В стороне от толпы на широкой тополиной аллее, ведущей к дому, стояла девушка; она казалась смущенной и медлила, не спеша двигаться дальше, как апрель не спешит двигаться в сторону лета.

Мой дядя Эбнер и судья Рэндольф заметили ее, когда шагали по гравийной дорожке между двух рядов тополей. Они оставили своих лошадей у ворот, но девушка въехала за ограду, как будто по стародавней неосознанной привычке. Но на полпути к дому она все вспомнила, спешилась и теперь стояла, прижавшись к холке своего коня – черного крупного старого гунтера. Годы не испортили его прекрасных статей, он походил на эбонитового коня, выросшего из земли по повелению некоего восточного волшебства, но еще не пробудившегося к жизни.

На девушке была длинная черная юбка для верховой езды, по моде того времени, и розовое охотничье пальто; свои темные волосы она заплела в толстую косу толщиной с запястье. Глаза ее тоже были большими и темными, а фигура – крепкой и гибкой от частого пребывания на свежем воздухе.

– Ах! – с характерным для него широким жестом воскликнул Рэндольф. – Просперо играл на свирели в здешней роще. Вот дочь бессмертного утра! Мы стареем, Эбнер, а боги любят молодость.

Мой дядя, который шел, заложив руки за спину, не отрывая взгляда от гравийной дорожки, теперь поднял глаза и посмотрел на завораживающую картину.

– Бедное дитя, – сказал он. – Боги, которые любят ее, должно быть, боги долин, а не боги холмов.

– Руфь среди чужой кукурузы! Разве это не лучшая иллюстрация, Эбнер?[12] Что ж, у девушки есть более богатое наследство, чем земли, – у нее есть молодость!

– У нее должно быть и то, и другое, – ответил мой дядя. – Ее просто ограбили, лишив наследства.

– Решение было принято после досконального судебного разбирательства, – напомнил судья. – Таков закон, и мы не можем относиться к нему с неуважением.

– Но к человеку, который использует закон для совершения преступления, мы можем так относиться, – заявил дядя Эбнер. – Для меня он такой же преступник, как и разбойник с большой дороги или пират.

Дядя показал на большой дом, стоящий в конце аллеи.

– Несмотря на постановление закона, я отношусь к покойному, как к грабителю. И я бы отобрал у него земли, если бы мог. Но твой закон, Рэндольф, выступил на его стороне.

– Что ж, покойный от земель ничего уже не получит; он лежит в доме, ожидая могилы.

– Зато его брат получит, – сказал дядя Эбнер, – а это дитя все потеряет.

Судья в элегантном модном костюме, вертя в руках трость из черного дерева, шутливо заметил:

– Нужно прощать мертвых, так велит Священное Писание.

– Я не беспокоюсь о мертвых, – отрезал дядя Эбнер. – Мертвые в руках божьих. Меня волнуют живые.

– Тогда ты должен простить брата, который получает наследство, – сказал судья.

– И я его прощу, когда он вернет то, что взял.

– Вернет то, что взял! – повторил Рэндольф и рассмеялся. – Да сам дьявол не смог бы вырвать ни монеты из клешни старого Бентона Вулфа.

– Дьявол не та власть, на которую я стал бы полагаться.

– Тогда скажем так – никакое чудо, посланное с небес, не заставило бы его расстаться с добром. К тому же, увы, времена чудес миновали.

– Возможно, – дядя Эбнер понизил голос, – но я не уверен.

За этим разговором они дошли до девушки, которая стояла, прислонившись к холке своего черного коня; утренний ветер шевелил желтые листья у ее ног. Она с пылающим лицом бросилась навстречу судье и Эбнеру.

– Черт возьми! – воскликнул Рэндольф. – Уильям с Эйвона[13] знавал только второсортных ведьм! Как поживаешь, Джулия? Я почти не видел тебя с тех пор, как ты была ростом не выше моей палки. Ты тогда сказала мне, что тебя зовут Пит-Джордж, что ты цирковая лошадка, и предложила показать свои трюки.

