– Разве она не красавица, э, Рэндольф?

Веспатиан Флорно взял бокал французского бренди, сделал большой глоток и поставил бокал на стол.

Дом Флорно, самый необычный в Вирджинии, был построен по иностранному образцу. Весь второй этаж с восточной стороны занимали две просторные комнаты с большими двустворчатыми окнами до самого потолка. В то безоблачное утро мир был желтым, сухим и обожженным, но солнце светило неярко, а осенний холодный воздух бодрил.

Мой дядя вместе со сквайром Рэндольфом, старым сельским врачом Стормом и хозяином дома, Веспатианом Флорно, сидели в одной из огромных верхних комнат за длинным столом из красного дерева, изготовленным в Англии и доставленным сюда на корабле. Рядом с пузатой бутылкой французского бренди стояло несколько бокалов.

После выпитого Флорно ощутил прилив энергии и с вожделением смотрел на девушку, о которой только что завел речь.

Флорно был человеком, ради встречи с которым стоило бы проделать долгий путь… Раньше, но не сейчас. У него была фигура афинянина, лицо, отлитое в каком-то забытом литейном цехе близ Арно, густые вьющиеся волосы цвета красного дерева и глаза, похожие на бархатистые итальянские каштаны. Эти превосходные черты создал небесный работник, но теперь каким-то дьявольским колдовством они превратились в мерзкие. «Адские чары», – подумал бы тот, кто пристально вгляделся бы в лицо Флорно. В таком ужасном превращении виновно было время и грехи под стать грехам Гоморры.

– Дочь французского маркиза, э? – продолжал Флорно. Его шарф и тонкая рубашка с оборками были испачканы, атласный жилет заляпан спиртным. – Из-за насмешки богов похищенная из монастырского сада и проданная в рабство! Эту легендарную историю рассказывает каждый цветной в Новом Орлеане.

Легендарная или нет, история повествовала именно о девушке, на которую смотрел Флорно. Эта девушка была идеальным воплощением красоты, никому и в голову не пришло бы пожелать изменить хоть одну линию ее фигуры, хоть одну черту лица. Овал лица, сужающийся к подбородку, кожа нежно-оливковая, какая встречается на Востоке… Девушка стояла в комнате перед дверью, освещенная утренним солнцем, в причудливом, очаровательном наряде молодой знатной девицы того времени. Она вошла на зов пьяного Флорно, и на ее лице был ужас.

А Флорно продолжал хриплым, отвратительным голосом:

– Мой брат Шеппард, приехавший на север, чтобы осмотреть наши с ним владения, представил ее как свою приемную дочь. Но когда прошлой ночью он упал замертво в этой комнате, и я занялся подготовкой его тела для судейского расследования… Что же тогда я нашел, джентльмены? Я нашел купчую на имущество десятилетней давности, весьма соблазнительное имущество! Возможно, французское и благородное имущество, украденное из монастырского сада! Возможно! Но украденное не моим братом Шеппардом. Возможно, в сентиментальном смысле слова она и вправду его приемная дочь! Возможно! Но по закону, я думаю, она – часть собственности, переходящая к его наследникам. А, Рэндольф?

И Флорно протянул через стол сложенный желтый лист бумаги. Судья поставил на стол свой почти нетронутый бокал и просмотрел купчую.

– Все составлено по форме, – ответил он. – И вы правильно истолковываете суть бумаги, Флорно, в соответствии с буквой закона. Но, я полагаю, вы не захотите применить этот закон на деле?

– Почему бы и нет, Рэндольф? – воскликнул тот.

Судья твердо посмотрел ему в лицо.

– Вы и так благодаря случаю получили достаточно, сэр. Вы с вашим братом Шеппардом совместно владели поместьем после смерти вашего отца, а теперь, после смерти брата, остались его единственным наследником. Вы же не захотите оставить у себя его приемную дочь?

