозу. Результатом для тех и других, по словам Рида, стали «подлость духа и ограниченность» [9].
Итак, предварительные выборы 1988 года в Висконсине были для Джексона и его противников решающими. Накануне праймериз мэр Нью-Йорка Эд Коч поднял вопрос о собственном еврействе и высмеял Джексона: «Стал бы [Джексон] поддерживать кандидата, который восхваляет Боту в Южной Африке? Я бы не стал. Но, с другой стороны, он восхваляет Арафата и считает, что, возможно, евреи и другие сторонники Израиля должны проголосовать за него». Если евреи проголосуют за него, добавил Коч, «то они, должно быть, сошли с ума. Все равно что если бы они были черными и проголосовали за того, кто выступает за Боту и расистов, поддерживающих действия администрации ЮАР» [10]. После того как комментарии Коча получили широкую огласку, Джексон проиграл Дукакису в Висконсине с разницей в двадцать пунктов.
За этим последовали праймериз в Нью-Йорке, и практически в каждом выступлении Джексону приходилось оправдываться за «Хаймитаун» и объясняться по поводу своих отношений с Фарраханом. Он продолжал каяться на фоне усиливающейся интифады, но всё выглядело так, будто его отбросило на четыре года назад, к самому началу его пути в президенты. Многие евреи были разгневаны, а многие чернокожие задавались вопросом, что еще мог бы сделать Джексон, чтобы заслужить прощение. По одну сторону непреодолимой пропасти находилась Организация по защите евреев – крошечный отряд ополченцев из числа белых воротничков, появлявшихся там, где выступал Джексон, и называвших его черным нацистом. По другую сторону была «Нация ислама», вытащившая из забвения ворох антисемитских трактатов, в том числе Международное еврейство (The International Jew) Генри Форда и давным-давно разоблаченную подделку Протоколы сионских мудрецов (The Protocols of the Elders of Zion).
Когда в 1988 году праймериз в Нью-Йорке завершились, Джексон набрал девяносто четыре процента черных голосов, семнадцать процентов белых голосов и жалкие восемь процентов голосов евреев. Он проиграл Дукакису четырнадцать пунктов. Его бывший помощник назвал это самым разочаровывающим поражением на выборах, с которым когда-либо сталкивался Джексон [11]. Мечта о едином мире для всех разбилась о скалы черно-еврейской проблемы.
Хотя Джексон собрал тысячу двести делегатов, набрал семь миллионов фактических голосов и пришел вторым после Дукакиса (никто из чернокожих политиков никогда не был так близко к тому, чтобы стать президентом), он чувствовал, что ему нужно активно напрашиваться в напарники Дукакису, чтобы претендовать на кресло вице-президента. Однако Дукакис выбрал в качестве кандидата в вице-президенты робкого Ллойда Бентсена; Джексон узнал об этом от журналиста, зачитавшего финальную сводку. На президентских выборах тандем Дукакис – Бентсен выиграл в Висконсине и Нью-Йорке, но проиграл Бушу и Куэйлу в сорока штатах.
Возможно, Public Enemy, сами того не ожидая, оказались пророками. В интро Rebel Without a Pause продюсерский коллектив Bomb Squad, казалось, приветствовал решение Джексона снова баллотироваться в президенты. Но вместо того чтобы использовать одно из фирменных заявлений Джексона, они засемплировали его речь с объявлением песни протеста от The Soul Children на благотворительном концерте Wattstax. Слова Джексона, вырванные из контекста, выражали неуверенность и обеспокоенность: «Братья и сестры, я не знаю, куда катится этот мир».
После того как с избирательной кампанией Джексона было покончено, Профессор Грифф произнес: «Он не только не победил, он даже не начал сражаться» [12].
«Кто же будет нашими лидерами?» – это, вероятно, был самый сложный вопрос для поколения, чья молодость пришлась на время, когда заканчивалась эпоха борьбы за гражданские права, поколения, выросшего на сериалах «Улица Сезам» и «Корни»[178], речи Мартина Лютера Кинга-младшего «У меня есть мечта» и автобиографии Мaлкольма Икса, а теперь пребывающего в тисках вездесущих недремлющих СМИ, охочих до знаменитостей – икон своего времени.
«Мы хотели увидеть харизматичные фигуры, какими были Кинг и Малкольм для предыдущего поколения, но наша жажда оставалась неутоленной, – говорит Билл Стефни. – Я не думаю, что восьмидесятые политически были более нестабильными, чем любой другой период в истории. Разница заключалась в отсутствии настоящих лидеров».
Во влиятельной статье 1996 года, вышедшей в издании Social Policy, покойная Лиза Салливан – черная активистка, соосновательница Сети лидеров среди чернокожих студентов и одна из первых хип-хоп-интеллектуалок – так обрисовала политику и контекст, упомянутый Стефни:
По мнению многих критиков, лидеры правозащитного движения старой школы оказались нечувствительными к изменениям и бессильными перед лицом наступившей эры постгражданских прав, для которой характерны расовая нетерпимость, восстановление дискриминационного законодательства на уровне штатов, а также сворачивание политики социальной защиты и социальных программ, проводимых ранее федеральным правительством.
Жесткая критика движения за гражданские права чаще всего звучит из уст черной молодежи… Многие полагают, что для преодоления современных кризисов, дестабилизирующих жизнь афроамериканцев из среднего класса и разрушающих черные районы и семьи, традиционным черным лидерам не хватает способностей, желания и изобретательности.
В итоге в настоящее время целое поколение оторвано от черной гражданской инициативы и движения за гражданские права. И поскольку традиционные социальные и гражданские организации черного сообщества не смогли обнаружить и привлечь это новое «пост»-поколение граждан, будущее черных лидеров, обладающих своим собственным видением перспектив и подходов, соответствующих XXI веку, способных возглавить институции и организации, представляется туманным [13].
Хип-хоперы переняли идеи изгнанных и замученных героев прошлого, отрицая легитимность живых старейшин. После убийства Скотта Ла Рока вышел второй альбом Boogie Down Productions; на его обложке КейЭрЭс-Уан с «Узи» в руке выглядывает из-за оконной занавески, высматривая внизу врагов, как и Малкольм Икс двадцать лет назад. В Rebel Without a Pause Чак объявил себя сторонником Джоан Чесимард – бывшей участницы «Черных пантер» и «Армии черного освобождения», которая вскоре возьмет имя Ассата Шакур и отправится в изгнание на Кубу. Вскоре Чак наблюдал, как подскочили продажи ее автобиографии в черных книжных.
Он решил использовать имя Фаррахана в своем следующем треке – би-сайде, который должен был стать саундтреком киноадаптации романа Бретта Истона Эллиса о поколении Х Ниже нуля (Less Than Zero). Песня Don’t Believe the Hype со словами «Последователь Фаррахана, не говори мне, что понимаешь его, пока не услышишь, о чем он толкует»[179] была отвергнута продюсерами. Однако куда более острую Bring the Noise приняли: «Фаррахан – пророк, и я считаю, что тебе следует послушать его. Следуй за ним – вот что тебе нужно»[180].
Ребята выбросили свои золотые цепи и стали носить африканские медальоны. Некоторые читали Украденное наследие (Stolen Legacy) Джорджа Г. М. Джеймса и Неправильное воспитание негра (The Miseducation of the Negro) Картера Г. Вудсона. Даже хастлеры в Гарлеме изменили свой стиль. Хип-хоп-журналист Реджинальд Деннис вспоминает: «Парни, бывшие хладнокровными убийцами, ставили Self Destruction на своих новеньких системах Blaupunkt, рассчитанных на десять тысяч ватт».
Когда Public Enemy приехали в Филадельфию, город объявил День Public Enemy и устроил в их честь парад. «Мы ехали в машинах с открытым верхом по Маркет-стрит, махали народу и всё такое, – рассказывает Стефни. – Но знаете, меня вот что поразило: мы увидели ребят, которым на тот момент было уже за сорок. Казалось, что они давно уже все разбежались по своим квартирам и двухэтажным домам в Филадельфии и повыбрасывали всё свое старое дерьмо, связанное с „Пантерами“. Береты, черные кожаные куртки, камуфляж – всё. И вот ты видишь этих седеющих черных мужчин, со слезами на глазах салютующих, как это было принято у „Черных пантер“, так, будто революция вернулась».
«Я подумал: „Блин. Ну окей“, – вздыхает он. – Да, мы – „Черные пантеры“ от рэпа. Но когда ты молоды, а мы были очень молодыми, когда занимались этим, – мне тогда было двадцать пять лет, – ты даже не представляешь, какой властью обладаешь».
Надежды, связанные с ожиданием настоящих лидеров, возлагали на поколение хип-хопа, неважно, было оно готово к этому или нет. На что направит ярость молодая черная элита и каким путем последует раса в новом веке? Теперь это были заботы Public Enemy.
В основополагающем эссе 1989 года Новая черная эстетика (The New Black Aesthetic) писатель Трей Эллис воспел сынов и дочерей черного среднего класса, теперь находящихся на передовой американского культурного и интеллектуального производств. «Все эти книжки для черных детей Эзры Джека Китса, вечеринки, вдохновленные сериалом Корни, поэтический сборник Для цветных девушек (For Colored Girls)… театральные экскурсии и националистический праздник Кванзы возымели действие, – писал он. – Пробивая себе путь к относительному богатству и зачастую к грубой приземленности, наши родители избавили нас от нужды (или же просто отучили кусать руку, кормящую нас) и отправили в колледж» [14].
