Мы с дядей Эбнером направлялись в Смоллвуд-плейс. Стояло раннее утро, и я думал, что мы выехали самыми первыми, но у Трех Развилок, где с гор бежит река Лост-Крик, увидел свежие отпечатки копыт – перед нами на дорогу свернула чья-то лошадь.

Это было райское утро, свежее и ясное. На перекладинах оград блестела паутина, на кустах амброзии серебрилась пыльца. Солнце только начало подниматься из-за горизонта. В то октябрьское утро я готов был свистеть, радуясь тому, что просто живу на свете, и лошадь подо мною пританцовывала, но Эбнер ехал молча, опустив голову. Он всегда молчал, пускаясь в такую поездку, и не без причины.

Пастбище, на которое мы направлялись, принадлежало не нам, а шерифу Эсбери Смоллвуду. В те времена шериф собирал налоги в о́круге; и вот однажды ночью кто-то проник в его дом, совершил поджог и похитил крупную сумму из доходов графства. Следов преступников так и не нашли.

Шериф был разорен. Он отказался от своих земель и переехал в соседнее графство. Его поручители понесли убытки, в том числе мой отец. Но дядю Эбнера беспокоили не только финансовые потери брата.

– Твои убытки будут небольшими, Руфус, – сказал он, – но Элнатан Стоун полностью разорен, а Адам Грейтхауз на грани разорения.

Стоун был скотоводом с большими долгами, а Грейтхауз – мелким фермером. Помню, мой отец подтрунивал над дядей Эбнером, когда тот оплатил свою долю убытков.

– Господь дал, господь взял, а, Эбнер?

– Но, Руфус, разве взял господь? – возразил мой дядя. – Я в этом сомневаюсь. Есть и другие, которые берут.

Я понял, что дядя имел в виду. Он мог смириться с тем, что забрал господь; но если бы у него что-нибудь забрал кто-то из людей, он последовал бы за ним с оружием в руках и вернул бы отнятое. Бог дяди Эбнера был требовательным повелителем, и его требования следовало выполнять невозмутимо; но бог не якшался с ворами и не выдавал каперских свидетельств.

Когда шериф разорился, дядя Эбнер пустил скот пастись на шерифских землях, чтобы по возможности компенсировать убытки поручителей. Пастбища были хорошими, но их орошали только родники, и нам приходилось присматривать за бычками – они не разжирели бы без достаточного количества воды. Каждую неделю мы ездили туда, чтобы подкармливать скот солью и проверять источники.

Заметив, что дядя Эбнер смотрит на дорогу перед нами, я тоже пригляделся к ней и заметил то, на что раньше не обращал внимания: два конных следа вели в нашу сторону и один в обратную, но только один из них был свежим.

Когда мы доехали до старого сгоревшего дома шерифа, Эбнер остановил своего крупного гнедого. В конце подъездной дорожки виднелся провалившийся фундамент и поваленные деревья. Когда-то перед домом стояли распахнутые ворота, но теперь они были заколочены. Судя по следам, бежавшая перед нами лошадь сделала несколько шагов по дорожке, а после вернулась обратно на дорогу.

Дядя Эбнер некоторое время смотрел на следы, прежде чем двинуться дальше. Вскоре мы подъехали к жерди, отгораживающей пастбище от дороги. Здесь лошадь остановилась, ее всадник спешился и опустил жердь. На мягкой глине остались следы и всадника и лошади. И старые конские следы тоже вели за ограду.

Дядя Эбнер рассматривал эти следы, как мне показалось, с чрезмерным интересом. Путники часто проходили по чужой земле, и на здоровье, лишь бы они закрывали за собой ограду. Однако этот путник, казалось, беспокоил моего дядю. Когда мы выехали на поле, дядя Эбнер остановил своего гнедого, некоторое время неподвижно сидел в седле, а после, вместо того чтобы направиться к холмам, к источникам, поскакал по долине к леску. В долине протекал небольшой ручей, и дядя на скаку вглядывался в него.

Наконец, как раз перед тем, как ручеек скрылся в лесу, дядя Эбнер остановился и слез с седла. Когда я подъехал, он смотрел на след на берегу – это был отпечаток ноги человека, все еще мокрый в тех местах, где в него натекла вода. Дядя все стоял и стоял на берегу, и я долго не мог понять, чего он ждет, но потом понял. Он ждал, когда муть в воде осядет, чтобы можно было лучше разглядеть отпечаток.

– Дядя Эбнер, какое тебе дело до того, кто разгуливает тут по полю? – спросил я в конце концов.

