Послеполуденное солнце припекало, и, когда стадо начало спускаться по длинному лесистому холму, мы с трудом помешали быкам свернуть в лес. Мы перегоняли наш скот с рассвета, и стадо устало. Дядя Эбнер ехал позади, я – вдоль опушки леса. Кобыла подо мной разбиралась в перегоне скота не хуже меня самого, и вдвоем нам удавалось удерживать бычков на дороге; но в конце концов один из них вырвался и побежал в чащу леса. Дядя Эбнер крикнул, чтобы я отогнал весь скот в рощу на другой стороне дороги и дал ему отдохнуть в тени, пока мы будем возвращать из кустов сбежавшего бычка.

Свернув в заросли дубов, я оставил свою кобылу наблюдать за скотом, а сам пошел пешком через подлесок.

Длинный холм, спускавшийся к реке, порос густым лесом, который не отделялся изгородью от дороги. Примерно в пятидесяти футах отсюда, за крутой насыпью, через лес проходила конная тропа. Отойдя от дороги примерно ярдов на триста, я потерял бычка из виду и забрался на пенек, чтобы осмотреться. Беглеца я не увидел, но заметил то, что привлекло мое внимание: вырубленные в одном месте кусты, истоптанную опавшую листву и торчащую из земли кизиловую рогатину.

От этого места веяло таинственностью. Вокруг теснились густые заросли, а здесь, откуда открывался вид на конную тропу, кто-то оставил расчищенное место с примятой листвой и воткнутым в землю кизиловым шестом с развилкой наверху. Я был так поглощен разглядыванием своей находки, что не заметил, как дядя Эбнер спустился с холма позади меня… Но потом я обернулся и увидел, что он сидит на своем огромном гнедом мерине и смотрит поверх густого кустарника в чащу.

Дядя слез с седла, осторожно раздвинул кусты и вошел в заросли. За кизиловой рогатиной лежало полое бревно. Дядя сунул руку в бревно и вытащил ружье – блестящее, новое одноствольное охотничье ружье, которое заряжалось с дула, потому что в то время в наших краях не было ружей с казенниками. Дядя Эбнер повертел ружье в руках, внимательно его осматривая. Очевидно, оружие было заряжено, потому что я видел, как блестит капсюль под курком. Дядя отодвинул латунную пластинку на прикладе, но в углублении лежало только немного новой пакли и приспособление, похожее на штопор: оно крепилось к шомполу и удерживало паклю, когда кто-то хотел почистить ружье. Тут я заметил, как в кустах шевельнулся бычок; спрыгнул с пенька и побежал к нему, оставив дядю стоять с ружьем в руках.

Когда я выгнал бычка из кустов и перевел его через дорогу в стадо, дядя выехал из леса, положив кулак на луку седла. Когда у дяди Эбнера бывал такой вид, я боялся задавать ему вопросы, но любопытство пересилило опасения.

– Что ты сделал с ружьем, дядя Эбнер?

– Я положил его на прежнее место, – ответил он.

– Ты знаешь, чье оно?

– Я не знаю, чье оно, – ответил дядя, не глядя на меня, – но я знаю, что его владелец – трус!

День клонился к вечеру. Солнце спускалось к далекой горной цепи. Мир окутала тишина, только крошечные насекомые жужжали в воздухе, как далекие прялки, и стайки желтых бабочек роились над дорогой. Стадо отдыхало в тени дубов, а мы ждали. Гнедой Эбнера стоял, как бронзовая статуя, а я дремал в седле. Тени уже просачивались в мир через расщелины и горные перевалы, когда я услышал стук копыт, привстал на стременах и вгляделся в ту сторону, откуда он доносился.

Под нами по лесной тропинке шла лошадь; я видел всадника сквозь деревья. Это был скотовод, чьи земли лежали к западу от леса. В глубокой, абсолютной тишине я слышал, как поскрипывает его кожаное седло. И вдруг прогремел оглушительный выстрел, и облако порохового дыма скрыло всадника из виду.

В одно зловещее мгновение я понял, что именно видел в чаще. В лесу устроили засаду, чтобы убить этого человека! Рогатину воткнули в землю для того, чтобы убийца положил в развилку дуло ружья и не промахнулся.