Еще Эллис видел, что даже в этой небольшой, можно сказать, элитарной, группе наметился раскол, что отразилось даже на их стиле. Он отмечал, что на вечеринке по случаю дня рождения Андре Харрелла повсюду были «джипы Suzuki Samurai, шампанское Moet, кожаные костюмы от Gucci или Louis Vuitton, шляпы Kangol, ожерелья из сверхмассивных золотых цепей, по четыре кольца на каждой руке и мачизм, прущий из всех щелей: всего этого требовал рэп-этикет. В то же время большинство молодых черных интеллектуалов носили маленькие круглые очки, ганские шарфы из кенте и – всё чаще – аккуратные маленькие дреды» [15].
Билл Стефни пытался преодолеть раскол и объединить два мира: Черный Пояс и Ист-Виллидж. Он вспоминает: «Меня называли арт-ниггером, потому что я настаивал на том, что мы все должны пойти и посмотреть Ей это нужно позарез». Он настойчиво уговаривал своих товарищей присоединиться к организации художников Black Rock Coalition, однако после единственной встречи они решили, что это не для них. «В середине 1980-х молодые черные мужчины из рабочего класса округа Нассау, Лонг-Айленд, не были самыми широко мыслящими людьми на земле», – смеется он.
Тем же путем шел и Грег Тейт – критик The Village Voice и сооснователь Black Rock Coalition. Уже с детства он был с головой погружен в черную культуру. Его родители были видными культурными националистами, чье сотрудничество с Х. Рэпом Брауном, Элдриджем Кливером и Амири Баракой[181], по его словам, привело к тому, что он «вырос, окруженный черными супергероями».
Подростком Тейт разделял мечту Чака Ди стать черным художником комиксов. Он придумал персонажа трубача и отправился в библиотеку, чтобы узнать о музыке всё, что только можно. Там он наткнулся на книгу Бараки Черная музыка (Black Music), которая изменила его жизнь. Он настроил свой приемник на станцию Говардского университета WHUR, где шла передача новаторского формата «360 градусов черного опыта»; там он услышал артистов, о которых писал Барака: Колтрейна, Коулмана, Черри, Шеппа. Тейт уговорил родителей сводить его на концерты групп Parliament-Funkadelic, War, Mandrill и Graham Central Station. В конце 1970-х он учился в Говардском университете, где стал частью авангарда, стажируясь и работая с джазовыми артистами Джери Алленом и Грегом Осби, режиссером Джули Дэш и кинематографистами Эрнестом Дикерсоном и Артуром Джафа. Он бросил учебу, чтобы растить ребенка, переехал в Нью-Йорк и попытался стать писателем.
Тейт вырос на культурном национализме и был вынужден мириться с политическими радикалами, «неоднозначными составляющими их программы (сексизмом, антисемитизмом, черным превосходством, авантюрным милитаризмом и псевдоафриканскими мумба-юмба)» [16].
Он рассказывает: «У движения были свои проблемы с сексизмом, гомофобией и мультикультурализмом. Но в то же время культурный национализм позволял взглянуть на то, что делали люди африканского происхождения, как на культурное явление с философским содержанием. Это был ответ расистскому окружению». Одурманенный возможностями постмодернистской и постструктуралистской теорий, Тейт пообещал популяризировать «антиэссенциалистский эссенциализм». Заговорщически улыбаясь, он называл себя «пересобранным культурным националистом».
Устроившись в The Village Voice в 1987 году, Тейт способствовал превращению журнала в главное издание новых публичных черных интеллектуалов – нечто вроде Crisis эпохи постинтеграции. Благодаря поддержке редакторов Тулани Дэвис и Роберта Кристгау Тейт вместе с такими авторами, как Лиза Джонс, Стэнли Кроуч, Гарри Аллен, Нельсон Джордж, Джоан Морган, Барри Майкл Купер, Кэрол Купер, Бен Мапп, Лиза Кеннеди и Дональд Саггс, стал настойчиво наполнять, а вместе с тем и усложнять, черную политику и эстетику головокружительным разнообразием квир-оптики, феминистских исследований, а также прогрессивной и консервативной перспективами. The Voice стал авангардом радикального мультикультурализма. Если Yo! Bum Rush the Show в основном интерпретировался сквозь призму скептицизма белой поп-критики, то It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back вышел аккурат в период расцвета нового ренессанса черной нью-йоркской культуры.
Тейт был одним из самых первых и самых яростных поклонников Public Enemy. Он поставил промокассету Nation of Millions на своей домашней вечеринке в Гарлеме и увидел, как альбом шокировал толпу утонченных культнаци, превратив их в активное сборище. Он защищал Чака от тех, кто называл его обычным «говноартистом», и утверждал, что у него «самое выдающееся поэтическое мышление из всех, что когда-либо порождала афроамериканская литературная традиция» [17]. «Что касается Nation of Millons, – говорит он, – этот альбом драматизировал черную идентичность так, как это не делалось с шестидесятых. Казалось, что в этом всем была какая-то мифическая неизбежность».
Но когда он прислушался, то также ощутил зыбкую двойственность. К концу песни Party for Your Right to Fight было очевидно, что идеология Public Enemy колеблется из стороны в сторону: от революционного национализма к культурному национализму, от политического радикализма к культурному радикализму. В альбоме можно было встретить рассуждения о масонстве и книгах, таящих в себе тайное знание, о «привитых дьяволах» и «первоначальном азиато-черном человеке»[182]. «Черные пантеры» представляли прошлое, «Черные мусульмане» – будущее. К следующему альбому Public Enemy Fear of a Black Planet всё окончательно стало ясно.
В своей известной рецензии Тейт использовал цитаты из высказываний Гриффа, чтобы разнести крю:
Если вы слушаете Public Enemy, вероятно, вы любите агитпроп (и артистичный шум), а также увлекаетесь низкосортной философией для умственно отсталых, которую исповедуют участники группы. Вроде: «Черную женщину всегда поддерживал черный мужчина, потому что белый мужчина всегда хотел черную женщину». Или: «Белые люди на самом деле озабоченные дядюшки, которые домогались своих племянников – обезьян, обитавших в Кавказских горах»[183]. Или вроде: «Если бы палестинцы взяли в руки оружие, зашли в Израиль и убили всех евреев, всё было бы в порядке». Уровень идиотизма этой болтовни явно показывает, что Public Enemy придумывают всё это на ходу. Их идеи о расизме как инструменте системы власти в США не лишены здравого смысла, поэтому, должно быть, они достаточно умны, чтобы понять: дегуманизация геев, женщин и евреев не освободит чернокожих [18].
Критика Тейта отличалась от критики Джона Леланда. Она гораздо сильнее задевала за живое. В ту неделю, когда вышла рецензия, Чак, выступая с концертами, со сцены называл Тейта «ниггером с крыльца»[184].
Поднимая тему освободительной борьбы чернокожих в язвительном, переходящем на личности тоне, Грег Тейт и Чак Ди продолжали традицию Адама Клейтона Пауэлла-младшего, Джеки Робинсона и Малкольма Икса. Однако эти обсуждения вызывали новое ощущение иного масштаба. Дискурс переместился из области политики в область культуры, из уютных уличных закоулков и со страниц расовых газет – в аквариум мировых СМИ.
Интеграция стала предлагать новый вид власти. В течение всего двух месяцев после своего выхода альбом It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back был продан миллионным тиражом и, возможно, вызвал столько же споров. Рэп-бунтари и культнаци, возможно, никогда не смогут использовать навалившуюся на них неуклюжую политическую систему, но они смогут придумать, как мобилизовать стремительный и глухой к идеям капитал для своих целей.
Итак, вновь стал актуален вопрос: какова роль и ответственность артистов в этой борьбе за освобождение? Для «пантер» и даже для Каренги артисты были в первую очередь революционерами. Согласно марксистскому концепту, призванному утвердить создание искусства как форму труда, задача «работников культуры» заключалась просто в поддержке революции, но не в том, чтобы теоретизировать, разрабатывать стратегию или возглавлять ее. Однако в критический момент, учитывая непреодолимый разрыв в развитии политического лидерства, рэперов попросили стать не просто зеркалами, отражающими народ, но его лидерами.
Движение «Остановите насилие» продемонстрировало, что рэперы умели и могли делать хорошо. В 1987 году во время выступления U.T.F.O. в Лос-Анджелесе банды устроили разборки; на шоу Дэна Дейна в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, насмерть зарезали мальчика; в Нэшвилле, штат Теннесси, двух девочек-подростков затоптали в давке после концерта, в котором принимали участие Эрик Би вместе с Ракимом, Public Enemy и NWA. Градус насилия вырос и на рок-концертах, но у СМИ неожиданно возник новый повод для стигматизации цветной молодежи и призывов запретить рэп-концерты.
Десятого сентября 1988 года волна насилия настигла Черный пояс. Один парень был убит и десятки людей получили травмы на субботнем концерте в «Нассау Колизиум» в Юниондейле, которым Эрик Би, Раким, Кул Моу Ди и Даг Е. Фрэш ознаменовали возвращение домой. Раздраженные нашумевшими публикациями прессы и обеспокоенные эффектом, который они могли оказать на зарождающуюся рэп-индустрию, журналист Нельсон Джордж, директор по подбору репертуара и артистов в Jive Records Энн Карли, агент по рекламе Лейла Тюрккан и еще несколько директоров встретились через неделю после происшествия. «Пришло время, – писал Нельсон Джордж, – когда рэперы должны обозначить проблему и защитить себя» [19].