– Обычно меня такое не волнует, если человек закрывает за собой ограду, – ответил дядя, – но тут я вижу нечто необычное. Тот, кто пересек поле пешком, – тот же самый человек, который приехал на лошади. На отпечатках ног здесь и у жерди видна одна и та же набивка на подметке. Он ехал на лошади, которая бывала здесь раньше, потому что запомнила дорогу и попыталась свернуть на знакомый путь. Больше того – всадник не хотел, чтобы его видели. Вот почему он приехал ни свет ни заря, спрятал лошадь и пошел пешком обратно к сгоревшему дому.

– Откуда ты знаешь, что он спрятал лошадь, дядя Эбнер?

Вместо ответа дядя поманил меня, и мы въехали в лес. Опавшая листва была влажной, и наши лошади скакали беззвучно. Через несколько мгновений Эбнер остановился, вытянул руку, и за буками я увидел гнедого коня, привязанного к молодому деревцу. Конь стоял, широко расставив ноги и опустив голову.

– Конь спит, – сказал Эбнер. – На нем скакали всю ночь. Мы должны найти всадника.

Теперь во мне проснулся живой интерес. Старая история об ограблении предстала передо мной в романтических красках. Разве невиновный человек явился бы сюда тайком, разве скакал бы всю ночь на лошади, а после прятал бы ее в лесу? Больше того – дядя Эбнер сказал, что эта лошадь уже бывала у дома шерифа до сегодняшнего дня. А может, даже до того, как дом сожгли? Ведь она двинулась сперва по старой подъездной дорожке, но всадник повернул ее обратно. Всем нам знакомы такие поразительные примеры лошадиной памяти. Однажды проскакав по какой-то дороге и въехав в определенные ворота, во второй раз лошадь поскачет по той же самой дороге и снова въедет в те же самые ворота.

Затем я вспомнил о старых, более ранних, отпечатках копыт, и мне показалось, что я разгадал загадку. Люди говорили, что шерифа ограбили двое мужчин, и следы подтверждали эти рассказы. Двое мужчин въехали на пастбище верхом; один из следов появился раньше потому, что один грабитель уговорился с другим после встретиться здесь и поехал обратно, а второй чуть позже последовал за ним. Лошадь первого разбойника, несомненно, укрыта глубже в лесу. Почему же они вернулись? Это тоже было яснее ясного – они спрятали добычу и теперь вернулись за ней.

В моей крови забурлила жажда приключений. Мы напали на след грабителей, и им не так-то легко будет от нас ускользнуть. Тот, кто спешился, не мог уйти далеко, ведь мы нашли его еще влажный след; но почему он перешел через ручей и двинулся в сторону сгоревшего дома?

Надо сказать, что дорога, ведущая через холм к дому, пролегала по открытой местности – только дерн, ни единого деревца. Когда мы переправились через ручей и обогнули холм, мы должны были увидеть пешего человека… Но не увидели.

Сидя в седлах, мы осматривали лежащую перед нами ровную землю. За нами остался сгоревший дом, пустой, как моя ладонь, а перед нам были только открытые луга. Кролик и тот не смог бы спрятаться на лугу… Так где же всадник, прискакавший на том загнанном, теперь спящем коне?

Дядя Эбнер тоже озадаченно смотрел на безлюдный пейзаж. Человек не мог раствориться в воздухе; он не мог спрятаться в пучках голубой травы; он не мог пересечь триста акров открытой местности так быстро, чтобы его след у ручья все еще был влажным. У него оставалось только два пути: вернуться к дому или вскарабкаться на холм, но он не смог бы пересечь луга и пастбище, не имея за плечами крыльев.

Утро вступало в свои права, воздух пах цветущим лотосом. Солнце, все еще не показавшееся над горизонтом, начинало золотить вершины холмов.

Я посмотрел на вершину холма. Любопытный обычай велел хоронить наших усопших на самой высокой точке, и на холме было старое кладбище. Солнечный луч падал на эту деревню мертвых, как вдруг кое-что привлекло мое внимание.

Я повернулся в седле.

– Там что-то сверкнуло, дядя Эбнер.

– Что-то вроде оружия? – спросил он.

– Вроде блика, – ответил я и схватил поводья.

Но дядя Эбнер положил руку на удила моего коня.

– Тихо, Мартин. Мы медленно объедем вокруг холма, как будто высматриваем скот, а потом поднимемся туда, на вершину, по дальнему склону. Тогда нас никто не увидит, пока мы не окажемся на холме рядом с кладбищем.