Вместе с осознанием этого пришло другое, ужасное осознание. Как мой дядя мог допустить такую оплошность? Он ведь наверняка понял еще в чаще то, что я понял только сейчас. Так почему же он оставил там ружье? Почему вернул оружие в тайник? Почему так беззаботно поехал своей дорогой, предоставив убийце довершить начатое? Более того – человек, ехавший верхом по лесу, был знаком дяде Эбнеру. Мы как раз направлялись в его дом, потому что собирались там заночевать!

В таких случаях одна секунда как будто растягивается и превращается в вечность. Сложив все воедино, я резко повернулся к дяде Эбнеру, но тот сидел неподвижно, не дрогнув ни единым мускулом.

В следующее мгновение я услышал, как испуганная лошадь поскакала галопом, и уже готов был увидеть, что она мчится с пустым седлом, или что ее всадник качается, и кровь пропитывает его одежду. Но ничего подобного я не увидел. Всадник по-прежнему крепко сидел в седле. Он придержал лошадь и, лениво оглядевшись по сторонам, поехал себе дальше. Он явно подумал, что из ружья выстрелил какой-нибудь охотник, охотившийся на белок.

– Ой, он промахнулся! – воскликнул я.

Но дядя ничего не сказал, а только молча привстал на стременах, осматривая лес.

– Как он мог промахнуться, дядя Эбнер, ведь он был так близко от тропинки и держал дуло ружья на развилке? Ты видел его?

Прошло некоторое время, прежде чем дядя ответил – но только на мой последний вопрос.

– Я его не видел, – задумчиво произнес он. – Должно быть, он ускользнул в чащу.

Вот и все, что он сказал, после чего надолго замолчал, барабаня пальцами по луке седла и глядя на далекие верхушки деревьев.

Солнце уже коснулось гор, когда дядя Эбнер тронул лошадь с места. Мы вывели скот из леса и начали спускаться по длинному холму. У подножия холма дорога разделялась на две – левая вела к дому скотовода, у которого мы собирались провести ночь, правая сворачивала в лес.

Сперва меня поразило, что дядя Эбнер свернул на правую дорогу, но я ничего не сказал, потому что вскоре понял, почему он изменил планы. Вряд ли можно воспользоваться гостеприимством человека, если ты недавно беспечно наблюдал за попыткой его убить.

Через полмили дорога вышла на открытое место. На пологом возвышении стоял большой новый дом, внизу простирались поля и луга. Я знал, что здесь живет некто Диллворт, бывший секретарь окружного суда. Говорили, что он получил эту землю, воспользовавшись ошибочной регистрационной записью, а теперь подал иск в канцелярию, пытаясь отсудить земли вокруг своего поместья у соседних скотоводов. Он построил великолепный новый дом и хвастал, что будет жить в центре больших владений, которые вскоре заполучит. Я слышал, как говорили и о его похвальбе, и о том, как один из скотоводов поклялся перед зданием суда, что убьет Диллворта в тот день, когда тот выиграет процесс. Я знал, какого мнения дядя Эбнер о Диллворте, и мне было интересно, почему он выбрал для ночлега именно его дом.

Мы вошли, поздоровались и, разумеется, были приглашены к ужину. За ужином дядя Эбнер почти не раскрывал рта, но, когда хозяин дома пригласил нас на большую веранду, с которой открывался вид на окрестности, манеры моего дяди изменились. Думаю, это случилось после того, как он взял со стола окружную газету. Что-то в газете привлекло его внимание, и он внимательно прочитал статью о продаже земель за неуплату налогов. Вот только страница была разорвана, и половины статьи не хватало. Дядя Эбнер обратил на это внимание нашего хозяина.

– Диллворт, – спросил он, – какие земли перечисляются в этом сообщении?

– Разве вы сами не прочитали? – ответил тот.

– Нет, – сказал дядя Эбнер. – Куска газеты не хватает. Статья обрывается на описании полосы Дженкинса, – он ткнул пальцем в строку и показал листок мужчине. – А дальше какие перечислялись полосы земли?