В итоге они придумали проект, который включал в себя благотворительный релиз, клип, книгу и митинг под лозунгом «Остановите насилие» – ода КеяЭрЭс-Уана своему падшему партнеру Скотту Ла Року. Специальный комитет работал быстро и вскоре собрал звездную команду рэперов и продюсеров, ставших лицом движения «Остановите насилие». Они записали песню Self Destruction, сняли клип и маршем прошлись по Гарлему. Трек получил золотой статус и принес двести тысяч долларов, которые направили на реализацию программ против насилия Национальной городской лиги. Грамотно реализованная маркетинговая стратегия значительно изменила тон дебатов о запрете рэп-концертов.
Правда, «Остановите насилие» всегда было не столько движением, сколько медийным событием. У проекта никогда не было цели стать политической кампанией против преступлений черных против черных: этим занимались правозащитные организации вроде Национальной городской лиги. «Остановите насилие» должно было перетянуть на свою сторону основные СМИ, успокоить развлекательный бизнес и продемонстрировать ответственное отношение рэп-артистов, а также саморегулируемость и стабильность хип-хоп-индустрии. Ничего сверх этого не следовало ожидать.
Многие сравнивали рэперов с гриотами – мифотворцами, хранителями родословных, певцами хвалебных гимнов, историками, передающими летопись поколений из уст в уста, и социальными критиками сенегамбийского общества. «Можно было бы ожидать, что гриоты будут ценными членами своего общества, – писал Роберт Палмер в книге Глубокий блюз (Deep Blues). – Но на деле ими восхищаются зачастую из-за их способности зарабатывать репутацию и большие деньги и презирают, потому что считается, что они общаются со злыми духами, а их хвалебные песни, если их не вознаградить должным образом, могут стать проклятиями, полными яда» [20]. По определению гриоты не были лидерами и тем более мессиями. Они были отдельной кастой, изгоями.
Но многие представители старших поколений настаивали на том, что рэперы, у которых явно была способность влиять на СМИ, какой не было ни у кого со времен «Пантер», должны занять в обществе место лидеров. В 1987 году Билл Стефни участвовал в панельной дискуссии с Амири Баракой, даб-поэтом Мутабарукой и музыкантом Джеймсом Мтуме в Говардском университете. Все трое утверждали, что рэперы должны придерживаться революционных стандартов лидерства. Стефни был ошеломлен.
Он возразил: «Горе тому сообществу, которому приходится полагаться на рэперов как на политических лидеров, это не принесет прогресса. Это означает, что вас ждет дефолт. Теперь, когда наши общественные лидеры не могут взять на себя ответственность, вы собираетесь передать ее восемнадцатилетнему мальчишке с безумным флоу? По каким критериям он поднялся до того, чтобы стать лидером? У него есть флоу? Это показатель? Если наше лидерство определяется восемнадцатилетним подростком без плана, то у нас проблемы. Нам жопа».
Старшее поколение протестовало, задаваясь вопросом, не пытается ли Стефни избежать ответственности. В его защиту поднялась молодая женщина Лиза Уильямсон – активистка, выступавшая против апартеида и расизма, и одна из самых заметных лидеров студенческих объединений тех дней. Через три года она станет Сестрой Соулджей и присоединится к лагерю Public Enemy как рэп-активистка. В этом поколении речь шла не о том, чтобы быть деятелем культуры, а о том, чтобы быть политическим рэпером. Стефни размышляет: «Процесс пошел вспять».
Чак начал осознавать свою роль, а вместе с ней и свои пределы. Поколение спустя мысль выкрасить Белый дом в черный цвет и наполнить его такими чернокожими знаменитостями, как Мухаммед Али, Ричард Прайор и Арета Франклин, озвученная когда-то Джорджем Клинтоном в Chocolate City, уже не звучала как шутка – казалось, люди хотели именно этого. Но назвать себя «Черными пантерами» от рэпа было совсем не то же самое, что заменить собой партию.
«Я не политик, я посредник. Я просто передаю информацию, – жаловался Джону Леланду Чак Ди. – Люди постоянно пытаются меня поймать на блядском двуличии и изворотливости. Они так и жаждут сказать: „Черт, в этом интервью он говорил одно, а в том – другое“. Они относятся ко мне так, будто я Джесси Джексон» [21].
В интервью Чак выдал очередное заявление о роли, которую он, как ему казалось, сможет исполнить гораздо лучше: «Через пять лет мы намереваемся вырастить пять тысяч черных лидеров. Может быть, нового Марли или Джесси Джексона, Маркуса Гарви или Луиса Фаррахана» [22]. Даже если это высказывание кому-то и казалось политическим отступлением, оно было одним из самых амбициозных заявлений, выдвинутых искусством.
Летом 1988 года тридцатиоднолетний Спайк Ли приступил к съемкам фильма Делай как надо (Do the Right Thing) в Бедфорд-Стайвесанте. Ли написал сценарий и сам срежиссировал фильм, но студия отвергла этот проект, посчитав концовку чересчур противоречивой. Разозленный белыми либеральными банальностями фильмов Цветы лиловые полей (The Color Purple) Стивена Спилберга и Миссисипи в огне (Mississippi Burning) Алана Паркера, вдохновленный инцидентом в Говард-Бич и воодушевленный приливом культурного активизма, Ли хотел запечатлеть жизнь бруклинского квартала, в котором остро стояла расовая проблема, в самый жаркий день года. В то время над обществом навис грозный вопрос «Мы или они?», и фильм Ли только усугубил ситуацию.
Спайк сам исполнил главную роль – сыграл Муки, слоняющегося по округе разносчика пиццы из «Знаменитой пиццерии Сэла» в Бруклине, одетого в футболку-джерси Джеки Робинсона и работающего в заведении Sal’s Famous Pizzeria. По словам кинокритика Эда Гуррейро, Муки – би-бой, занятый выживанием, его беспокоит лишь одно – свести концы с концами [23]. Он работает на италоамериканскую семью, которая ежедневно ездит из дома в Бенсонхерсте на свое предприятие в Бедфорд-Стайвесанте. Сэл олицетворяет ностальгию по старым добрым временам «Доджерс», когда черные считались андердогами, а не большинством. Его старшему сыну Пино раньше времени пришлось пройти испытание на прочность и свыкнуться с тем, что отец не продал пиццерию, даже когда Бедфорд-Стайвесант сильно изменился. Его младший брат Вито – милый, безнадежно наивный, по мнению Пино, парень с либеральными взглядами
Главный антагонист семейства по кличке Баггин Аут (в исполнении Джанкарло Эспозито), политизированный фанатик с выпученными глазами, требует повесить изображения чернокожих на Стене славы пиццерии. Этот комический ход обыгрывал собственную битву Ли за репрезентацию черных в киноиндустрии. Другой персонаж, Радио Рахим, – сильный и молчаливый культурный радикал, выражение лица которого меняется от угрожающего до непроницаемого. Он не расстается с бумбоксом, из которого доносятся гневные голоса его героев – Public Enemy. В душе Радио Рахима ненависть и любовь вечно борются друг с другом.
Сэл отказывается выполнить требования Баггина и заставляет Рахима выключить музыку. Баггин и Рахим объединяются в импровизированной акции протеста. Бумбокс с треском ломается под ударом биты Сэла и замолкает; начинается смертельная битва между Рахимом и Сэлом, которая запускает цепь событий, приведших к смерти Рахима, подобно тому как Майкл Стюарт умер от рук нью-йоркской полиции. Муки, наконец, перестает держаться в стороне и занимает определенную позицию, бросая мусорное ведро в витрину ресторана Сэла. В районе начинаются беспорядки, в разгар которых вечно серьезный местный дурачок Смайли чиркает спичкой, пока квартал скандирует: «Говард-Бич! Говард-Бич!» Далее следуют смонтированные Ли кадры из кинохроники черного сопротивления новой эпохи – рискованные, жестокие и реакционные. Черные бунты Севера в Гарлеме и Ньюарке сменяются демонстрациями в защиту гражданских прав на Юге – в Бирмингеме и Монтгомери.
Заикающийся Смайли, чья речь, казалось, парализована высокопарными вопросами, которыми задавались Мартин и Малкольм («Бюллетень или пуля?», «Куда мы пойдем дальше?»), шагнет сквозь пламя, чтобы приколоть открытку с Кингом и Иксом к Стене славы горящей пиццерии. Два неискупленных мученика с открытки смеются и пожимают друг другу руки во время своей единственной исторической встречи. Оставшись один, Смайли загадочно улыбается в стиле Слая Стоуна. Фильм завершается двумя противоположными по смыслу цитатами Кинга и Икса о насилии как методе черного протеста. Ли не предлагал никаких решений. Сила его заявления состояла в выражении гнева, ведущего в тупик, и замешательства, испытываемого поколением.