Мы неторопливо поехали дальше, время от времени останавливаясь, как люди, которые никуда не торопятся. Но я сгорал от любопытства и всю дорогу до вершины ерзал в седле от нетерпения.

Лошади бесшумно ступали по ковру зеленого дерна. Когда мы оказались рядом с древним кладбищем, я ожидал увидеть там шайку грабителей, таких, какими их рисуют на картинках в книгах: с окровавленными повязками на головах, с пистолетами за поясами… Или двух усатых пиратов перед кучей пиастров.

Однако меня ждало жестокое разочарование. Мужчина, стоявший на коленях у могилы, поднялся, и я тут же его узнал. Шериф! В мгновение ока я понял, зачем он здесь, и замер в замешательстве. Его отец был похоронен на этом старом кладбище. В наших краях люди привыкли скрывать свои чувства, как скрывают совершенное преступление, и каждый скорее украл бы добро своего соседа, чем дал понять, что у него на душе.

В замешательстве, сконфуженный, я придержал коня и хотел повернуть назад, притворившись, будто не заметил шерифа, но дядя Эбнер поскакал дальше, и я последовал за ним. Если бы он обругал свою лошадь или запел непристойную песенку, я удивился бы меньше. Мне было стыдно за себя и за своего дядю. Как он мог подъехать к человеку, который только что стоял на коленях у отцовской могилы? Припоминая все, что я знал о дяде Эбнере, я не мог вспомнить, чтобы он раньше совершил такой вопиющий, необдуманный поступок.

Увидев нас, шериф вытер лицо рукавом и побледнел как полотно. Словами не выразить, как я сочувствовал этому человеку! Я бы тоже побледнел, если бы кто-нибудь застал меня в таком положении. В моем горле застрял ком, до того я злился на дядю Эбнера. Неужели его сердце превратилось в камень и благородство покинуло его? Потом я подумал, что дядя хочет сказать что-нибудь такое, что поможет скрыть замешательство шерифа и пощадит его чувства; но услышанное потрясло меня до глубины души.

– Смоллвуд, так ты вернулся!

Мужчина моргнул, как будто солнце ударило ему в глаза. Он все еще не овладел собой.

– Да, вернулся, – ответил он.

– Интересно, зачем? – спросил дядя Эбнер.

Бледное лицо шерифа залилось краской.

– И ты еще спрашиваешь? – воскликнул он. – Тут могила моего отца!

– Твой отец был честным человеком и жил в страхе божьем. Я чту его могилу.

– Благодарю тебя, Эбнер, – отозвался мужчина. – Я приехал, чтобы тоже ее почтить.

– Ты опоздал, – сказал дядя Эбнер.

– Опоздал? – эхом отозвался Смоллвуд.

– Опоздал, – подтвердил мой дядя.

Шериф развел руками, будто сдаваясь на милость судьбы.

– Ты хочешь сказать, что случившееся со мной несчастье опорочило моего отца?

– Нет, я не это хотел сказать. Несчастье никого не может опорочить – ни самого человека, ни его отца, ни отца его отца.

– Что же тогда ты имеешь в виду?

– Смоллвуд, разве ты сам не видишь? Ты, сын усопшего, позволил оградке вокруг этой могилы сгнить, а я ее восстановил. Ты позволил сорнякам на могиле разрастись, а я их выполол.

То была чистая правда. Дядя Эбнер поставил новую ограду и прибрался на кладбище, оставив здесь только мирт и лапчатку. Я думал, шерифу станет стыдно, но лицо его просветлело.

– Несчастье, Эбнер, напоминает человеку о его обязанностях по отношению к умершим. В достатке мы забываем, но в бедности помним.

– Христос не очень-то заботился о мертвых, как и я. Мертвые находятся на попечении бога! Нас должен волновать в первую очередь наш долг перед живыми. Помнишь, Смоллвуд, историю о молодом человеке, который хотел пойти и похоронить своего отца?[11]

– Да, – кивнул Смоллвуд, – и я всегда уважал его за это.

– И Учитель тоже отнесся бы к нему с уважением, если бы не одно обстоятельство.

– Какое же? – спросил Смоллвуд.

– Та история была для юноши только предлогом, – ответил дядя Эбнер.

Я увидел, как лицо шерифа потемнело и губы его задрожали. А потом он сказал то, что я боялся услышать:

– Эбнер, если ты твердо решил выбить из меня признание, то вот оно: я больше не могу жить в этих краях. Мне стыдно видеть тех, на кого я навлек несчастье – Элнатана Стоуна, твоего брата Руфуса и Адама Грейтхауза. Я решил уехать отсюда навсегда, но сперва хотел побывать на могиле отца, потому что я никогда больше ее не увижу. Ты не представляешь, что значит угодить в такой переплет, в какой угодил я. Но должен сказать, что когда человек попадает в беду, он вспоминает отеческий дом, если отец его жив, и могилу отца, если тот умер.