И Рэндольф, перейдя на формальный тон, разъяснил:

– Эта купчая будет иметь силу в суде в отношении любых непредусмотренных целей, не сопровождаемых намерением, выраженным в каком-либо явном действии. Она также закрепит нынешний статус девушки в качестве рабыни. Судьи могут поверить, что ваш брат Шеппард был убежден, что она теперь свободна, когда выкупил ребенка в нежном возрасте и осуществил неофициальное удочерение. Но судьи будут считать документ незыблемым, и их не обеспокоит предположительное, но юридически не закрепленное, освобождение.

– Они будут так считать, и я буду так считать! – воскликнул Флорно. – Вы так легко призываете меня отказаться от своих прав!

Его лицо приняло плотоядное выражение.

– «Откажись от нее», э! Она же леди! О, Рэндольф, я бы отдал Шеппарду пятьсот золотых орлов за эту маленькую красавицу – пятьсот золотых орлов наличными! Посмотрите на нее, Рэндольф. Вы еще не так стары, чтобы не оценить ее достоинства – изящные лодыжки, стройное тело, осанка чистокровной лошадки. Клянусь честью, в ней течет кровь французского маркиза и капля черной крови ее не испортит.

Он рассмеялся, щелкнув пальцами, в восхищении от собственного остроумия.

– Эта капля всего лишь делает благородную леди товаром! А возможно, на самом деле капли черной крови в ней нет. Боже мой! Старина, я бы выложил и тысячу орлов, если бы Шеппард выставил ее на продажу. Тысячу! А теперь я получаю ее даром! Шеппард падает мертвым в моем доме, и я получаю ее в наследство.

Веспатиан Флорно сказал сущую правду. Он и его брат Шеппард после смерти отца совместно унаследовали имущество старика. Оба брата не были женаты, и теперь, после смерти Шеппарда, оставшийся в живых брат Веспатиан по закону считался единственным наследником имущества покойного: его домов, его земель и его рабов. Купчая внесла девушку в список имущества Шеппарда, которому предстояло перейти по наследству к Веспатиану Флорно вместе с поместьем и землями. Все это досталось Веспатиану, поскольку судьба склонна менять ситуацию в мгновение ока, словно кто-то наверху бросил игральные кости.

В то утро на рассвете Веспатиан Флорно приказал негру скакать за старым сельским доктором Стормом, сквайром Рэндольфом и моим дядей Эбнером. В полночь, в этой самой комнате, где они сейчас сидели, Шеппард встал, держа в руке свечу, чтобы уйти к себе – и вдруг упал замертво. По словам Веспатиана, брат был мертв, прежде чем он успел к нему подбежать. Теперь покойник лежал, выбритый и одетый для погребения, в соседней большой комнате.

Старый Сторм раздел умершего и не обнаружил никаких подозрительных следов. На теле не было ни царапин, ни ушибов. Доктор не смог сказать, какой жизненно важный орган внезапно отказал – возможно, лопнул сердечный сосуд. Во всяком случае, смерть наступила не в результате насилия или отравления. Старый Сторм говорил, что каждое смертельное зелье или травка оставляют на теле жертвы свою подпись и печать, и, если иметь зоркое зрение, их можно увидеть так же, как ножевую рану или синяки, оставленные руками убийцы.

Вердиктом Рэндольфа стало: обычная смерть «по провидению божьему». Такой итог подвели судья и доктор Сторм и такой результат своего расследования они огласили согласно требованиям закона.

Мой дядя Эбнер никак не прокомментировал их заключение. Он подошел, посмотрел на тело и промолчал. В вердикте Рэндольфа он не согласился с формулировкой «по провидению божьему», отвергнув ее выразительным взмахом руки. Ему не нравился этот термин в любом человеческом понимании данного выражения.

– В таких случаях следовало бы скорее писать «по попущению божию», – сказал он, но не подал виду, что его возражение имеет какой-то особый подтекст.

Вид у дяди Эбнера был глубоко озадаченный.

Когда по команде Веспатиана Флорно в комнату вошла девушка, дядя продолжал хранить молчание, но когда Флорно во всеуслышание объявил о своих намерениях, крупная челюсть Эбнера напряглась так, будто под его загорелой кожей скрывались металлические кости.