По независящим от Ли обстоятельствам фильм вышел в прокат тридцатого июня, всего через два месяца после сенсационного дела об изнасиловании в Центральном парке, в ходе которого группу черных подростков из Гарлема обвинили в «диком» бесчинстве, завершившемся групповым изнасилованием белой женщины – инвестиционного банкира. (Спустя годы улики в виде ДНК заставили судью отменить пять обвинительных приговоров – к этому моменту каждый из осужденных повзрослел и отсидел в тюрьме от семи до тринадцати лет.) Джек Кролл написал в Newsweek: «Давайте спросим себя прямо: как этим жарким летом отреагирует молодежь, черная и белая, на взрыв межрасового насилия, изображенный в финале?» [24]
Фильм Ли превратил кротких кинокритиков в политических пророков. Журналист New York Дэвид Денби писал: «Если Спайк Ли планировал эксплуатировать тему ради коммерческой выгоды, то он должен знать, что играет с динамитом на городской площади. Он попросту мог не учесть такой реакции» [25]. Политические эксперты же, напротив, превратились в кинокритиков. В известной колонке политический обозреватель New York Джо Кляйн утверждал: «Его фильм… скорее модный, чем трагичный, отражающий скорее последние веяния модного черного сепаратизма, нежели интеллектуально честный взгляд на проблемы, которых он касается лишь поверхностно» [26].
Кляйн утверждал, что белые либералы будут страстно обсуждать смысл высказывания Ли. «Темнокожим детям, – писал он, – будет нетрудно догадаться. Для них смысл фильма ясен еще с вступительных титров, которые возникают под Fight the Power Public Enemy – яростно-антисемитской рэп-группы: Полиция – ваш враг. Белые люди – ваши враги…» [27]
Но обвинения в адрес фильма Ли были не просто расовыми – они были и поколенческими. Стенли Кроуч в статье, опубликованной в The Village Voice, сравнил Ли с нацистской пропагандисткой Лени Рифеншталь и написал: «При всем своем остроумии Делай как надо – противная cказка, какую мы много раз слышали от расистов. При этом, возможно, сам Ли не расист» [28]. И если Чак Ди обвинял поколение Кроуча в том, что это они просрали целую расу, то Кроуч отвечал поколению Чака тем же:
Интеллектуальная трусость, оппортунизм и жажда наживы практически любыми средствами отличают демонов черного сообщества. Символом демонов в настоящее время являются чернокожие преподаватели колледжей – они настолько боятся за карьеру, что не дают отпора студентам, которые приводят в кампус Луиса Фаррахана. Это люди вроде Вернона Мейсона, которые продали хорошую репутацию в надежде заполучить политическую власть, используя настоящих жертв расизма в своих корыстных целях, чтобы замаскировать ложь Таваны Броули[185]. Это торговцы наркотиками, устраивавшие на улицах ужас, и афрофашистские расисты, такие как Public Enemy, которых можно слышать на саундтреке к фильму Делай как надо [29].
Чем дальше удалялись критики от кинотеатров, тем серьезней становился вопрос: ну хорошо, Спайк, что же именно подразумевается под как надо? Во времена, когда в обществе царил беспорядок, политические эксперты и культурные критики желали того, на что они и не имели права рассчитывать. Эксперты чихать хотели на платформы и предложения; вместо этого они заставили таких политиков, как Джесси Джексон, умолять о прощении, превратив их карьеры в трагедии. Критики требовали от Спайка Ли и Public Enemy мягкой и точной дипломатии. Но вместо этого они получили грязное, сбивающее с толку, разжигающее пожар искусство.
Сам Ли демонстрировал странную смесь прозрачной искренности и грубоватой непроницаемости, что делало его соблазнительным героем для медиа. Внезапно он оказался более востребованным представителем своей расы, чем даже глава фракции чернокожих в конгрессе Рон Деллумс. И снова не давали покоя вопросы: кто говорит от имени молодой черной Америки? Были ли черные художники новыми черными лидерами? Если да, то что они на самом деле хотели сказать?
Ли обратился к Public Enemy с просьбой записать к фильму саундтрек, который стал бы главным треком, – Чак, Кит и Эрик собрались вместе и написали Fight the Power. Также у Ли появилась идея для видеоклипа. В Нью-Йорке был организован Молодежный марш за прекращение расового насилия, а на городском радио была запущена реклама, привлекающая внимание к этому мероприятию.
В день марша молодежи раздали футболки с надписью «Борись с властью»[186], а также плакаты с портретами Анджелы Дэвис, Джесси Джексона, Пола Робсона, Фредерика Дугласа, Медгара Эверса, Тергуда Маршалла, Маркуса Гарви, Мухаммеда Али и логотипами Public Enemy. На табличках, которые раздали толпе, были надписи «Бруклин», «Монтгомери», «Сельма», «Филадельфия», «Вашингтон», «Майами» и «Уоттс», а также «S1W», «Флейвор Флэв» и «Терминатор Икс». Процессия прошла милю в северном направлении – от Истерн-Паркуэй до квартала, где снимали фильм.
Там группа выступила на фоне декорированной красно-черно-зеленой панели с большим портретом Малкольма Икса, люди танцевали и пытались попасть в кадр. Это была настоящая уличная демонстрация, марш гордости чернокожих и рэп-концерт в одном флаконе, будто Национальная политическая ассамблея чернокожих 1972 года превратилась в бруклинскую районную вечеринку тысячелетия.
Клип начинается историческими кадрами Марша на Вашингтон 1963 года. После в дело резко вступает Чак: «Молодая черная Америка, мы проводим семинары, пресс-конференции и полноценные митинги. Я прав? И мы получим причитающееся. Мы никуда не уйдем, как тогда, в шестьдесят третьем». Когда Чак провозглашает: «Тысяча девятьсот восемьдесят девятый! Еще одно число, еще одно лето»[187], указывая на историческую важность момента, действо начинается.
Это была всего лишь семиминутная короткометражка, снятая для раскрутки альбома, группы и бренда. Но видео также, казалось, укрепило культурный авторитет Чака. Первый клип Public Enemy на песню Night of the Living Baseheads был любительским, почти пародией на идею Чака о влиянии рэпа в масштабах CNN. Но в Fight the Power Ли заснял Чака на улицах среди портретов черных борцов с властью, утверждая тем самым новую икону.
Чак не хотел, чтобы его считали Малкольмом Иксом или Полом Робсоном своего поколения. Он хотел провоцировать, а не вести за собой, но после выхода клипа от его желания уже мало что зависело. Как сказал Билл Стефни, Public Enemy превратились «из рэп-группы, играющей в „Латинском квартале“ вместе с Бизом, Шэном, Run D.M.C. и Whodini, в спасителей черного сообщества». Вскоре лидерству Чака в группе и лидирующему положение группы в черном сообществе пришлось пройти проверку на прочность.
К началу лета 1989 года Чак был готов к спорам и разногласиям. Он говорит: «Я точно помню, когда я сказал: „Да пошли они с Джоном Уэйном“. Я был готов к этому дерьму». Затем Профессор Грифф дал интервью Дэвиду Миллсу из The Washington Times.
Чак вспоминает: «Было похоже, будто я собираюсь сделать подкат, и тут меня блокирует пятисотфунтовый боец, возникший словно из ниоткуда, и полностью выбивает меня из игры. Я был готов мстить Джону Уэйну и Элвису, а тут вдруг – бам! Теперь меня, блин, преследуют. Меня зажали в углу, чувак. Я такой: какого хрена? Я же не могу выносить этот дерьмовый сор из избы!»
К тому времени, когда Public Enemy сняли клип на Fight the Power, группа уже начала разваливаться. Альбом It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back получил платиновый статус и повысил ожидания от группы со стороны индустрии. Однако принимавшее стратегические решения трио Чака, Хэнка и Билла распалось.
Хэнк пользовался успехом благодаря своему первому синглу, записанному в составе Bomb Squad, где также записывались Ванесса Уильямс и Bell Biv Devoe. Билл был поглощен обязанностями вице-президента Def Jam, который также еле держался на плаву. Рик и Расселл тоже переживали трудный период: Beastie Boys подали на лейбл в суд за невыплаченные гонорары (в то же время пытаясь переманить Стефни к себе), а артисты лейбла обвиняли Стефни в том, что он отдает явное предпочтение Public Enemy. Решением проблемы для Хэнка, Билла и Чака стало создание своего собственного лейбла.
Когда пошел слух о том, что они планируют покинуть Def Jam, им стали поступать различные предложения, самым серьезным из которых был многомиллионный контракт от MCA Records – компании, которая только что приобрела Motown, лейбл, идеально соответствующий представлениям Чака о черном бизнесе. В конце весны 1989 года Билл ушел из Def Jam, и вместе с Хэнком они подписали контракт. Затем они приступили к работе по созданию нового лейбла SOUL: The Sound of Urban Listeners, ожидая, когда Чак вернется с гастролей. Новые обязанности по организации лейбла затянули их, и в результате они еще больше отдалились от группы. И, поскольку Public Enemy не выбились из своего плотного графика гастролей и выступлений, Чак стал фактическим лидером крю.
Public Enemy, несмотря на свою полярность, всё же были тщательно уравновешены присутствием Чака. Вместе с Хэнком он занимался музыкой, с Флэвом читал рэп и развивал визуальный образ группы, а Грифф был его напарником по работе с медиа. В 1988 году в интервью New Musical Express Чак так описал свою роль в группе:
«Я как посредник. Флэв – это то, что Америка хотела бы видеть в черном человеке, – прискорбно, но это правда, – в то время как Грифф – это то, чего Америка не хотела бы видеть. И в этом нет притворства: иногда я не могу представить Флэва и Гриффа в одной комнате.
Я посредине. Если Грифф говорит слишком много, я осаживаю его и спасаю от его гнева белых; когда что-то дикое вытворяет Флэв, я, наоборот, защищаю черных от его нападок. Я ограничиваю ребят, но не сильно, потому что Public Enemy – единственная черная группа, которая известна не только своими записями» [30].
