Я очень хорошо помню, как моряк приехал в Хайфилд. Это было возвращение блудного сына… запоздалое возвращение. В отличие от сына из притчи, он не нашел радушного приема. Старый Торндайк Мэдисон уже умер, а Чарли Мэдисон, оставшийся единственным наследником отца, не обрадовался при виде брата, который сошел с речного парохода после двадцати лет отсутствия.

Закон считает человека мертвым, если тот не дает о себе знать по истечении семи лет, а Дэбни Мэдисон пропал на целых двадцать. Старый Торндайк вычеркнул его из списка живущих и завещал свое поместье оставшемуся в живых сыну. И Чарли тоже вычеркнул из памяти брата, получив наследство.

Романтичное возвращение Дэбни воспламенило воображение всех до единого в наших горах. Негры пересказали каждую деталь этого события и наверняка раскрасили бы его всеми красками своей фантазии, не будь оно и без того достаточно красочным.

В поместье Торндайка часто царил разгул, и обычно Чарли пьянствовал с рассвета до полуночи. Его старые чернокожие слуги, Клейборн и Мэрайя, жили в негритянском поселке в полумиле от дома, и Клейборн, уложив Чарли спать, всегда возвращался в свою хижину. Утром Мэрайя приходила, чтобы сварить хозяину кофе. Так Чарли и жил после того, как девяностолетний старик Торндайк отправился на кладбище.

Дэбни вернулся в ведьмину ночь – шел дождь, сильный ветер завывал вокруг столбов и в дымоходах дома, который стоял на высоком берегу; внизу быстрая река, разлившаяся, как в половодье, делала крутой изгиб. Дождь и ветер со всей силой атаковали старый дом, и балки его скрипели.

Чарли, как всегда, был пьян и при виде пропавшего брата вскрикнул и неуверенно поднялся на ноги.

– Ты не Дэбни! – сказал он. – Ты прямо картинка из книги! Одни серьги чего стоят!

И он засмеялся слегка испуганно, как ребенок, увидевший человека, вырядившегося в привидение. Хорошее замечание для подвыпившего человека, потому что если когда-то со страниц пиратских романов и сходил персонаж, то вот он, стоял перед ним во плоти.

Дэбни, крупный мужчина с орлиным носом на белом, как гипс, лице, вошел без стука. На нем была заляпанная морской солью матросская одежда, голова была туго обмотана красной тканью, в ушах покачивались огромные кольца-полумесяцы, на плече он нес матросский сундучок.

Так рассказывал старый негр Клейборн.

Дэбни осторожно поставил на пол свой сундучок, как будто в нем было что-то драгоценное, и спросил:

– Ты рад меня видеть, брат?

Чарли, держась за стол обеими руками, стоял с открытым ртом и затуманенными глазами.

– Тебя здесь нет, – пробормотал он наконец дрожащим голосом и, как-то странно дернув подбородком, повернулся к старому негру. – Его здесь нет, верно?

Дэбни подошел к столу и взял бутылку и стакан.

– Клаб, это яблочное виски?

Так старый негр снова и снова рассказывал эту историю и изображал, как он вскрикнул от удивления, узнав моряка. Дело решили слова – четыре слова. «Масса Дэбни! – нараспев гнусавил негр. – О, боже мой! Сколько раз я слышал, как он говорил: „Клаб, это яблочное виски?“ Именно так спрашивал и никак иначе! Те слова помогли открыть глаза старому негру! Я бы опознал по ним массу Дэбни, даже если б он переоделся в израильтянина!»

Но негру нелегко было убедить Чарли, который вцепился в стол и ругался.

– Ты не Дэбни! – кричал младший брат. – Я тебя знаю! Ты старый Лафит, пират, который помог генералу Джексону разгромить британцев в Новом Орлеане. Дедушка рассказывал о тебе!

Он начал плакать и обвинять деда в том, что тот так живо описывал Лафита, что пират под действием выпивки всплыл в его памяти и явился, чтобы его дразнить. Потом пьяный собрался с духом и потряс дрожащим кулаком.

– Тебе не запугать меня, Лафит, будь ты проклят! Я видал кое-что и похуже. Я видел дьявола с лопатой, копающего могилу… А на подоконнике сидел слепень размером с канюка, смотрел на меня и кричал дьяволу: «Копай глубже! Мы похороним старину Чарли еще глубже!»