– Я не помню всех, – ответил Диллворт, – но вы легко можете достать другой такой же номер газеты. Вас интересуют эти земли?

– Нет, но заметка меня заинтересовала.

Дядя Эбнер положил газету на стол, сел в кресло и внезапно сделался очень разговорчивым.

– Какие прекрасные пастбища, – сказал он, оглядывая местность.

Диллворт, крупный мужчина с густой каштановой бородой и маленькими блестящими глазками, подался в кресле вперед.

– Честно скажу, Эбнер, тут самая лучшая земля, на которой когда-либо пасся бычок.

– Это уголок земли Дэниел Дэвиссон получил в дар от Георга Третьего, – продолжал дядя Эбнер. – Я не знаю, какую услугу он оказал короне, но заплатили ему по-королевски… За такое поместье человек мог бы выполнить любую работу.

– Это верно, – сказал Диллворт. – Хоть королевскую работу, хоть адскую. Да, Эбнер, здесь богатейший чернозем на целый ярд в глубину. Я видел, как хоронили старого Езекию Дэвиссона, и полные лопаты земли, которую бросали негры на его гроб, были такими же черными, как их лица. А дерн на той земле чистый, как волосы женщины. Тогда я был еще мальчишкой, но пообещал себе, что однажды буду владеть этими землями.

– Опасно желать владений ближнего своего, – заметил дядя Эбнер. – Царь Давид однажды попытался, и ради этого ему пришлось провернуть… Как вы там сказали, Диллворт? Адскую работу.

– А почему бы ее и не провернуть, – ответил Диллворт, – если в результате получишь то, что хочешь?

– Почему? На то есть несколько причин, – сказал дядя Эбнер. – И одна из них заключается в том, что такая работа требует определенного мужества. Адская работа тяжела, Диллворт, и слабак, который берется за нее, скорее всего, потерпит неудачу.

Диллворт рассмеялся.

– Царь Давид не потерпел неудачу, не так ли?

– Не потерпел, – согласился мой дядя. – Но Давид, сын Иессея, не был трусом.

– Что ж, – сказал Диллворт, – меня тоже ждет удача. Мои руки не приучены к войне, зато приучены к судебным тяжбам.

– Вы получили участок земли, на котором построили ваш дом, по судебному иску, не так ли? – спросил дядя Эбнер.

– Так и есть, – кивнул Диллворт. – Но если люди не способны на элементарную осмотрительность, пусть не жалуются, если им приходится пострадать за свою небрежность.

– Что ж, мелкий фермер, который жил здесь, на этом клине, достаточно пострадал. Когда вы отобрали у него собственность, он повесился в своей конюшне на недоуздке.

– Эбнер! – воскликнул Диллворт. – Я уже достаточно наслушался о той истории. Я не отнимал жизнь у этого человека, а взял только то, что мне дал закон. Если человек покупает землю и не смотрит на документ, удостоверяющий право владения имуществом, он сам виноват.

– Он купил участок на распродаже с торгов, – сказал дядя Эбнер. – И верил, что суд не продаст ему документ с изъяном. Он был честным человеком и считал, что весь мир честен.

– Он ошибался, – заметил Диллворт.

– Что верно, то верно.

– Что ж, разве я виноват в том, что одним дураком стало меньше? Неужели люди никогда не поймут, что суд не гарантирует права собственности на землю, которую продают по судебному иску? Тот, кто покупает участок у входа в здание суда, покупает кота в мешке, и суд не виноват, если мешок оказывается пустым. Судья не может проверить право собственности на каждый участок земли в разбираемом деле и не может в судебном порядке определить право собственности на все участки, вовлеченные в судебный процесс. Иначе каждый судебный процесс по поводу земли стал бы судебным процессом по определению права собственности, и каждый истец должен был бы стать стороной такого процесса.

– То, что вы говорите, может, и верно, – сказал дядя Эбнер, – но люди не всегда об этом знают.

– А могли бы знать, если бы поинтересовались! – ответил Диллворт. – Почему тот человек не предстал перед судьей?

– Что ж, он предстал перед высшим судьей.

Мой дядя откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.