На студии в Хемпстеде внутреннее напряжение способствовало созданию настоящего искусства. Однако день за днем в коллективе накапливался стресс, превращая напряжение в противоречия, которые казались всё более неразрешимыми.
Дисциплинированный и темпераментный Профессор Грифф получил роль тур-менеджера, после чего начал возмущаться неорганизованным и рассеянным Флэвом, игнорировавшим правила коллектива. Привычки Флэва, казалось, только усугубляли его проблемы: он был склонен исчезать на долгие часы. Однажды Флэв опоздал на шоу, Грифф вспылил и ударил его ногой в грудь, после чего Флэв пропал.
Резкость Гриффа отталкивала даже S1W и поставила под угрозу его карьеру тур-менеджера. Он хотел больше участвовать в деятельности Bomb Squad, но продакшен-команда уже была укомплектована, а сам Грифф вечно находился в разъездах. Как «министр информации» группы он жаждал бóльших полномочий в медиасфере и возмущался тем, что Чак взял на себя роль главного спикера. Грифф всё больше отдалялся от крю.
С другой стороны, Чак, преданный каждому из своих старых друзей, игнорировал проблемы до тех пор, пока те не потребовали срочного вмешательства. Принимая решения, он неохотно диктовал свои условия, предпочитая демократические методы. В любом случае, полагал он, каждый должен заниматься своим делом, ведь все и так знают, что им делать. Чак вздыхает: «Я думал, что мужчины сами смогут решить свои проблемы друг с другом. Мне вроде бы и хотелось быть главным парнем, но какого хрена мужчина должен командовать мужчинами?»
Успех, свалившийся на группу старых друзей, оказался слишком большим. Вечные гастроли и жизнь в медиапузыре привели к тому, что личное и политическое переплелись слишком тесно, угрожая коллективу распадом.
Руководитель отдела рекламы Def Jam и Rush Билл Адлер научил Чака балансировать на грани войны с медиа. Теперь, когда репортеры пытались прижать его к стенке, Чак уходил от вопроса, отделавшись общими словами или историями из жизни. Профессор Грифф считал, что Чак становится мягким. Чем больше Грифф отдалялся от крю, тем жестче была проводимая им линия.
С самых первых туров Чак всегда включал Гриффа в интервью. После нескольких провальных ранних интервью Public Enemy в Британии Чак снова взял на себя главную роль в общении с прессой [31]. Однако чем популярней становились Public Enemy, тем чаще Чаку приходилось выполнять обязанности лидера коллектива. Теперь они включали в себя контроль за расписанием гастролей и прочие обязанности, которые прежде выполнял Грифф, теперь отказавшийся быть тур-менеджером. Всё это, а также вал запросов от прессы вынудили Чака вернуть Гриффу некоторые обязанности по общению с медиа. После выхода Nation of Millions группа отправилась в тур по Европе и Америке; тогда-то Грифф и начал выражаться жестче. «Больше мы не будем играть в любимчиков прессы, – сообщил он британским журналистам. – Давайте повысим градус дискуссии» [32].
В Швейцарии в ходе майской кампании по продвижению альбома Грифф общался с местными репортерами, перескакивая с темы на тему: апартеид в ЮАР, истоки работорговли, добыча бриллиантов в Южной Африке, этические проблемы интифады. Некоторые высказывания Гриффа были скандальными, многие – просто странными, но одно – процитированное в номере Melody Maker от 28 мая 1988 года – затмило все прочие неприкрытым разжиганием ненависти: «Если бы палестинцы взяли в руки оружие, зашли в Израиль и убили всех евреев, всё было бы в порядке» [33]. Чак по сей день считает, что это высказывание положило начало катастрофе 1989 года.
Спустя три недели после выхода статьи в Melody Maker на фестивале New Music Seminar в Нью-Йорке Чак увидел толпу с листовками «Не верьте НЕНАВИСТИ», содержавшими некоторые наиболее возмутительные цитаты Гриффа. Джон Леланд, которому Чак несколькими месяцами ранее угрожал со страниц New Musical Express, взял у него интервью:
В. Чак, какой была твоя реакция на эти листовки?
О. Слишком много шума из-за какой-то фигни. Очень много паранойи. Люди считают, что я могу, блин, повернуть страну в другую сторону.
В. Ты поддерживаешь высказывания Гриффа?
О. Я поддерживаю Гриффа. Всё, что он говорит, он может доказать.
В. То есть ты считаешь, он может доказать, что белые люди сношаются с обезьянами? Что, если палестинцы убьют всех евреев в Израиле, это будет нормально?
О. Это было вырвано из контекста, я при этом присутствовал. Он сказал, что по стандартам западной цивилизации, если палестинцы придут в Палестину, чтобы убить всех евреев, это не будет чем-то из ряда вон, потому что это именно то, что происходит на протяжении всей истории западной цивилизации: вторжения, завоевания и убийства. Это упомянуто не было [34].
Билл Адлер был озадачен: «Я без проблем повторил всё сказанное Чаком в ответ на критику со стороны его оппонентов, утверждавших, что Public Enemy ненавидят белых. Он всегда отвечал: „Нет, мы за черных“. Ладно. Их расовая политика не смущала меня. Проблема для меня возникла, когда Грифф начал раздавать антисемитские интервью.
Грифф трезвый, дисциплинированный, красноречивый и, можно сказать, сладкоречивый. Не крикун, не болтун. В его поведении есть все признаки рациональности, трезвости и вдумчивости, и тем не менее очень спокойным голосом он произносит вздор о еврейском заговоре, дескать, евреи всегда замышляли уничтожить черного человека».
Адлер потребовал от Гриффа объяснений за его слова, процитированные в Melody Maker. Он боялся, что такие заявления могут стать началом конца группы. Адлер ожидал, что Грифф будет отрицать сказанное и утверждать, что его неправильно поняли, но вместо этого тот уперся и продолжал стоять на своем. «Я спросил его: „Грифф, где ты всего этого понабрался?“ А он ответил: „Международное еврейство“. Я говорю: „Международное еврейство – книга Генри Форда, верно?“ Он сказал: „Ага“. Говорю ему: „Грифф, ты вообще в курсе, кто такой Генри Форд? Генри Форд – это чувак, который основал два города для своих сотрудников на выезде из Детройта. Один был построен для белых и назывался Дирборн, другой – для черных рабочих и назывался Инкстер. Пойми, он бы с одинаковым удовольствием обтянул сиденья своего автомобиля и твоей черной кожей, и моей еврейской“. А Грифф просто пожал плечами. Его это совершенно не тронуло. Он сказал: „Прости, Билл. Так написано в книге“».
Приехав девятого мая 1989 года в Вашингтон, парни из Public Enemy ощутили, что напряжение внутри коллектива только усилилось. Группа гастролировала долгие месяцы, и внутренние трения начали давать о себе знать. «В наших рядах раскол, и я оставил всё как есть. Типа, ну, само как-то уляжется. А оно не улеглось», – говорит Чак. Он собирался на совещание по поводу гастрольного графика и послал Гриффа встретиться с черным журналистом Дэвидом Миллсом из консервативной газеты The Washington Times, выпускаемой на средства преподобного Мун Сон Мёна[188]. К тому моменту, считает Чак, «Грифф наверняка почувствовал: „Ой, а я ведь совсем не получаю ответной любви от ребят из моей группы. А теперь еще и Чак приказывает мне сделать чертово интервью“».
Грифф только что дал телевизионное интервью, в котором заявил, что не носит золотых цепей потому, что евреи поддерживают апартеид [35]. Миллс подхватил эту мысль, и Грифф, цитируя новенькую книгу от Нации ислама под названием Секретные взаимоотношения между черными и евреями (The Secret Relationship Between Blacks and Jews), заговорил с еще бо́льшим пылом:
Грифф. …Считать ли простым совпадением то, что евреи управляют ювелирным бизнесом?[189] Совпадение? Считаете ли вы совпадением то, что золото для этого кольца было привезено из Южной Африки, и то, что евреи крепко держат на поводке наших черных братьев в ЮАР?
Дэвид Миллс. Кого вы имеете в виду под евреями? Американские евреи ответственны за это? Ответственны ли за это все евреи в целом?
Грифф. Нет, потому что есть праведные евреи, которые следуют Торе, данной им Моисеем… Я не говорю, что все они такие. Большинство из них (смеется), большинство, конечно, да.
Дэвид Миллс. «Да» что? Ответственны за…
Грифф. …за бо́льшую часть злодеяний, которые происходят на планете? Да. Евреи. Да.
В попытке восстановить контроль над событиями одиннадцатого мая крю пригласила Миллса в Хемпстед. «Мы не зациклены на евреях. У нас нет времени зацикливаться на евреях, – сказал Миллсу член S1W Джеймс Норман. – Мы боремся за то, чтобы вернуть черному народу сознательность» [36].
Однако Чак, несмотря на мольбы Хэнка, отказался почтить собрание своим присутствием. В итоге он только поговорил с Миллсом по телефону, попытавшись растолковать комментарии Гриффа. Миллс на это не купился. Статья вышла двадцать второго мая и включала в себя стенографию беседы с Гриффом, оканчивавшуюся язвительным комментарием:
Чак Ди понятия не имеет о том, как Def Jam отреагирует на эту историю. «Многие люди не готовы к правде. [Звукозаписывающие компании] никогда до этого не имели дела ни с чем подобным. Они привыкли отправлять группы на интервью поболтать о девчонках и всем таком, – продолжал он. – Я вам больше скажу: нет ничего такого в том, чтобы уничижительно относиться к черным. Просто не относитесь так ко всем черным в индустрии. И имейте в виду: девяносто процентов нашего бизнеса основано и управляется евреями» [37].