Клейборн наконец убедил Чарли, что Дэбни – не плод пьяной фантазии, а живой человек, несмотря на бледное как мел, лицо под красной косынкой.

Тогда Чарли овладел приступ пьяного негодования. Дэбни мертв – а если нет, то должен умереть! И он бросился к комоду за дуэльным пистолетом. Его яростные ругательства разносились по всему дому. Это поместье принадлежит ему! Он не будет его делить!

То была дьявольская ночь. На рассвете старый негр уложил Чарли в постель, а моряк устроился в комнате старого Торндайка, где имелся камин и прочие удобства для гостей.

Наутро Чарли притих и больше не возражал против пребывания в доме моряка. Чарли вел себя так, будто его брат никуда и не уезжал. Воцарился мир, вернее, временное перемирие.

Дэбни тщательно осмотрел старое поместье, но не объявил о своих претензиях на владения Чарли. Насколько было известно людям, он вообще не предъявлял никаких претензий. Чарли, казалось, наблюдал за ним, молча сжимая в руке стакан.

По словам старого Клейборна, вскоре Дэбни без всякой на то причины начал вести себя как человек, охваченный страхом. Он подружился с собакой, большим старым волкодавом, купил охотничье ружье и ставил его у изголовья своей кровати, а на ночь брал собаку к себе в комнату. Днем он почти не выходил из дома.

Иногда можно было увидеть, как он, все в той же в одежде моряка, с головой, обмотанной красной тряпкой, шагает по высокогорным полям над рекой или сидит в развилке дерева с морской подзорной трубой.

Я уверен, что мой дядя Эбнер видел его не раз. Об одном таком случае я знаю доподлинно: дядя возвращался верхом домой с заседания окружного суда, а Дэбни шагал по заросшему ракитником лугу за старым домом. Эбнер окликнул его, и моряк вышел на дорогу. Подзорная труба была при нем, на голове, как обычно, красовалась красная тряпка. Дэбни не обрадовался Эбнеру и вел себя, как человек, которому едва удается хранить самообладание. Пока дядя что-то говорил ему, моряк расхаживал туда-сюда, делая три шага вправо, потом столько же влево.

– Дэбни, – спросил дядя Эбнер, – почему ты так вертишься?

Мужчина остановился как вкопанный; на мгновение его как будто охватил безумный ужас.

– Привычка, Эбнер, черт возьми! – ответил он.

– И где ты подцепил такую привычку? – спросил мой дядя.

– На корабле.

– На каком корабле?

Моряк на мгновение заколебался, потом воскликнул:

– А ты как думаешь, Эбнер, что за корабли ходят по Карибскому морю и встречаются у берегов Тортуги? – В его голосе зазвучали напряженные, дикие нотки. – Как думаешь, у них просторные каюты или в их узких трюмах можно сделать всего три шага?

Дядя подпер подбородок большими пальцами и пристально посмотрел на мужчину.

– Странное жилище, Дэбни, для сына Торндайка Мэдисона.

– Ну а чего бы ты хотел, Эбнер? – вскричал моряк. – Или так, или прогулка по доске. Конечно, очень приятно быть джентльменом и сыном джентльмена под защитой законов Вирджинии, но у берегов Бермудских островов, когда тебе в спину упирается дуло мушкета, а под тобой бурлит море, что тогда?

Дядя Эбнер пристально посмотрел на Дэбни.

– Чистая смерть была бы лучше, чем божье возмездие, преследующее человека по пятам.

Моряк грязно выругался.

– Божье возмездие! – расхохотался он. – Если бы оно преследовало меня по пятам, я бы не волновался. Месть старого Жюля Ле Нуара и проклятого британца Баррета, дышащих человеку в затылок – вот что леденит мне кровь. Божье возмездие! Послушай, Эбнер, священник мог бы отмолить в церкви мои грехи, но сможет ли он отогнать своими молитвами метиса или англичанина со сломанным носом?

Казалось, взрыв чувств толкал Дэбни на неблагоразумные поступки и речи, от которых в более спокойном состоянии он бы воздержался.

– Испанский Мейн – это не Вирджиния! – вскричал он. – Там нельзя вести жизнь джентльмена, для которого грабежи и убийства – неподходящие развлечения. Испанский Мейн небезопасен. Но безопасна ли Вирджиния? Существуют ли вообще безопасные места? А, Эбнер? Покажи мне их, если ты знаешь такие!