Я был так подавлен этим признанием, которое бессердечное поведение дяди Эбнера вырвало у шерифа, что протянул руку и схватил дядю за рукав. Мой конь стоял рядом с гнедым Эбнера, и я надеялся, что дядя уступит моей настойчивости и поедет дальше; но он повернулся в седле и посмотрел сначала на меня, а потом сверху вниз – на шерифа.

– Мартин считает, что нам следует оставить тебя наедине с твоими сыновними заботами.

– Это честь для сердца ребенка и упрек тебе, Эбнер. Жаль, что с возрастом некоторые лишаются милосердия.

Дядя Эбнер, положив руки на луку седла, продолжал смотреть на шерифа.

– Я прочитал послание Святого Павла о милосердии, – сказал мой дядя, – и после долгих размышлений пришел к убеждению, что существует нечто большее, чем милосердие… Нечто более ценное для рода людского. Подобно милосердию, оно не радуется греху, но и не все терпит, и не все принимает на веру. В отличие от милосердия, оно добивается своего… Ты понимаешь, о чем я, Смоллвуд? Нет? Ну так я тебе скажу. Я говорю о справедливости.

– Эбнер, я не в настроении выслушивать проповеди.

– Те, кто нуждаются в проповедях, редко бывают в настроении их слушать, – сказал мой дядя.

– Эбнер, оставь меня в покое! – воскликнул шериф. – Может, тебе пора ехать дальше?

– Хорошо, но сперва еще немного поговорим. Ты собираешься покинуть наши края. Возможно, я больше никогда тебя не увижу, а мне хотелось бы узнать твое мнение по одному вопросу.

– Ну, в чем там дело?

– А дело в следующем. Ты, по-видимому, очень почтительный сын, поэтому я хотел бы задать вопрос, касающийся сыновней почтительности. Что следует сделать с человеком, который поднял оружие на своего отца?

– Его следовало бы повесить, – ответил Смоллвуд.

– А если бы отец владел тем, что сын ему доверил, и не хотел отдавать это, потому что оно принадлежало другому? – продолжал дядя Эбнер. – Изменило бы дело то, что сыну пришлось встать против отца с оружием в руках, чтобы забрать отданное на хранение?

На лице шерифа отразились сомнение, подозрительность, неуверенность и, как мне показалось, страх.

– Эбнер, – воскликнул он, – я не понимаю, о чем ты говоришь! Может быть, объяснишь?

– Я объясню то, чего ты не понимаешь, когда ты объяснишь то, чего я не понимаю. Почему ты приезжал сюда прошлой ночью и снова приехал сегодня утром? Два посещения отцовской могилы за шесть часов. Я не понимаю, почему ты решил совершить эти две поездки, причем одну за другой.

Некоторое время шериф молчал.

– Откуда ты знаешь, что я был здесь прошлой ночью? – в конце концов спросил он. – Ты видел, как я приезжал, или тебе кто-нибудь рассказал об этом?

– Я тебя не видел, – ответил дядя Эбнер. – И никто не говорил мне, что ты приезжал, но все-таки я знаю.

– Откуда знаешь? – спросил Смоллвуд.

– Сейчас объясню. Сегодня утром я заметил на дороге следы двух лошадей, ведущие в эту сторону; обе лошади свернули на одном и том же перекрестке и обе пришли сюда. Один след был свежим, другой оставлен несколько часов назад – это легко определить на глинистой дороге. Я сравнил два следа с третьим, тянувшимся обратно, и вскоре понял, что все следы оставлены одной и той же лошадью.

Дядя Эбнер помолчал, потом показал вниз, на буковый лес.

– Я скажу больше того: твой конь, спрятанный вон за теми деревьями, загнан и спит. Сейчас ты живешь всего в каких-то двадцати милях отсюда – утреннее путешествие не утомило бы коня настолько, чтобы он заснул стоя. Но две поездки? Но скачка всю ночь? Но путь в шестьдесят миль? Этого бы хватило.

Шериф не повернул головы, но я заметил, как он опустил глаза. Это не ускользнуло и от дяди Эбнера, который продолжил:

– Чуть в стороне отсюда я заметил лежащий в траве лом. Но какое отношение лом имеет к твоим двум поездкам?

Теперь я тоже увидел железный прут. Так вот что тогда блеснуло на солнце!