На эту историю никто не обратил внимания, пока Миллс при помощи одного публициста из The Washington Times не разослал интервью в газеты и музыкальные журналы (Rolling Stone и SPIN), по всей стране. Двадцать девятого мая интервью перепечатали на первой полосе New York Tribune – нью-йоркской газеты, принадлежавшей Муну.
Однако бурные дискуссии вспыхнули лишь спустя три недели, тринадцатого июня, когда в киосках появился номер The Village Voice. В своей колонке Сдвиг амплитуды Р. Дж. Смит привел отрывки из диалога Миллса с Гриффом. «То, что я прочел в том интервью, было какой-то чушью, и я почувствовал, что меня предали, – говорит Смит. – Было чертовски грустно».
В колонке Смит попытался всё спихнуть на Чака. «Хоть я и не согласен со всем, что говорит Грифф, как артист он имеет право высказаться», – ответил Чак. Смит парировал: «Лидеры 1963 года никогда не стали бы цитировать Генри Форда и не поверили бы в Протоколы сионских мудрецов». Чак хоть и назвал Международное еврейство херней, но всё же сказал, что Грифф изучил тему и будет рад встретить достойного оппонента. Чак сравнил попытки вынудить его отречься от Гриффа с принципом «разделяй и властвуй» [38].
До этого момента, по словам Билла Стефни, никто всерьез не воспринимал ни Миллса, ни его статью, ни прозвучавшие в ней заявления. Обвинения в антисемитизме казались абсурдными, если учесть, с кем Public Enemy вели дела. Рик Рубин подписал с ними контракт. Билл Адлер был их агентом по рекламе. Их менеджерами были Лайор Коэн, Рон Школер и Эд Чалпин. Их фотографом и арт-директором был Глен Фридман. Как-то раз Билл Адлер отметил, что Public Enemy не были антисемитами – они были юдофилами.
Однако давление продолжало расти. Спайк Ли готовился пустить в прокат Делай как надо с Fight the Power в качестве лид-сингла, но дистрибьюторы фильма сомневались насчет правильности участия Public Enemy в картине. Никто из высшего руководства Columbia не решился официально осудить Def Jam, хотя Расселл, Лайор Коэн и Билл Адлер получили по ушам от еврейских лидеров индустрии. В одной личной беседе Расселл ответил на критику, что, по его мнению, ситуация возникла из-за разного понимания принципа свободы слова, а Лайор пообещал проработать эту тему с ребятами. Адлер был настроен менее оптимистично и вскоре ушел с должности агента по рекламе Public Enemy.
Прежде чем покинуть группу, Адлер вместе с Хэнком и Биллом Стефни встретился с Чаком, чтобы попытаться привести его в чувство. «Всё было под угрозой, – рассказал позже Хэнк в интервью Rolling Stone. – Люди, с которыми мы работали, получали множество угроз. Моя студия, мать Гриффа… Мать Чака. Ситуация становилась всё более мерзкой» [39].
Чак слушал, как Хэнк и Билл Стефни обсуждают влияние этого инцидента на их сделку с MCA, а Билл Адлер напоминал ему о том, что наиболее тесно он работал именно с евреями. Все трое хором убеждали Чака дистанцироваться от Гриффа, но он не поддавался.
В Public Enemy царила атмосфера уныния. Члены группы вернулись домой, чтобы впервые за несколько месяцев отдохнуть и решить свои личные проблемы. Крю переживала кризис. Все действовали на автомате, будто лунатики. По правде говоря, они задыхались, надеясь, что Чак возьмет ситуацию под контроль и всё встанет на свои места.
Public Enemy собрались все вместе, чтобы попытаться достичь согласия, но атмосфера на встречах была упаднической. Чак вспоминает: «Кто-то специально не приходил. Грифф обычно опаздывал, а я, как и все остальные, мог просто не прийти. В итоге встреча, которая должна была стать единственной, обернулась регулярными собраниями, где мы устраивали мозговой штурм и пытались понять, как вырулить из всего этого».
«Я сказал: неважно, как мы со всем будем справляться, – мы можем сделать это только вместе, пусть даже эти засранцы не выносят друг друга. Вне зависимости от того, что мы, на хрен, собираемся делать, мы все рано или поздно пересечемся где-нибудь в Рузвельте, поэтому действовать надо по уму. А действовали мы совсем по не уму».
Чак не хотел быть лидером. Он считал, что должен подчиняться Биллу Стефни и Хэнку Шокли – в особенности Хэнку, который был старше его на два года и был лидером еще во времена Spectrum City. В то же время Чак признавался: «Я не хотел, чтобы мною кто-то управлял, говорил мне, что я должен делать».
К тому моменту заявления Гриффа добрались до выпусков новостей, и Хэнк с Биллом были убеждены, что пора что-то предпринимать. Чак же хотел компромисса, который бы сохранил как его репутацию и репутацию всей крю. Он чувствовал, что Хэнк и Билл подталкивают его к трудному выбору между идеей, которая родилась на Саут-Франклин-стрит, 510, и группой, которая уже давно выросла и перестала следовать первоначальной идее. Это был выбор между творением и его творцами.
«Всех бы устроило, если бы я действительно взял на себя управление, всех послал и сказал: „Вот так оно всё обстоит на самом деле, и пошли вы все на хер!“» – поясняет Чак. Но это было последнее, что он собирался сделать.
В то же время Чак злился на Гриффа. Он считал, что тот прекрасно понимал, за какую черту не стоит переходить, но тем не менее намеренно пересек ее. На одном из собраний крю Хэнк и Билл включили запись интервью с Миллсом и спросили Гриффа, что он обо всем этом думает. Стефни вспоминает: «На той встрече Грифф, по сути, заявил, что у него есть сложности с группой. У него был неудачный день, и, похоже, у него назревали какие-то обиды, о которых мы и не догадывались. Возможно, его высказывания были криком о помощи. Но позже Грифф сказал, что это был не крик о помощи, он верил в то, что говорил».
Мнения внутри крю разошлись: некоторые считали, что Грифф пытался саботировать деятельность группы. Парни стояли перед выбором: потребовать ухода Гриффа или публично поддержать его, но они не решались сделать ни того ни другого. Все были в ступоре.
Тем временем статья Смита обернулась скандалом. Было необходимо что-то срочно предпринимать. Сперва Чак позвонил Смиту и наорал на него: «Слушай меня, Ар Джей[190], если на меня польется говно, оно польется и на тебя! Да, это чертова угроза! Запиши! Я не буду писать либеральное письмо редактору, как белый мальчик, и ответную статью писать тоже не буду» [40].
И всё же Чак написал письмо, датированное понедельником, девятнадцатым июня 1989 года. Адресованный «ВСЕМ ОБИЖЕННЫМ, ОБЕСПОКОЕННЫМ И РАВНОДУШНЫМ», это был своего рода манифест культурного радикализма Public Enemy и упрек в сторону Гриффа одновременно:
Public Enemy выступает за перестройку и сохранение черного сознания – у молодых, старых или еще не рожденных. Наша единственная цель – сделать так, чтобы наши люди и все люди в целом признали то положение, в котором мы находимся, и исправили его должным образом…
Высказывания Профессора Гриффа, те слова, которые он использовал в своих заявлениях, не отражают целей Public Enemy и не соответствуют посту министра информации нашей группы… Public Enemy – первая музыкальная группа для черных, отстаивающая повышение уровня сознательности чернокожих, а также идею, что настоящим врагом является система, а не люди. Поэтому такая форма информации (музыка) ломает барьеры быстрее, чем любой другой метод, использованный ранее…
Это касается только черных, и это, повторю, дело исключительно черных. Решение должно было быть принято по-черному дисциплинированно, так как музыкальная индустрия проявляет огромный интерес к черному сообществу и к теме несправедливого вознаграждения черных артистов, продюсеров и талантливых людей, которые в нее вовлечены. Мы считаем, что наше решение должно быть признано и уважаемо. Сторонние точки зрения и высказывания, направленные на изгнание нашего брата, принадлежат эмоциональной толпе линчевателей. Мы можем понять, что стоит за этим. Но вы тоже поймите, что Public Enemy – официально признанный голос мира рэпа, черной молодежи, угнетенной молодежи и многих белых молодых людей в западном мире…
Это важное лето как для черной, так и для белой молодежи; никогда еще у них не было так много общего. Некогда упрямое руководство MTV, по-видимому, не смогло справиться с коктейлем из черной культуры и белой молодежи, так же как и предыдущие корпоративные структуры, в прошлом эксплуатировавшие этот союз. При этом в 1989 году дело обстоит так – либо все, либо ничего: грань между принятием и эксплуатацией очень размыта, а если вы считаете, что это не так, то только представьте, во что может превратиться Центральный парк в ближайшие пару лет, если ничего не делать, и вы поймете, насколько серьезна эта грань. Этот ненужный шум в поисках «Черной силы» здесь и сейчас задерживает прогресс мышления черных. Почему «Черная сила»? И что это такое? «Черная сила» – всего лишь движение самозащиты, которое противостоит системе мирового господства белых, но оно не противостоит конкретно белым людям или их религиозным сектам. Оно направлено не против белых, а против системы, которую создали европейские элиты, чтобы наживаться на цветных или черных людях… [41]
В этом письме Чак объявил, что Грифф снят с поста «министра информации» и теперь его место займет Джеймс Аллен по кличке Бомб из S1W. Было сказано, что при этом Грифф останется в группе, но будет освобожден от должности ее представителя в прессе. Отныне Чак будет единолично давать все интервью.