И он нырнул в густые заросли ракитника.

После этого злой француз с абордажной саблей в зубах и мерзкий старик, пропитанный ромом, со сломанным носом и парой пистолетов за поясом оказались в центре всеобщего внимания и добавили красок в разговоры о Дэбни. Все в горах думали, что вскоре что-то случится, но те дикие события, которые действительно произошли, нагрянули раньше, чем кто-либо ожидал.

Однажды на рассвете к нам вбежал запыхавшийся слуга-негр и сказал, что старый Клейборн галопом промчался мимо, направляясь к мировому судье Рэндольфу, и на скаку крикнул, чтобы мой дядя приезжал в Хайфилд.

Рэндольф жил ближе к Хайфилду, но Эбнер встретил его у дверей Мэдисона, и они вместе вошли в дом.

Старый Чарли был трезв, но пил неразбавленный бренди, изо всех сил стараясь опьянеть. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки тряслись так, что он смог налить в свой большой стакан только несколько ложек спиртного. Мой дядя после сказал, что если в этом мире ужас быть осужденным когда-либо и обрушивался на живое существо, то на старину Чарли.

Только спустя некоторое время Рэндольф и Эбнер смогли уяснить, что же именно произошло. Не было смысла расспрашивать Чарли, пока спиртное не начало свое успокаивающее действие: его отвисшая нижняя губа дергалась, а все силы уходили на то, чтобы донести стакан с бренди до рта.

Старая Мэрайя сидела на кухне, накинув на голову фартук, и раскачивалась на продавленном стуле. От нее тоже не было никакого толку. Только из старика Клейборна мой дядя и Рэндольф выудили кое-что еще по дороге в поместье.

В тот вечер все шло как обычно: Дэбни, как всегда, ушел в комнату Торндайка со своей собакой. Старик Клейборн уложил пьяного Чарли в постель, погасил свечи и удалился в хижину, расположенную в полумиле отсюда. Вот и все, что Клейборн мог рассказать о минувшей ночи. Возможно, моряк казался чуть более испуганным, чем обычно, и, возможно, Чарли был чуть более пьян, но негр не мог сказать наверняка, как сильно тот набрался. В последнее время моряк, казалось, пребывал в постоянном страхе, а Чарли с еще большим пылом приступил к поглощению выпивки.

Что произошло после, мой дядя и Рэндольф могли увидеть лучше, чем Клейборн мог об этом рассказать.

В комнате старого Торндайка, как и в других комнатах дома, одна из дверей вела на длинную веранду, выходящую на реку. Эта дверь со старым ржавым засовом стояла открытая настежь, но без следов взлома. Моряк исчез. Его подушка и постельное белье были пропитаны кровью, а вся одежда, включая красную головную повязку, лежала аккуратно сложенная на подлокотнике кресла.

Матросский сундучок стоял открытым и пустым. От кровати к двери тянулись брызги крови, несколько капель попало и на траву у веранды, но больше нигде в комнате крови не было. И прямо к реке спускалась полоса вытоптанной травы. Земля на самом берегу была твердой и сухой, и никто не мог сказать, сколько человек покинуло дом таким путем. Пес лежал у двери в комнату с перерезанным горлом. Удар нанесли ножом, острым, как лезвие бритвы, потому что голова собаки почти отделилась от туловища.

Бесшумная, быстрая работа – невероятно бесшумная и быстрая. Дэбни не проснулся, потому что охотничье ружье стояло у изголовья кровати. Когда дверь распахнулась, кто-то схватил пса за морду и полоснул его ножом по горлу… а после и моряка.

– Должно быть, так все и произошло, – сказал Рэндольф.

Как бы то ни было, нежданно-негаданно вернувшийся моряк исчез. Он прибыл, окруженный множеством тайн, и отбыл так же внезапно, хотя было совершенно понятно, куда он делся. Большая река, огибавшая холм, поглощала все, что в нее попадало. Пропавшего в этой смертоносной воде пловца иногда находили несколькими милями ниже по течению… Вернее, находили отвратительный, обезображенный до неузнаваемости труп, который жители холмов принимали за тело пропавшего пловца.