По лицу девушки пробежала тень.

– Я помню, – сказала она. – Это было там, на крыльце!

– Боже мой! – воскликнул смущенный Рэндольф. – Именно там все и было.

Он поцеловал кончики пальцев девушки, и ее лицо прояснилось, потому что у этого человека было доброе сердце и манеры джентльмена. Но именно к Эбнеру она обратилась со своей проблемой.

– Я и забыла, что дом уже не мой, и чуть не подъехала к крыльцу. Как вы думаете, я могу оставить здесь коня? Он будет стоять смирно, если я брошу повод.

Как объяснила девушка, она хотела увидеть старый дом, который так долго был ее собственным. Сегодня, когда весь поселок собрался на похороны, для нее это осталось единственной возможностью; она подумала, что тоже может прийти, хоть и не из уважения к усопшему.

Джулия взяла Эбнера под руку, и тот посмотрел на нее сверху вниз, серьезно и встревоженно.

– Дитя мое, оставь коня там, где он сейчас, и пойдем со мной. Я здесь тоже не для того, чтобы отдать дань уважения. И у тебя больше прав находиться здесь, чем у меня.

– Полагаю, – слегка неуверенно ответила девушка, – что нужно уважать мертвых, но этот человек… эти люди… я не могу.

– Я тоже не могу, – ответил мой дядя Эбнер. – Если я не уважаю человека при жизни, я не стану притворяться, будто уважаю его после смерти. Никто не может рассчитывать на мое уважение только потому, что умер.

Они пошли по аллее среди желтых листьев тополей, среди амброзии и фенхеля, растущих на неухоженном гравии.

Утро было чудесное, ясное. На железной изгороди лежал иней. Паутина то тут, то там покрывала высокие луговые травы, как замысловатое нерукотворное кружево. Яркое солнце не давило невыносимой жарой, хотя время приближалось к полудню.

Жители поселка, которые собрались на похороны Адама Вулфа, в основном были его ленивыми никчемными арендаторами, пришедшими из любопытства. Ибо при жизни два старика, завладевшие этими землями из-за ошибочного утверждения какого-то акта, не разрешали вторгаться в свое поместье.

Они повсюду поставили ограды; ни один мальчишка не ловил здесь рыбу, ни один школьник здесь не охотился. Зеленого окуня, жиреющего в глубоком ручье, прорезавшем дальнюю часть богатых угодий, никто не беспокоил. Но зато за перепелами, фазанами, малиновками и луговыми жаворонками охотился со своим ружьем старый Адам Вулф. Он ходил с охотничьим ружьем повсюду и в любое время года. Можно было подумать, что все птицы небесные нанесли старику какую-то несмываемую обиду, и он в отместку объявил им войну. Таким образом, несчастный случай, стоивший ему жизни, был напрямую связан с привычками Адама, и никто не удивился его гибели на охоте. Чего еще ожидать, если человек не расстается с охотничьим ружьем и неосторожно с ним обращается!

Братья Вулф жили вдвоем, поэтому их окружал ореол тайн, обрастающих мрачными подробностями с каждым новым рассказчиком – об этом позаботилась фантазия негров. В том, что вход в поместье был запрещен, многим виделось очарование и захватывающий привкус приключения.

Братья разительно отличались друг от друга. Адам был вспыльчив, его крики и проклятия, его грубые манеры наводили ужас на негра, проходившего ночью мимо, или на мальчишку, застигнутого сумерками по дороге домой. Но Бентон вел свои дела тихо, со смиренными манерами и хоть немного интересовался мнением других. И все же негру и мальчишке-сорванцу этот брат почему-то внушал еще больший ужас; возможно, потому, что он заказал себе гроб и держал его дома вместе с одеждой для погребения. Казалось жутковатым, что он так готовился к собственной кончине и так торговался за погребальные принадлежности, не желая уступить ни шиллинга. И все же, держа под боком эти ужасные вещи, старик, похоже, вовсе не собирался умирать. Иногда он говорил, потирая руки и словно смакуя, о том времени, когда ему предстоит завладеть всей землей, поскольку он моложе брата и, по всем правилам, должен его пережить.