Шериф расправил плечи, поднял голову и выпрямился. Теперь он стоял с видом человека, который попал в засаду и в отчаянии выходит на открытое место.

– Да, я был здесь прошлой ночью. Это следы моего коня остались на дороге, и это он сейчас привязан в лесу. А в траве лежит мой лом… Ты хочешь знать, зачем я совершил две поездки, зачем я прихватил с собой лом и почему привязал коня в лесу? Что ж, я расскажу тебе, раз уж в тебе нет ни стыда, ни совести и ты полон решимости добиться своего. Ты не сможешь меня понять, Эбнер, потому что у тебя каменное сердце, но я хотел увидеть могилу отца, прежде чем навсегда покину страну. Мне было стыдно встречаться со здешними людьми, поэтому я приехал ночью. Когда я сюда добрался, я увидел, что тяжелая плита над могилой отца осела и привалилась к ограде. Я попытался выровнять ее, но не смог… А что бы ты сделал, Эбнер, на моем месте – уехал и оставил могилу своего отца в руинах? А, неважно, что бы сделал ты! Я же вернулся за двадцать миль, взял лом и приехал снова, чтобы поднять и выровнять могильный камень, прежде чем попрощаться с отцовской могилой навсегда… А теперь, может быть, ты поедешь дальше и позволишь мне закончить работу и уйти?

– Смоллвуд, – после паузы сказал дядя Эбнер, – откуда ты знаешь, что твой дом ограбили перед тем, как поджечь? Может быть, казна графства сгорела вместе с домом?

– Я скажу, откуда я это знаю, Эбнер. Все деньги лежали в моих седельных сумках из оленьей кожи, а сумки я спрятал под подушкой. Когда я проснулся ночью, в доме было темно и полно дыма. Я вскочил, схватил одежду, лежавшую на стуле у кровати, и побежал вниз; но сначала я пошарил под подушкой в поисках седельных сумок – их там не было.

– Но, Смоллвуд, как ты можешь быть уверен, что деньги вытащили из твоих сумок, если сумок ты не нашел?

– Вообще-то нашел, – ответил шериф. – Я вернулся в дом, схватил их и вынес наружу, но они были пусты.

– Это был смелый поступок, Смоллвуд, – сказал дядя Эбнер, – вернуться в горящий дом, полный дыма и тьмы. На это у тебя были всего мгновения.

– Что правда, то правда, Эбнер. У меня были всего мгновения, а потом дом превратился в дымящиеся руины. Но деньги оставались на моем попечении, Эбнер, а что значит жизнь человека в сравнении с его долгом!

Я увидел, как дядя Эбнер выпрямился в седле, и услышал, как его ноги заскрежетали по железу стремян.

– А теперь, Смоллвуд, – сказал он, и в его голосе прозвучала угроза, – не поведаешь ли ты, как тебе удалось войти в дом, где было темно и полно дыма, и так быстро – в одно мгновение – найти пустые седельные сумки, если только ты не знал точно, где они лежат?

Я видел, что вопрос Эбнера пронзил этого человека насквозь, как муху – иглой. И, подобно мухе, шериф затрепетал.

– Смоллвуд, – продолжал дядя Эбнер, – ты вор, лицемер и лжец! И, как все лжецы, ты выдал себя! Ты не только украл эти деньги, но и пытался сделать своего отца соучастником кражи, спрятав деньги в доме умершего. И сам покойный отец восстал против тебя! Когда ты пришел сюда прошлой ночью, чтобы забрать деньги, ты обнаружил, что плита на могиле осела и застряла в известняковой ограде. Поднять плиту ты не смог, поэтому вернулся за ломом… Но кто знает, ворюга, какое влияние, даже будучи мертвым, справедливый человек оказывает на божественное провидение! Я пришел вовремя, чтобы помочь твоему отцу удержать свой последний дом – и выступить против его сына с оружием в руках!

Я увидел, как шериф съежился и пригнулся, дрожа, как будто не мог сдвинуться с места. Потом силы вернулись к нему, он перепрыгнул через ограду и побежал. В страхе он слетел с холма, перешел через ручей и скрылся в лесу; мгновение спустя он уже мчался галопом на своем усталом коне.

Дядя Эбнер посмотрел с вершины холма на скачущего вора, но не погнался за ним.

– Ради его отца отпустим его, – сказал он. – Мы многим обязаны покойному.

Мой дядя спешился, просунул лом под могильную плиту и приподнял ее. Под плитой лежали седельные сумки шерифа из оленьей кожи с украденными деньгами!