Кто был виновен в исчезновении моряка, тоже было ясно – сам Дэбни во время безумного разговора с моим дядей намекнул на тех, кого он боялся. Кроме того, негры видели в сумерках какой-то силуэт, может, даже не один, возле заброшенной табачной лавки за большим лугом. Эта полуразрушенная старая лачуга стояла в зарослях кустарника между краем луга и акрами болот, которые на юге называют топями. Негры говорили, что в тех местах обитают призраки; поэтому старый Клейборн, мельком увидев силуэты на краю луга под большим вязом, не захотел подходить ближе. Какая ирония судьбы: Дэбни рассматривал в подзорную трубу реку, в то время как то, чего он боялся, подкралось через болота сзади!

К тому времени, как мой дядя и Рэндольф собрали все улики, Чарли пришел в себя. Сперва он делал вид, что вообще ничего не знает об этом деле – дескать, он спал и ничего не слышал, пока крики старой Мэрайи не всполошили весь дом.

После Рэндольф говорил, что никогда еще не видел моего дядю в таком недоумении: Эбнер сидел в комнате старого Чарли с неподвижным, словно вырезанным из дерева лицом. Но судья увидел проблеск света в загадке и без обиняков приступил к делу.

– Чарли, – сказал Рэндольф, – ты был не рад возвращению Дэбни!

Пьяница не стал лгать:

– Да, я не хотел его видеть.

– Почему же не хотел?

– Потому что я думал, что он мертв.

– А не потому ли, что ты не хотел делить с ним отцовское имущество?

– Ну, здесь все было бы моим, если бы Дэбни был мертв, ведь так?

– Ты пытался застрелить Дэбни в ту ночь, когда он приехал, – продолжал допрос судья.

– Не знаю, я был пьян, – ответил Чарли. – Спросите у Клайба.

Чарли был в ужасе, но не терял головы – это было ясно как божий день.

– Дэбни знал, что ему здесь грозит опасность, не так ли?

– Да, знал, – кивнул Чарли.

– И он боялся?

– Да, – сказал Чарли, – чертовски боялся!

– Боялся тебя! – с внезапной яростью угрожающе воскликнул судья.

– Меня? – Чарли как-то странно посмотрел на Рэндольфа. – Вот уж нет, только не меня!

– Тогда кого же?

Старый Чарли заколебался и влил в себя еще порцию бренди.

– Что ж, – сказал он, – мало ли кого можно бояться. Посмотрите только, что с ним теперь сотворили!

Рэндольф встал и подошел к пьянице, сидящему по другую сторону стола.

– Все вы, Мэдисоны, крупные мужчины. А теперь послушай! Чтобы взломать ту дверь, требовалась сила, и все же на двери нет следов; значит, кто-то ее взломал, слегка надавив плечом. И придется объяснить тебе, Чарли, еще кое-что: Дэбни убили в постели во сне. Собака в комнате не издала ни звука. Почему, как ты думаешь?

На лице пьяницы появилось озадаченное выражение.

– Ты все верно сказал, Рэндольф, и это странно, чертовски странно!

– Не так уж и странно, – ответил судья.

– Почему нет?

– Потому что собака знала того, кто орудовал в комнате вашего отца!

Выпалив это, Рэндольф снова угрожающе насел на потрясенного пьянчугу:

– Где нож, которым был убит Дэбни?

И тут, вопреки всем ожиданиям, Чарли порылся в ящике стола рядом с собой и положил на стол нож.

Рэндольф ахнул, пораженный невероятным успехом своего допроса, а мой дядя Эбнер встал и подошел к столу.

Они внимательно осмотрели нож. То был обычный деревенский нож для разделки мяса, сделанный из старого напильника. Такой нож можно найти на любой кухне, но этот был заточен до остроты бритвы.

– Посмотрите на рукоятку! – сказал Чарли.

Они посмотрели. На рукояти, словно детской рукой, были неумело вырезаны череп и скрещенные кости.

– Где ты взял этот нож? – спросил дядя Эбнер.

– Он торчал здесь, когда я проснулся, в моем столе, в моей комнате, рядом с моей кроватью. – Чарли показал ногтем большого пальца на след в доске красного дерева, оставленный острием ножа. – И им было пригвождено вот это.