Погрузившись в глубокую задумчивость, он неподвижно сидел в кресле чуть поодаль от стола, как сидел бы в воскресенье на скамье перед церковной кафедрой, и не вмешивался в разговор Рэндольфа и Флорно. Старый Сторм равнодушно скрестил руки на груди и опустил голову. Его интерес к этому делу угас, как только он осмотрел мертвеца, лежащего в соседней комнате с веками сомкнутыми плотно, как ставни на окнах. Врач только мельком взглянул на девушку – без всякого интереса, словно на какую-то безделицу.

Пока судья и Флорно разговаривали, а Сторм смотрел себе под ноги, девушка, безмолвная и испуганная, украдкой бросила на моего дядю полный ужаса взгляд, похожий на мелькнувшую тень. Под столешницей большого стола тянулась широкая доска, соединявшая резные ножки и образовывавшая нечто вроде полки, немного приподнятой над полом. Быстрым испуганным взглядом девушка показала Эбнеру на эту доску из красного дерева. Посмотрев вниз, дядя увидел на полке большую сложенную клетчатую скатерть и набор огромных шахматных фигур из слоновой кости. Скатерти хватило бы, чтобы расстелить ее по всей просторной столешнице, но шахматные фигуры по сравнению с квадратами все равно казались непропорционально крупными: круглые шишечки на головках пешек были размером с мраморные шарики. Рядом с фигурами лежала шкатулка розового дерева для дуэльных пистолетов.

Дядя наклонился, поднял эти предметы и положил на стол.

– Значит, Флорно, – сказал он, – вы играли в шахматы со своим братом Шеппардом?

Флорно быстро повернулся и осушил весь бокал, прежде чем сказать:

– Я развлекал брата как мог. В горах Вирджинии нет ни одной кофейни, в которую можно было бы с ним пойти, и ни одной танцовщицы, которая могла бы порадовать глаз.

– И какова была ставка в игре? – спросил мой дядя.

– Я уже забыл, Эбнер. Какая-то пустячная.

– Кто выиграл?

– Я, – быстро ответил хозяин дома.

– Вы выиграли, – сказал дядя Эбнер, – и это вы помните. Но что именно выиграли, вы забыли! Есть над чем поразмыслить.

Флорно выругался, его лицо потемнело от гнева.

– Не все ли равно, Эбнер, много я выиграл или мало? Сегодня все, что в этом доме, – мое!

– Но вчера вечером не все здесь было вашим, – заметил мой дядя.

– Мой выигрыш был моим, – парировал Флорно.

– Вот тут-то и кроется пункт, который я хотел бы рассмотреть. Кто-то может выиграть, но не получить то, ради чего играл. Кто-то может объявить это своим, а проигравший может отрицать его претензии. Если бы ставка была велика, проигравший мог бы отказаться от уплаты. И как можно было заставить его платить?

Флорно поставил бокал на стол, наклонился и пристально посмотрел на моего дядю.

Эбнер медленно, большим и указательным пальцами, расстегнул серебряные крючки на шкатулке розового дерева.

– Я думаю, – сказал он, – что если некий джентльмен выиграет и ему откажутся отдать выигрыш, он может принять меры, чтобы отстоять свои права, но не в суде и не с помощью какого-либо юридического постановления. Он может прибегнуть к методам, к которым привыкли прибегать джентльмены в не столь отдаленные времена.

Дядя Эбнер открыл ящик, достал два пистолета… И явно пришел в недоумение. Оба пистолета были чистыми и заряженными.

Флорно, подперев подбородок ладонью, рассмеялся. У него было прекрасное лицо и звонкий смех – так могли бы смеяться ангелы, пошедшие за сатаной, временно одержав перевес над воинством Михаила и забыв о преисподней.

– Эбнер, вы одержимы дурными привычками, и они приводят вас к самым безумным фантазиям! – воскликнул Флорно. Смех так и клокотал у него в горле. – Позвольте мне изложить в общих чертах вашу теорию. Это очень красивая теория; правда, в ней не хватает некоторых мелочей, но она яркая и полная драматического напряжения. Позвольте обрисовать ее так, как она стоит перед вашим внутренним взором… Не бойтесь, я не омрачу ее ни деликатной заботой о коварном злодее, ни смягчением его злой натуры. Я раскрою темные деяния подлого создания!