– Закон не всегда то же самое, что справедливость, – задумчиво проговорил он. – Разве в законе не сказано, что человек может купить участок земли, уплатить за него золотом и вступить во владение им, но если по неосторожности мировой судья не напишет определенные слова в подтверждение сделки, покупатель не вступит в права собственности и может быть лишен земли?

– Таков закон, – решительно кивнул Диллворт. – Именно на этом и основан мой иск против тех скотоводов. Сквайр Рэндольф не смог найти свой экземпляр «Путеводителя Майо» в тот день, когда оформлял документы на собственность, поэтому перечислил земли по памяти.

Дядя Эбнер помолчал, потом спросил:

– Таков закон, но такова ли справедливость, Диллворт?

– Эбнер, а как мы узна́ем, что такое справедливость, если ее не определяет закон?

– Думаю, каждый человек знает, что такое справедливость, – ответил мой дядя.

– То есть каждый человек должен устанавливать собственные стандарты и пренебрегать стандартами, установленными законом? Тогда правосудию придет конец.

– Если каждый человек будет следовать тому стандарту, который дает ему бог, это станет началом справедливости.

– Но, Эбнер, – возразил Диллворт, – найдется ли такой суд, который будет вершить правосудие, если не станет строго установленных стандартов и каждый человек будет следовать своим собственным?

– Я думаю, что такой суд есть, – сказал дядя Эбнер.

Диллворт рассмеялся.

– Если такой суд и существует, то не в Вирджинии.

Затем он поудобнее устроил в кресле свою огромную тушу и заговорил, как юрист, который подводит итог рассмотренному делу:

– Я знаю, что у вас на уме, Эбнер, но это фантастическая идея. Вы бы наделили каждого человека тем, что вы называете совестью, и позволили бы совести управлять им. Ну а я бы избавил его от совести. Что правильно? Что неправильно? Это непростые вопросы. Я бы оставил их на усмотрение закона. Представьте, какое бремя ляжет на каждого человека, если ему придется решать, насколько справедлив каждый его поступок. Теперь же закон снимает данное бремя с его плеч. И я бы позволил закону нести эту ношу.

– Но по закону, – возразил Эбнер, – слабые и невежественные страдают из-за своей беспечности и невежества, а проницательные и хитроумные извлекают выгоду из своей проницательности и хитроумия. Как бы вы это исправили?

– Чтобы это исправить, Эбнер, пришлось бы перевернуть весь мир.

Мой дядя снова немного помолчал.

– Что ж, – наконец, сказал он, – это можно было бы сделать, если бы каждый подставил под ношу свое плечо.

– Но зачем вообще так поступать? – возразил Диллворт. – Разве природа так поступает? Посмотрите, с каким безразличием она убивает слабаков. Есть ли в ней хоть капля жалости или хоть толика вашего нежного участия? Вот что я скажу: нет в природе ни жалости, ни участия, все эти понятия были созданы человеком.

– Или богом, – дополнил дядя Эбнер.

– Называйте как хотите, – отмахнулся Диллворт. – Все равно ваша идея фантастична, и закон, о котором вы толкуете, был бы фантастичным. Что касается меня, Эбнер, я бы воздержался от таких усовершенствований, ведь они принесли бы одни проблемы. Поскольку сейчас закон решает, что правильно, а что неправильно, я все предоставляю ему, а себя от этих забот освобождаю. Что закон потребует от меня, то я дам, а что позволит мне взять, я возьму, и дело с концом.

– У вас простой стандарт, – ответил дядя Эбнер. – И он упрощает дело, по которому я к вам приехал.

– И по какому же делу вы приехали? – спросил Диллворт. – Я так и знал, что вы явились не просто так.

И он рассмеялся коротким, сухим, нервным смешком. Я заметил, что такой смешок время от времени прорывался в его речи. С тех пор, как мы приехали, Диллворт чувствовал себя не в своей тарелке. Я наблюдал за этим человеком и пришел к выводу, что он что-то скрывает, вот почему так посмеивается и нервничает.

– Дело касается вашего судебного иска, – сказал дядя Эбнер.

– А что с ним такое?

– Ваша тяжба дошла до такого этапа, когда не вам быть в ней истцом.