Он снова подался к ящику и выложил на стол перед изумленными мужчинами лист писчей бумаги. На листе острием ножа кровью были нацарапаны слова: «Сундук пуст! Положи тысячу под вяз на лугу. Или с тобой будет то же самое!» В центре бумаги, там, где ее пронзило острие ножа, осталась дыра.

Мой дядя приложил лист к столу и вставил острие ножа в разрыв. Оно в точности соответствовало и дыре на бумаге, и отметине в столешнице.

На ноже осталась кровь, и, когда старый Чарли увидел, что делает с оружием Эбнер, он едва не впал снова в панический ужас, от которого ему помогло избавиться бренди. Его пальцы подергивались, он то и дело выпячивал нижнюю губу, как ребенок, пытающийся сдержать свои чувства.

Чарли снова схватился за бутылку и начал рассказывать историю, которую Рэндольф счел самой дикой ложью, которую подозреваемый когда-либо сплетал в свою защиту. Во всяком случае, в тот момент судья счел историю ложью.

Чарли рассказал, что в довершение всех своих странных поступков Дэбни примерно неделю назад попросил у него тысячу долларов. Чарли послал его к черту. По его словам, Дэбни не обиделся ни на отказ, ни на резкие слова. Он просто сидел неподвижно, с таким перепуганным лицом, что Чарли со стаканом в руке устремился к бутылке со спиртным.

Дэбни продолжал регулярно клянчить у брата деньги, приходя к нему почти каждый день, и Чарли напивался, чтобы отвлечься.

– Где же мне было взять тысячу долларов? – вопросил он моего дядю и Рэндольфа.

Еще он рассказал, что в день, предшествовавший трагедии, все вообще пошло наперекосяк. Дэбни набросился на него, требуя денег, отчаянно твердя, что должен раздобыть их, чтобы спасти свою жизнь. А потом он заплакал!

Чарли яростно сплюнул при воспоминании об этом. Было что-то отвратительное, беспомощное и жутковатое в том, как дрожал Дэбни, как звякали его серьги, как в глазах его стояли слезы… Человека, весь облик которого казался воплощением жестокой отваги, сокрушил страх! Чарли сказал, что хуже всего было то, как большие серьги-полумесяцы хлопали по белым дрожащим щекам брата.

Рэндольф подумал, что старый Чарли расписывает все в таких красках потому, что лжет. Если же он говорит правду, то причиной таких баек может быть только алкогольное опьянение. В любом случае судья высказался напрямик:

– Чарли, ты пытаешься всучить нам морскую историю вроде тех, какие сочиняют грошовые писаки. У тебя ничего не выйдет!

Пьяница задумчиво посмотрел на Рэндольфа.

– В общем, ты прав – именно на историю про пиратов оно и похоже. Но это не рассказ из книжки, а правда.

И он повернулся к моему дяде.

– Ты ведь знаешь, что это правда, Эбнер.

Рэндольф после сказал, что именно тут все его устоявшиеся представления о здравом смысле и достоверности внезапно полетели к черту, потому что мой дядя Эбнер ответил:

– Да, я думаю, что все это правда.

Чарли достал из кармана большой носовой платок и вытер лицо. Затем сказал просто, бесхитростно, как ребенок:

– Мне страшно!

По словам Рэндольфа, можно было сомневаться во всем остальном, но только не в этом. Чарли Мэдисон, несомненно, боялся.

– Я все понял, – продолжал Чарли. – Они охотились за Дэбни из-за того, что, по их мнению, хранилось в его сундуке. Они предложили оставить его в покое, если он отдаст им тысячу долларов. Вот почему он как безумный пытался раздобыть деньги. Когда они увидели, что сундук пуст, они подумали, что его обчистил я… Или что я знаю, где Дэбни все спрятал – и теперь они охотятся за мной!

Старый Чарли на мгновение замолчал, чтобы вытереть лицо.

– Я не хочу, Эбнер, чтобы меня прикончили в постели так же, как Дэбни. Что же мне делать?

– Ты можешь сделать только одно, – ответил мой дядя. – Положи деньги под вяз на лугу.

– Но, Эбнер, где я возьму тысячу долларов? Как я уже сказал Дэбни, мне неоткуда их взять.

– Я их тебе одолжу, – сказал дядя Эбнер.

– Но, Эбнер, у тебя в кармане нет тысячи долларов золотом.