У двери и в доме, заполонив весь холл, собралась толпа; люди толкалась локтями, охваченные жгучим любопытством, которое утоляли, жадно разглядывая все вокруг.

Девушка хотела остаться на крыльце, откуда могла видеть древний сад, рощу и все тропинки и уголки, бывшие страной чудес ее детства, но Эбнер попросил ее войти.

Рэндольф быстро отвернулся от покойника, но мой дядя с девушкой некоторое время стояли у гроба. Края лица усопшего и его челюсть были изрешечены птичьей дробью, но глаза, острый нос и лоб остались целы; твердые черты, не затронутые лишившим его жизни выстрелом, говорили о буйной натуре. Он лежал в погребальной одежде в гробу, который Бентон Вулф приготовил для себя… Вот только, покупая одежду, о перчатках старик забыл. И теперь, готовя брата к публичным похоронам, поскольку никто другой не захотел прикасаться к телу Вулфа, он натянул на руки покойного то, что смог найти в доме, – пару старых вязаных перчаток. Проеденные молью дырки в них были тщательно заштопаны, как будто Бентон изо всех сил старался придать брату наилучший вид.

Этот маленький штрих растрогал девушку до слез, так уж странно устроено женское сердце.

– Бедняжка! – сказала она.

Из-за такой мелочи, как перчатки, Джулия готова была забыть обиду, причиненную ей покойным и его братом, потерю родного дома и свои долгие страдания. Крепче сжав руку Эбнера, она промокнула глаза платочком.

– Мне жаль его, – сказала она. – Жаль оставшегося в живых брата. Это так трогательно.

И Джулия показала на старые, грубые перчатки, так неумело заштопанные. Но мой дядя как-то странно посмотрел на нее сверху вниз – холодно и непреклонно.

– Дитя мое, – сказал он, – у этих перчаток есть одно любопытное достоинство, которое касается тебя. Возможно, оно коснется также человека, который натянул их на руки брата. Давай поднимемся и повидаемся с тем человеком.

И Эбнер окликнул судью:

– Рэндольф, пойдем с нами!

Судья обернулся.

– Куда?

– Видишь ли, это дитя плачет при виде перчаток на руках покойника, и я подумал, что, может быть, старый Бентон тоже поплачет над ними и, смягчившись, вернет то, что украл.

Судья посмотрел на Эбнера как на сумасшедшего.

– И раскается в своих грехах? И вырвет у себя глаз и отдаст его тебе на память? Эх, Эбнер, где твой здравый смысл? Чтобы случилось нечто в этом роде, нужно чудо божье.

Мой дядя остался невозмутимым.

– Что ж, – сказал он, – пойдем со мной, Рэндольф, и ты поможешь мне совершить такое чудо.

Он вернулся в холл и поднялся по широкой старинной лестнице, держа под руку заплаканную девушку. Представитель правосудия последовал за ним с видом человека, отправляющегося на заведомо бесполезное дело.

Все трое вошли в комнату на верхнем этаже, где в мягком кресле у окна сидел крупный мужчина и с довольным видом смотрел вниз, на свою подъездную аллею. Он повернул голову к посетителям, и глаза на его жирном лице широко раскрылись.

– Эбнер, мистер Рэндольф и мисс Джулия Клейборн! – прохрипел он. – Вы пришли, чтобы почтить память покойного?

– Нет, Вулф, – ответил мой дядя, – мы пришли, чтобы воздать по заслугам живому человеку.