– Что вы имеете в виду, Эбнер? – вскричал Диллворт.

– Сейчас объясню, – ответил мой дядя. – Я следил за ходом этого дела. Оно выигрышное. В любой день, стоит вам только назвать дату, судья вынесет постановление. И все же в течение года оно стояло в списке дел, назначенных к слушанию, а вы так и не дали ему ход. Почему?

Диллворт не ответил, но у него снова вырвался сухой, нервный смешок.

– Я отвечу за вас, – сказал дядя Эбнер. – Вы боитесь!

Он вытянул руку и показал на пастбища, которые становились все темнее в сгущающихся сумерках, на реку, на лес, где двигались и мерцали огоньки.

– Вон там живет Лемюэль Арнольд. Он – единственный мужчина-ответчик по вашему иску, остальные – женщины и дети. Я знаю Лемюэля Арнольда. Я собирался провести эту ночь под его кровом, пока не вспомнил о вас. Я знаю, из какого он рода. Когда Гамильтон покупал скальпы на берегу Огайо и торговался с индейцами о цене, которую следовало заплатить за скальпы женщин и детей, на сцену вышел старый Хайрам Арнольд. «Скупщик, – сказал он, – купите мои скальпы, среди них нет маленьких». И он высыпал на стол полный мешок скальпов королевских солдат. Тот человек был дедушкой Лемюэля Арнольда, и в Лемюэле течет та же кровь. Вы бы назвали его жестоким и опасным, Диллворт, и были бы правы. Он жесток и опасен. Я знаю, что он сказал вам перед входом в здание суда. И вы, Диллворт, боитесь его. И вот вы сидите здесь, смотрите на те богатые земли и мечтаете о них… Но боитесь вступить во владение ими.

Сгущалась ночь, я сидел на ступеньке большого крыльца, в тени, и эти двое мужчин обо мне забыли.

Диллворт не шевельнулся, не ответил, и дядя Эбнер продолжал:

– Вам вредно, Диллворт, сидеть здесь и размышлять о таких вещах. У вас появятся планы, которые будут включать в себя «адскую работу», и вам с ней не справиться. Препоручите ее мне.

Землевладелец откашлялся и снова издал нервный смешок.

– В каком смысле – препоручите?

– Продайте мне иск, – сказал дядя Эбнер.

Диллворт откинулся на спинку стула, подпер подбородок рукой и долго молчал.

– Но мне нужны эти земли, Эбнер, а не деньги за них.

– Я знаю, что вам нужно, и согласен отдать вам часть земель, которые получу в результате судебного процесса.

– В таком случае это должна быть значительная часть, поскольку судебный процесс все равно что выигран.

– Назовите сами, сколько хотите, – предложил дядя Эбнер.

Услышав это, Диллворт встал и прошелся по веранде. Он явно размышлял о двух вещах: во-первых, Эбнер и вправду был тем человеком, который мог довести дело до конца – он хорошо выступал в суде и ничего не боялся… А во-вторых – какую долю земель можно с него потребовать? Наконец Диллворт вернулся и встал перед столом.

– Тогда семь восьмых. Согласны на такую сделку?

– Согласен, – сказал мой дядя. – Составьте договор.

Негр принес чистую бумагу, чернила, перья и свечу и положил все это на стол. Диллворт написал бумагу, а когда закончил, подписался изящным росчерком пера и поставил после подписи свою печать. Затем протянул контракт Эбнеру через стол.

Дядя Эбнер прочитал бумагу вслух, взвешивая каждый юридический термин, каждую фразу этого знатока законов. Диллворт разбирался в таких вещах и писал со знанием дела. Дядя аккуратно сложил контракт, положил его в карман, затем достал из кожаного бумажника серебряный доллар и бросил на стол, потому что в бумаге было сказано: «В счет оплаты одного доллара наличными, получение которого настоящим подтверждается». Монета с силой ударилась о дубовую доску и покатилась по ней.

– Вот ваше серебро, – сказал дядя Эбнер. – Серебром заплатили Иуде, и, как в случае с первым платежом Иуде, это все, что вы получите.

Диллворт встал.