– Это верно, – согласился мой дядя, – но если ты дашь мне право заложить твои земли, я обязуюсь уплатить деньги. Поместье в руинах, и все же стоит вдвое больше тысячи.

Рэндольф рассказывал, что к другим странным, безумным, нелепым событиям того памятного, необыкновенного дня добавилось еще одно, когда он подписал доверенность на управление землями Мэдисонов как обеспечение обязательства Чарли вернуть Эбнеру тысячу долларов.

В словах моего дяди Эбнера было столько уверенности, и он обладал таким талантом вселять веру в людей, что когда он уехал вместе с судьей, Чарли успокоился и уже не сомневался, что избежал опасности… Независимо от того, грозила ли ему опасность пасть жертвой пиратов-убийц с большого болота или кончить жизнь на виселице в Вирджинии.

В двухстах ярдах от дома, там, где полоса кустарника, огибавшая луг, обрывалась у тропинки, мой дядя слез с лошади и привязал поводья к молодому деревцу.

– И что теперь, Эбнер? – воскликнул Рэндольф, захваченный потоком безумных событий.

– Я иду договориться о выплате денег, – ответил тот.

Судья жарко выругался. Если Эбнер собирался в одиночку и безоружным начать переговоры с отчаянными убийцами – что вытекало из его поступков – то он демонстрировал крайнюю степень безрассудства. Неужели он решил, что убийцы вступят с ним в диалог, а потом позволят уйти, чтобы донести на них и возглавить отряд мстителей? В это невозможно было поверить! О характере Рэндольфа многое говорит то, что хоть он и не сомневался в печальном конце такой авантюры, он спешился и отправился с моим дядей.

Тропинка пролегала вдоль старой дамбы, когда-то воздвигнутой на болоте. Теперь дамба поросла высоким камышом, водяным буком и болотным кустарником.

Двое мужчин бесшумно подошли по влажной тропинке к старой табачной лавке. Полусгнившая дверь кое-как держалась.

Мой дядя не стал задерживаться, чтобы позаботиться об изяществе или благоразумии своих действий, он направился прямиком к двери и распахнул ее настежь. Гнилая, ненадежно закрепленная, она с грохотом упала в комнату.

При этом звуке высокий изможденный человек, спавший на полу, вскочил.

В тусклом свете Рэндольф огляделся в поисках оружия – на худой конец сгодилась бы и доска от сломанной двери. Но мой дядя остался невозмутим.

– Дэбни, – сказал он, – я пришел договориться насчет денег. Мой агент, мистер Грей из Мемфиса, передаст их тебе. Подписывать ничего не надо.

Рэндольф рассказывал, что тут он изумленно вскричал:

– Дэбни Мэдисон, клянусь всемогущим! Я думал, ты мертв!

Мой дядя обернулся.

– Как ты мог так подумать, Рэндольф? – спросил он. – Ты же сам сказал, что собаку убил тот, кого она хорошо знала; и ты должен был заметить, что на полу, где лежал ее труп, не осталось крови. Следовательно, собаку убили на постели, чтобы ее кровь помогла инсценировать убийство хозяина.

– Но деньги, Эбнер! – воскликнул Рэндольф. – Почему ты даешь их Дэбни Мэдисону?

– Потому что это его доля отцовского имущества, – ответил мой дядя.

– Так вот за чем ты пришел, – повернулся к Дэбни Рэндольф. – За половиной состояния отца. Черт возьми, парень, ты преодолел множество препятствий на пути к нему! Но почему ты не подал иск в суд? Ты же имел на него законное право.

– Потому что на судебном процессе раскрылось бы его прошлое, – ответил дядя Эбнер.

Тот, кого так внезапно разбудили, теперь овладел собой и заговорил:

– Рэндольф, на море не действуют законы ни божьи, ни человеческие. Торговля на море к югу от Бермудских островов – занятие не для джентльмена, и не стоит рассказывать о нем в стране его честного отца. Эбнер знал, где я был!

– Да, – кивнул мой дядя. – Когда я увидел твое бледное лицо, коротко остриженную голову под пиратской косынкой и то, как ты неровной походкой делал три шага туда и потом три шага обратно, я понял…

– Что я был в испанской тюрьме? – перебил Дэбни.

– Что ты был в исправительной колонии! – ответил мой дядя.