Комната была большая и пустая, если не считать стульев и открытого секретера английского производства. Картины на стене висели вкривь и вкось, как будто ими тут никто не интересовался. Но рядом с секретером красовалась карта поместья, а на секретере вместе с железной чернильницей и подставкой с гусиными перьями стояла в рамке купчая на имущество, которое братья отобрали по суду. Не мастерство художника радовало хозяина дома; не поля и рощи, нарисованные с натуры или придуманные, а только те поля и рощи, которыми он владел и которыми управлял. И ему легче было помнить о них, чем о чем-либо другом.

Услышав ответ моего дяди, старик на мгновение прикрыл веки, словно в нерешительности, потом сказал:

– С вашей стороны было любезно обо мне вспомнить. Долгое время вы мной пренебрегали. Небольшой жест справедливости, хоть и запоздалый, во многом смягчает скорбь по моему усопшему брату.

Рэндольф взялся рукой за подбородок, чтобы сдержать смех. А огромный старик с маленькими глазками рептилии, сверкающими, как стеклянные бусины, втянул голову в широкие плечи и продолжал:

– Я тронут тем больше, что раньше вы держались отчужденно. Вы, Эбнер, не заглядывали в мой дом, как и вы, Рэндольф, хоть и живете неподалеку. Джентльмены так друг с другом не обращаются. Тем более что мы с моим покойным братом Адамом родом издалека и не имели тут друга, который взял бы нас за руки и довел до ваших дверей.

Бентон Вулф со вздохом сцепил пальцы.

– Ах, Эбнер, от вашего жестокого пренебрежения страдали и я, и мой брат Адам. У вас-то на каждом шагу есть друзья и знакомые, вы не тоскуете по человеческому обществу. Но одинокого и лишенного родины чужака нехватка общения ранит.

Вулф показал на стулья.

– Прошу, садитесь, и вы, джентльмены и вы, мисс Клейборн. И не обращайте внимания, что я не встаю. Я потрясен смертью Адама.

Рэндольф остался на ногах; теперь он полностью овладел собой. Но Эбнер усадил девушку на стул и встал позади нее, как будто был ее близким другом и покровителем.

– Вулф, я рад, что ваше сердце смягчилось, – сказал мой дядя.

– Мое сердце смягчилось! – вскричал старик. – Что вы такое говорите, Эбнер? Да у меня всегда было самое нежное сердце, какое только можно сыскать у божьих созданий. Я терпеть не могу убивать воробьев. То ли дело мой брат Адам, он так и рвался убивать диких тварей, паля из своего ружья. Но я не получал от охоты никакого удовольствия.

– Что ж, крылатые создания ему отомстили, – сказал Рэндольф. – Ведь глупая случайность, из-за которой он погиб, – результат его охотничьих пристрастий.

– Рэндольф, это было результатом его крайней беспечности. Заглянуть в охотничье ружье, держа палец на спусковом крючке, левой рукой придерживая поднятый ствол, чтобы убедиться, что он пуст! У брата была такая глупая привычка. Я терпеть не мог, когда он так делал, и снова и снова умолял его прекратить. Но он не боялся никакого огнестрельного оружия, как будто благодаря многолетней практике приручил все ружья… Я слышал, что точно так же дрессировщики перестают бояться диких зверей, а факиры – клыков и яда своих рептилий. Брат старел и мог забыть, какие из его ружей заряжены, а какие – нет.

Старик говорил все это, обращаясь к Рэндольфу, но смотрел при этом на Джулию Клейборн и на Эбнера, стоявшего за ее креслом.

Девушка сидела спокойно, выпрямив спину, и молчала. Мой широкоплечий дядя возвышался за ней, положив руки на спинку ее стула, высоко держа голову. У него был внушительный и властный вид – таким художники привыкли изображать Михаила, сражающегося с воинством сатаны.

Поза Эбнера привлекла внимание старика, и тот заерзал на стуле; затем посмотрел на девушку.