«Мир всем, кто прав, – завершил письмо Чак. – Мир всем оскорбленным».
Хоть Дэвид Миллс и сообщил о письме Чака в The Washington Times, оно никогда не было опубликовано официально. Однако к вечеру вторника, после того как номер The Village Voice с рассказом Смита о его телефонном разговоре с Чаком появился в газетных киосках, стало понятно, что отстранение Гриффа от должности – недостаточная мера. Адлер пытался убедить Чака пойти дальше. Они собрались втроем с Биллом Стефни, чтобы написать заявление для прессы, и на следующий же день созвали пресс-конференцию.
Сейчас Чак говорит: «Конечно, люди оглядываются назад и такие: „О, Чак трепался без толку“. Ну да, черт возьми, я трепался без толку! Какого хрена? Разве мог я не трепаться? А еще я должен был взять на себя ответственность и принять это решение, зная, что, кроме меня, это сделать некому: кто-нибудь обязательно сольется».
Так и случилось: и Хэнк, и Билл просто слились и сбежали по каким-то своим делам. Грифф самоустранился. Для Чака это был худший из всех вариантов, хотя, как выяснилось, Public Enemy еще только предстояло удариться о дно.
Двадцать первого июня в сопровождении Стефни и президента Rush Communications Кармен Эшхерст-Уотсон Чак явился на пресс-конференцию в отель, расположенный в самом сердце Нью-Йорка. В гостиничном номере собрались почти три дюжины репортеров и операторов. Невозмутимый Чак в надвинутой на глаза кепке вел себя непривычно жестко и официально. Он прочитал заготовленное заявление:
Черное сообщество – здесь и за границей – находится в эпицентре ужасной катастрофы. Наш план состоял в том, чтобы определить проблему и предложить решение. Оскорбительные высказывания Профессора Гриффа в нескольких интервью прошлого (особенно прошлого) года не отражают позицию Public Enemy. Мы не против евреев. Мы не против кого бы то ни было еще. Мы за чернокожих, за черную культуру и за человечество, о чем мы неоднократно заявляли. Понимаете, обязанность Гриффа как «министра информации» состояла в том, чтобы добросовестно донести эти ценности до всех. На практике он саботировал эти ценности. В интересах сохранения группы мы пытались решить проблемы Гриффа внутри коллектива, но безуспешно. Следовательно, с сегодняшнего дня Профессор Грифф больше не является членом Public Enemy.
В этот момент члены группы, за исключением Хэнка и Билла, впервые услышали о решении Чака. Затем он отодвинул в сторону заранее подготовленную речь и обратился к журналистам:
Моя обязанность – наказать своего брата, если он кого-то обидел. Мы приносим извинения перед всем, кого могли задеть высказывания Гриффа; мы и сами немного ими задеты. Личные нападки не в наших правилах; мы нападаем исключительно на систему, которая работает против нас двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году [42].
Еврейские лидеры и ведущие СМИ, в том числе New York Newsday, одобрительно отнеслись к высказываниям, прозвучавшим на пресс-конференции, это стало ясно сразу же после мероприятия.
Однако в черном сообществе дело обстояло иначе. Некоторые восприняли заявление Чака как доказательство существования еврейского заговора. Другие задавались вопросом, не являлся ли Грифф агентом контрразведки? На пресс-конференции Армонд Уайт, чуть ли не единственный черный журналист в комнате, прямо спросил Чака, не поддается ли тот давлению со стороны белых? В своем эссе для Brooklyn City Sun Уайт назвал это мероприятие «рэп-шоу, призванным пригладить взъерошенные перья белых».
Уайт считал, что позиция Чака, особенно по вопросу взаимоотношений черных с евреями, стала решающим испытанием: был ли Чак и вправду тем органическим интеллигентом[191], за которого он себя выдавал? Сможет ли он объединить расу и осветить ей путь? Может ли рэпер быть черным лидером? Уайт не находил в Чаке всех этих качеств.
«И вот что грустно: яростная красота Public Enemy заключалась в том, что раньше они отказывались потворствовать тем, кто переживает за абстрактное „братство“. Благодаря им воодушевление и подъем самосознания чернокожих казались связанными с борьбой всего человечества, – писал Уайт. – Сейчас же в качестве извинений Чак говорит, что определенная дискуссия, касающаяся расы и отношений евреев с черными, – это „разговор настолько подробный, такой интенсивный и такой запутанный, что он выходит за рамки музыки и общения с массами… потому что наши люди не на том уровне, чтобы понять что-то подобное“».
«При таком отношении Чак Ди годится разве что записывать бездумные и бессмысленные, полные притворства песни, – гневно продолжал Уайт. – Это первая серьезная битва, в которую пришлось вступить Public Enemy, и они не выдержали удара» [43].
Когда репортеры разошлись, Чак вышел в соседнюю комнату и стал яростно пинать стулья. Той ночью он подготовил еще одно заявление для чернокожего сообщества. Но даже оно не могло изменить три наиболее печальных факта: Грифф так и не извинился перед крю; многие черные фанаты посчитали, что Чак попросту слил Гриффа; а некоторая часть молодежи могла вынести из этого эпизода неверные уроки – например, что занимать какую-либо идейную позицию бессмысленно. Письмо Чака, адресованное чернокожим, отправилось в мусорную корзину.
Чак чувствовал, что топтался на месте: «Ты как будто стараешься плыть к берегу, но он слишком далеко – за много миль от тебя». Не найдя хорошего решения, он выкручивался и метался из стороны в сторону, пытаясь придумать что-нибудь на ходу. На следующий день в интервью Курту Лодеру для MTV News и WLIB Чак заявил: «Нас огрели пыльным мешком. Поэтому сегодня деятельность нашей группы подошла к концу» [44]. Чак представил это как политическое заявление: они уходили, бойкотируя музыкальную индустрию, которая лишила их права на самоопределение.
Однако неформально группа всё еще существовала. Чак, Хэнк и их соратница Алия Мубарак набросали финальное заявление под названием «Реальная история». Выражая поддержку Гриффу «как брату», в этом письме они в то же время сваливали всю вину на него. Но и это заявление отправилось в мусорку. «Я подумал, что реальная история – только наше дело, и нечего кого-то посвящать в нее», – поясняет Чак.
Задолго до этого, когда Public Enemy еще существовали лишь как название, написанное мелом на доске в студии на Саут-Франклин-стрит, 510, Хэнк придумал план и принес его Чаку. «Я хотел, чтобы у Public Enemy были даты рождения и смерти, – говорит Хэнк. – Было бы красиво иметь альбом под названием The Day P. E. Died»[192]. Чак тогда отмахнулся от этой идеи, и они забыли об этом. Теперь же, с уходом Хэнка, Билла и Гриффа, казалось, что этот день таки наступил.
В Чикаго Чак провел последний концерт Public Enemy, после чего крю ушла в тень, чтобы наедине встретиться со священнослужителем «Нации ислама» Фарраханом. Он сказал им, что их ждет период испытаний и они должны будут следить за своими словами. Сейчас же им следует вести себя тихо и надеяться, что им удастся выкарабкаться из сложившейся ситуации. Смирившись, они вернулись на Лонг-Айленд разгребать последствия.
К концу жаркого лета 1989 года, через два месяца после выхода в прокат Делай как надо и раскола Public Enemy, в Бенсонхерсте произошло убийство. Вечером двадцать третьего августа шестнадцатилетний житель Бед-Стая Юсуф Хокинс ехал в метро вместе с тремя друзьями посмотреть подержанный «понтиак G2000» в итальянском районе Бруклина. Напрашивались жуткие параллели с инцидентом в Говард-Бич.
Хокинс и его друзья зашли в подвальный магазинчик спросить дорогу и купить напитки и шоколадные батончики. Затем они прошли несколько кварталов. Их путь пролегал мимо школьного двора, где собралась толпа из более чем двадцати молодых белых мужчин. Целый день этих белых дразнила соседская девчонка, приговаривая, что ее знакомые черные и латиноамериканские мальчики «явятся на вечеринку» – выражение, означавшее на местном сленге агрессивное поведение, с таким лучше не шутить. Вооруженные битами и клюшками для гольфа белые готовились выгнать чужаков из своего района.
Когда Хокинс и его друзья прошли мимо, толпа вышла со школьного двора и последовала за ними по улице. Едва Хокинс и его приятели поравнялись с домом, где жил владелец автомобиля, толпа их остановила. «Ниггеры, что вы тут делаете?» – заорал один из белых. Затем Джои Фама выступил из толпы и сказал: «Избить их на хрен. Я пристрелю черномазого!» [45] Хокинс получил четыре пули в грудь и вскоре скончался.