– Эбнер, к чему вы клоните?

– Я клоню к тому, что я купил ваш иск: я заплатил за него, и он принадлежит мне. Условия продажи записаны и удостоверены подписью. Вам должны перейти семь восьмых земель, которые я получу по этому иску… Но если я ничего не получу, то и вы ничего не получите.

– Ничего? – эхом отозвался Диллворт.

– Ничего! – ответил дядя Эбнер.

Диллворт положил большие кулаки на столешницу и всем телом подался вперед; втянув голову в плечи, он уставился на моего дядю через стол.

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать…

– Да, – кивнул тот. – Именно это я и хочу сказать. Я отзову иск.

– Но, Эбнер! – взвыл Диллворт. – Это разорение! Такие богатые земли! – И он протянул к моему дяде руки, будто заклиная любимого человека. – Я свалял дурака. Верните мне бумагу.

Дядя Эбнер встал.

– Диллворт, у вас короткая память. Вы сказали, что человек должен страдать из-за своей беспечности, вот вы и будете из-за нее страдать. Вы сказали, что жалость – это фантастика, и, пожалуй, вы были правы. Вы сказали, что воспользуетесь тем, что даст вам закон? Что ж, я поступлю точно так же.

Хнычущий мужчина начал нелепо раскачиваться из стороны в сторону.

– Эбнер, – проскулил он, – зачем вы явились сюда, чтобы меня погубить?

– Я пришел не для того, чтобы вас погубить, – ответил дядя Эбнер. – Я пришел, чтобы вас спасти. Если бы не я, вы бы совершили убийство.

– Вы с ума сошли! – вскричал Диллворт. – С какой стати я должен совершать убийство?

– Заповедь, которая запрещает убийство, запрещает его не только из-за заключенного в убийстве зла, – сказал мой дядя. – Она запрещает убивать также из-за того, что влечет за собой убийство. А влечет оно, используя ваше же выражение, «адскую работу». Сегодня днем вы пытались из засады убить Лемюэля Арнольда.

Хозяин дома пришел в ужас. Он перестал раскачиваться и подался вперед, с отвисшей челюстью глядя на Эбнера.

– Вы меня видели?

– Нет, не видел.

На Диллворта как будто перестала давить некая чудовищная тяжесть. Когда он облегченно вскрикнул, его голос напоминал свист воздуха, вырывающегося из кузнечных мехов.

– Вы лжете! Лжете! Лжете!

Я видел, как дядя Эбнер мрачно посмотрел на этого человека. Но он не мог ударить такую жалкую тварь.

– Я говорю правду. Вы были тем стрелком. Но когда я стоял в чаще с вашим оружием в руках, я этого не знал, и когда пришел сюда, тоже не знал. Но я сразу понял, что засада была делом рук труса, а вы были единственным трусом, какого я мог вспомнить. Нет, не обольщайтесь, ваша трусость – еще не доказательство, но этого хватило, чтобы привести меня сюда. Что же касается доказательства, то его я нашел в вашем доме. Сейчас я вам его покажу. Но прежде, Диллворт, я верну кое-что принадлежащее вам.

Дядя Эбнер сунул руку в карман, достал несколько десятков патронов и высыпал их на стол. Патроны со звоном стукнулись о столешницу, отлетели и покатились по полу.

– Вот как я спас вас от греха убийства, Диллворт. Прежде чем засунуть ваше ружье обратно в полое бревно, я вытащил из него патроны, оставив лишь порох.

Мой дядя шагнул к столу.

– Диллворт, некоторое время назад я задал вам вопрос, на который вы не смогли ответить. Я спросил, какие земли перечислялись в объявлении о продаже за неуплату налогов, напечатанном в окружной газете. Часть газеты с половиной объявления была оторвана, и вы не смогли сказать, где она. Помните мой вопрос? Что ж, когда я его задал, ответ лежал у меня в кармане. Отсутствующую часть объявления вы забили в дуло ружья, чтобы прикрыть дробь!

Дядя достал из кармана скомканный листок газеты, расправил и приложил к газетной странице, лежавшей перед Диллвортом на столе.

– Посмотрите. Края идеально совпали!