– С вашей стороны, Эбнер, и с вашей, Рэндольф, было очень любезно навестить меня, когда я в таком горе, но со стороны мисс Джулии Клейборн это просто благородный поступок. Мужчины понимают справедливость закона и понимают, по какому праву закон дает или отнимает. Но такой ребенок вряд ли может это понять. Для юной и неопытной мисс Клейборн было бы вполне естественным обвинить меня и моего брата Адама в том судебном процессе, и решить, что мы поступили несправедливо, когда отняли то, что завещал ей отец и что она всегда считала своим. Ребенку не понять, в отличие от наших судей, что имение никогда ей не принадлежало. Ребенку не понять, что временное владение – это одно, а полное и безоговорочное владение недвижимостью – совсем другое. И поэтому я тронут ее вниманием.

Тут впервые заговорил мой дядя Эбнер.

– Вулф, я рад, что застал вас в таком настроении, потому что теперь Рэндольф может составить акт о передаче имущества по причине любви и привязанности, а не по той причине, какую я пришел предложить первоначально.

Глаза-бусины старика блеснули, потом забегали.

– Я не понимаю вас, Эбнер. О каком акте идет речь?

– О том, который Рэндольф пришел составить и удостоверить, – был ответ.

– Но, Эбнер, – перебил судья, изумленно глядя на моего дядю, – я пришел сюда не для того, чтобы составить акт.

– О нет, именно за этим ты сюда и пришел.

С этими словами дядя Эбнер показал на открытый секретер.

– И, как оказалось, даритель уже все приготовил. Вот бумага, перья и чернила. А вот к твоим услугам карта передаваемых земель со всеми размерами и границами. А тут, – теперь дядя указал на стену, – в рамке, словно очаровательное произведение искусства, – судебный акт. Садись, Рэндольф, и пиши.

В этом властном распоряжении была такая сила, что судья сел за секретер и начал выбирать гусиное перо. Потом осознал абсурдность своего поступка и обернулся.

– Что ты имеешь в виду, Эбнер?

– Я имею в виду именно то, что я сказал, – ответил мой дядя. – Я хочу, чтобы ты составил акт дарения.

– Но какой именно акт, – воскликнул изумленный судья, – и кто именно дарит, и кому, и какие именно земли?

– Ты составишь документ по всей форме о передаче имущества, упомянув в отдельных пунктах поместье и земли, что находятся на плане перед тобой. Дарителем будет Бентон Вулф, эсквайр, а получателем – Джулия Клейборн, несовершеннолетняя. И отметь там, Рэндольф, что вознаграждением будут любовь и привязанность, плюс доллар за заполнение договора.

Старый Вулф был поражен. Его голова, ушедшая в огромные плечи, медленно повернулась, пухлое лицо задергалось, манеры изменились, глаза рептилии посуровели, он часто задышал.

– Не так быстро, мой благородный джентльмен! – пробормотал он. – Ничего подобного не будет.

– Продолжай, Рэндольф, – сказал мой дядя так, будто не услышал Вулфа, – давай покончим с этим делом.

– Но, Эбнер, – возразил судья, – это напрасный труд! Даритель не подпишет документ.

– Подпишет, когда ты закончишь, поставишь печать и удостоверишь акт дарения. Пиши!

– Но, Эбнер… – продолжал протестовать изумленный судья.

– Рэндольф, может быть, ты составишь акт, а остальное предоставишь мне? – прикрикнул мой дядя.

И таким было умение этого человека внушать свою волю, что сбитый с толку судья развернул лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал составлять документ «по всей форме», как выразился мой дядя Эбнер. А пока он писал, дядя повернулся к старику.

– Вульф, как мне убедить вас подписать документ?

– Эбнер, вы что, принимаете меня за дурака? – воскликнул толстяк и с вызывающим видом выпрямился в кресле.

– Нет, вы не дурак, поэтому я думаю, вы подпишете.

Тучный старик яростно сплюнул на пол, его лицо с обвисшими щеками исказилось.

– Подпишу? Как бы не так! – прошипел он. – Дурак, идиот, безумец! Почему я должен отказываться от своих земель?