Неделю спустя преподобный Эл Шарптон вошел в Бенсонхерст, скандируя: «Нет справедливости, нет мира!» Его встретила разгневанная белая молодежь – они держали над головой арбузы и кричали: «Ниггеры, валите домой!» [46] Первого сентября на другой акции протеста под названием «День произвола» Сонни Карсон вместе с хип-хоп-крю своего сына X–Clan и участниками движения «Черный дозор» повели за собой толпу из десяти тысяч демонстрантов до Бруклинского моста через весь центр Бруклина. Всё закончилось метанием бутылок и полицейскими дубинками; увечья получили сорок четыре копа. Пожалуй, впервые после многих лет убийств на почве расизма и уличных протестов активисты «Черной силы» вступили в словесное и тактическое противостояние с властями.
Мечту об обществе для всех, которую Джексон использовал в его провалившейся президентской кампании, поддерживала демография. Город теперь был белым менее чем наполовину, и предполагалось, что в этих условиях прогрессивная коалиция расовых меньшинств сможет одержать победу в Нью-Йорке. Президент Объединения черных Манхэттена Дэвид Динкинс стал фаворитом в предвыборной гонке на должность мэра, который должен был снизить напряжение и урегулировать разногласия. Файф Дог из группы A Tribe Called Quest в треке Can I Kick It? умолял: «Мистер Динкинс, пожалуйста, будьте моим мэром. Огромную честь вы окажете своим примером»[193].
Динкинс победил Коча на предварительных выборах среди демократов. Затем, ловко одолев кандидата от республиканцев Руди Джулиани, он был избран первым темнокожим мэром города. Но той «великолепной мозаике» из людей всех цветов кожи, которую он описывал в своих предвыборных речах, не суждено было воплотиться. Спустя всего две с половиной недели после прихода к власти Динкинс обнаружил, что эта мозаика не складывается.
После стычки в продуктовом магазине Red Apple между его владельцем-корейцем Бонг Ок Джангом и покупательницей-гаитянкой Гизелейн Фелиссент (одни говорили, что Джанг избил ее, другие утверждали, что ничего подобного не было) возле магазина собралась разъяренная толпа чернокожих карибцев. Один напуганный сотрудник-кореец бросился на противоположную сторону улицы, в другой корейский магазин Church Fruits. Через два дня начался официальный бойкот обоих магазинов.
Для Сонни Карсона – представителя объявившей бойкот стороны, как и для многих других, американцы корейского происхождения были новыми евреями. Карсон сказал профессору Клэр Джин Ким: «Бойкот не был направлен против самих корейцев. Его цель – повлиять на поведение людей, приходящих в наше общество и пользующихся благами, предоставленными им системой, чтобы открыть лавку и начать обдирать нас. Чем эти оборванцы, собственно, и занимались всю жизнь до того, как сюда заявились» [47].
Правда же была куда более сложной. Во многих случаях американцы корейского происхождения выкупали или арендовали имущество американских евреев или американских итальянцев, которые затем становились их оптовыми поставщиками. Американские корейцы часто жаловались, что эти белые устанавливали для них дискриминационные цены и относились к ним по-расистски. Споры иногда доходили до физического столкновения, и корейцы объявляли бойкоты белым оптовикам [48].
Бойкот во Флэтбуше продолжался восемь месяцев, с зимних морозов до летней жары, отношения корейцев и афроамериканцев были натянутыми; об их коалиции не могло быть и речи. В августе следующего года в Краун-Хайтсе отношения между чернокожими и евреями накалились до предела: вспыхнули двухдневные беспорядки, вызванные наездом на чернокожего мальчика со стороны еврея из Любавича и последующим убийством ученого хасида группой черных подростков.
Три года, в течение которых Дэвид Динкинс занимал пост мэра, прошли. В обществе ничего не изменилось. А мечты о равенстве и братстве и породивший их идеализм 1960-х разбились вдребезги.
Public Enemy готовили свое возвращение. Первого августа – в день рождения Чака и Гриффа – после нескольких недель затишья Чак выпустил пресс-релиз, в котором объявил, что группа вернулась к работе. Новым «министром информации» стал Джеймс Норман, а Грифф занял пост «верховного союзного начальника по связям с общественностью».
«Шоу должно продолжаться. Приготовьтесь к 1990 году. Мы по-прежнему выступаем за черных, за черную культуру и за человеческую расу. Все вопросы, пожалуйста, направляйте Экслу Роузу», – говорилось в пресс-релизе.
Хэнк и Билл готовились запустить лейбл SOUL. К осени Грифф, всё еще бывший источником напряжения, заключил контракт со звукозаписывающей компанией Лютера Кэмпбелла Luke Records и покинул группу. Чак, Флэв, Кит и Эрик затаились, чтобы начать работу над новым альбомом Public Enemy.
Но споры не утихали. Все слова Чака теперь находились под пристальным вниманием. Его следующий сингл Welcome to the Terrordome не разочаровал публику. Terrordome возрождал звук 1989 года, однако не такой, каким его представлял себе Чак в Fight the Power, а такой, каким он и был на самом деле – полным уклончивости и слепой ярости.
В частности, двух строчек: «Сказал раввину сдрыснуть с ковра»[194] и «Распятие – не вымысел, я, нареченный избранный, оцепенел, ведь приносил извинения всем подряд и всё равно меня распяли, как Христа»[195] – оказалось достаточно, чтобы вынудить Организацию по защите евреев и Антидиффамационную лигу возобновить призывы к бойкоту группы. Даже раввин Абрахам Купер из Центра Симона Визенталя, который однажды провел для Чака экскурсию по музею Холокоста, не понимал, что на того нашло.
New York Post посвятила бойкоту свой центральный материал: «Евреи должны сделать так, чтобы их отношение к этому уродливому развитию событий читалось четко и безошибочно: они должны бойкотировать Public Enemy. Черным и другим противникам расизма, не присоединившимся к бойкоту, не стоит ожидать симпатий и финансовой поддержки от евреев, на которых они привыкли полагаться» [49]. Public Enemy, казалось, теперь имели достаточно веса, чтобы таблоиды выносили им приговор. В каком-то смысле это было показателем того, как далеко культурные радикалы продвинулись всего за несколько лет. Чак, назвавший своих недоброжелателей «параноиками», защищал свои тексты в The Washington Post: «„Приносил извинения всем подряд“ – я вышел и извинился, но „всё равно меня распяли, как Христа“. Это не означает, что еврейская община пыталась меня распять, – это делали медиа и поднявшийся хайп. Я не сравниваю себя с Иисусом» [50].
Споры затмили тот факт, что Terrordome содержал самые исповедальные строки из когда-либо написанных Чаком. Он рассказывал историю группы, а во втором и третьем куплетах возражал своим обвинителям. Внимание публики привлекли якобы антисемитские строки в середине трека, однако бо́льшая часть первого куплета, казалось, была адресована его собственной крю, возможно даже конкретно Гриффу, Хэнку и Биллу Стефни:
Теперь я не могу защитить принесший выгоду дефект,
Сделать записи чек
И считать, что преднамеренное крушение
Обыгрывается, как некий интеллект.
Сделал призыв и принял падение,
Нарушил законы,
И нет моей вины, что происходит разделение,
Все свои годы честен и прям[196].
В начале последнего куплета он зачитывал: «Обвинять других, когда разрушаешь себя, – это слабость»[197]. Последние строчки песни были посвящены убийству Юсуфа Хокинса и беспорядкам в День труда на ежегодном фестивале черных греков[198] в городе Вирджиния-Бич, где тысячи людей демонстративно скандировали: «Борись с властью!» Чак заявлял: этот рэп обладал силой, способной объединять людей и заставить их противостоять политике, поскольку он совершал революцию в сознании людей. «Двигайтесь командой, никогда не двигайтесь по одному, – заключал Чак, – добро пожаловать в Террордом»[199].
Тем не менее Чак отрицает, что некоторые реплики в Terrordome относились к его собственной крю. Возможно, именно потому, что он изо всех сил старался сохранить дружеские отношения со всеми участниками крю и загладить все конфликтные ситуации в прошлом и теперь не хотел отказываться от этого. Вместо этого он говорит: «Это было адресовано всем. Это была моя песня, которая провозглашала: „Оставьте меня, на хрен, в покое!“ Именно с этой песней я взял на себя руководство. Реально. Теперь будет так, нравится это кому-то или нет».
Гарри Аллен занял должность агента по рекламе. Насупив брови, вооружившись программой для рассылки факсов на Macintosh и обложившись стопками папок и книжек, он немедленно принялся за работу. Взяв пример с консервативного фонда «Наследие», он использовал еженедельные факсы, чтобы нанести ответный удар тем, кто нападал на группу, и вернуть дискуссию вокруг Public Enemy в русло рассуждений о расе и расизме.
Гарри шокировал белых критиков, приложив к промокассетам с новым альбомом фотокопии Теории цветного противостояния и расизма (Cress Theory of Color Confrontation and Racism) Фрэнсис Кресс-Велсинг – афроцентристского трактата двадцатилетней давности, который переживал вторую волну популярности в черных общинах. Кресс-Велсинг считала, что причиной белого превосходства является дефицит меланина у белых. Она утверждала, что их невроз был страхом сокращающегося меньшинства и именно этот страх и привел белых к созданию системы расового угнетения.
Белые критики были озадачены. Неужели эти ребята действительно верят в эту чепуху? Они что, хотят нарваться на очередной бой, как это было с Гриффом? Гарри и Чак увиливали от ответа. «Слово „сверхупрощение“ вам что-нибудь говорит?» – отшутился Гарри в письме к критикам [51].
Альбом назывался Fear of a Black Planet[200]. Хорошо это или плохо, но мир шел к тому, чтобы покориться хип-хопу.