– На то есть много причин, – спокойно ответил Эбнер. – Поместье не ваше. Вы получили его с помощью юридической хитрости. Судья, который слушал дело, был заморочен формальными формулировками. Но вы стары, Вульф, и высший судия будет действовать вне рамок земных законов, с ним вам нелегко будет встретиться лицом к лицу. Он уже высказался по этому поводу: «Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их»[14]. Зловещие слова, Вольф, для того, кто обращается с таким делом в суд высшей справедливости.

– Эбнер, – воскликнул старик, – бросьте свои проповеди!

Могучие пальцы моего дяди сжали спинку стула.

– Что ж, Вулф, если вас это не трогает, позвольте апеллировать к уважению мужчин, горю ребенка и нашему мнению о вас.

Зубы старого Вулфа заклацали, он щелкнул пальцами.

– За все, что вы тут перечислили, я не дал бы и вот столько! – воскликнул он, показав ноготь указательного пальца. – Да, сэр, любая моя прихоть, даже смехотворная и нелепая, способна тронуть меня сильнее, чем эта чушь.

Дядя Эбнер не двинулся с места, но его голос стал более низким и звучным.

– Вулф, иногда прихоть – отличный рычаг, способный сдвинуть человека с места. Теперь и у меня появилась прихоть. Мне кажется, Вулф, что вашему брату Адаму следовало бы уйти из этого мира с такими же голыми руками, с какими он в него пришел.

Старик покрутил огромной головой, как будто хотел полностью охватить Эбнера взглядом змеиных глаз.

– Что? – пробормотал он. – Что такое?

– Ну просто такая уж у меня прихоть. «Смехотворная и нелепая», так вы выразились, Вулф? Так вот, пусть это смехотворно и нелепо, но я считаю, что вашего брата не следует хоронить в перчатках.

Дядя Эбнер пристально уставился на человека в кресле и, хотя не двинулся с места, исходившая от моего дяди угроза как будто надвинулась на Вулфа. И это подействовало на тучного старика как некая магия. Он задрожал, складки его лица, казалось, покрылись тонким слоем масла. Он сидел, сгорбившись, и маслянистый пот все больше выступал из его пор. Челюсть Вулфа дернулась и отвисла, а все огромное тело задергалось, как в лихорадке.

Наконец эта колышущаяся гора подала голос – тонкий и дрожащий:

– Эбнер, а у кого-нибудь еще, кроме вас, есть такие фантазии?

– Нет, – ответил мой дядя. – Но только от вас зависит, появятся они или нет.

– И вы позволите похоронить моего брата в том виде, в каком он сейчас? – тонкий голос зазвучал громче. – Позволите, Эбнер?

– Если вы подпишете дарственную! – ответил мой дядя.

Старик взмок от ужаса, от него разило по́том, казалось, что его мощное тело никогда больше не перестанет трястись.

– Рэндольф, – дрожащим голосом произнес он, – подайте мне документ.

Выйдя на улицу, девушка разрыдалась в объятиях Эбнера. Она не требовала никаких объяснений. Ей хотелось верить, что перемена в ее судьбе произошла благодаря чуду свыше, и так будет всегда, до скончания веков. Но как только она ушла, Рэндольф набросился на моего дядю с криком:

– Эбнер! Почему, во имя всевышнего, этого старикана так волновали перчатки?

– Потому что за ними он увидел виселицу и палача, – ответил Эбнер. – Ты заметил, что нижняя часть мертвеца была изрешечена, а нос и все вокруг носа осталось целым? Как такое могло случиться, Рэндольф?

– Такие курьезы бывают при несчастных случаях с огнестрельным оружием, – сообщил судья.

– То был вовсе не несчастный случай, – сказал дядя Эбнер. – Часть лица осталась целой, потому что ее прикрыли. Покойный закрыл лицо руками, когда увидел, что брат целится в него. Если снять со старого Адама перчатки, станет видно, что тыльная сторона его ладоней изрешечена птичьей дробью так же, как и его лицо.