Он сделал паузу и продолжал, издевательски подражая манерам трагедийных актеров:

– В этом доме настал час разверзшихся могил – то есть полночь. Веспатиан Флорно сидит за столом со своим добрым братом Шеппардом. В злом сердце Веспатиана живет алчность Давида, сына Иессеева. Он хотел бы обладать благородной дочерью латинского маркиза, по иронии судьбы ребенком проданной в рабство… Но по бдительному провидению божьему, для таких случаев созданному и предусмотренному, его добрый брат Шеппард купил девочку и удочерил! Заметьте, Эбнер, как прекрасно это вписывается в формулы трагических поэтов! Нечестивый Веспатиан Флорно, потерпев неудачу в своих планах купить девушку, движимый наущением дьявола и не испытывающий страха божьего, играет в шахматы со своим добрым братом Шеппардом. И вот Флорно выигрывает долю брата в поместье и землях и его последний золотой. Насмехаясь, он соблазняет брата на финальную игру, в которой все ставится против этой Ифигении. Злой дух, невидимый, но грозный, приходит Веспатиану на помощь. Он выигрывает. В ужасе, потрясенный, ошеломленный осознанием совершенной глупости, добрый брат Шеппард отказывается от сделки. Они сражаются на дуэли, стреляясь через стол, и Веспатиан, будучи лучшим стрелком, убивает своего доброго брата Шеппарда! Ой, Эбнер, это же план «Поэтики»[32], без малейших упущений. Он составлен и подогнан под стиль Еврипида!

Во время этой декламации прекрасное лицо Флорно, покрытое испариной, весь его облик Адониса казались мужественными и энергичными благодаря стремительному потоку слов. Старый Сторм не обращал на него внимания, а Рэндольф слушал так, будто отмечал периоды речи. Мой дядя продолжал озадаченно сидеть перед разложенными на столе предметами. Что касается девушки – когда глаза оратора останавливались на моем дяде, она украдкой, но настойчиво продолжала указывать на шахматные фигуры.

Дядя Эбнер начал переворачивать фигурки, прикрыв их рукой, лениво, как человек, который в задумчивости водит пальцами по столу. И вдруг он замер и положил ладонь на одну из фигур. Это была пешка, такая же большая, как и остальные шахматные фигуры, но без круглого набалдашника из слоновой кости на верхушке. Его отпилили!

Флорно, поглощенный своим лицедейством, не обращал внимания на то, чем занимается мой дядя, а продолжал развивать свою главную мысль:

– Это греческий план трагедии, разработанный в Афинах в пятом веке до рождества Христова. Такому плану следовали Софокл и Эсхил. Обратите внимание, как он перекликается с эллинской идеей о доминирующей судьбе, управляющей делами людей, языческой и недоброй. Невинный и добродетельный человек у эллинов не имеет преимущества перед хитрым и порочным. Так и здесь – добрый Шеппард умирает, а злой Веспатиан забирает его дочь, его имущество и земли, чтобы наслаждаться прекрасной жизнью, долгой и счастливой!

Флорно явно принял глубокую задумчивость слушателя за замешательство из-за остроумия оратора.

– Такая концовка вам бы не понравилась, Эбнер, – сказал он. – Лютер, Кальвин и Джон Уэсли, жившие после того, как Аристотель вывел эту формулу в своей «Поэтике», сочиняли совсем по-другому. Уж они-то накажут зло – вонзят кинжал в сердце нечестивого Веспатиана, а целомудренной рабыне, благодаря вмешательству воли небес, сохранят ее девственность. В их фантазиях вы явитесь, подобно провидению божьему, чтобы восстановить справедливость!

Мой дядя, прикрыв рукой изуродованную пешку, спокойно и задумчиво поднял глаза на этого человека и сказал:

– Вы с большим педантизмом цитируете поэтов-трагиков. Что ж, я тоже их процитирую: «Нередко, чтобы нас завлечь в беду, орудья мрака говорят нам правду!»[33] Сколько правды было сейчас в вашей речи?

– Ну, Эбнер, – воскликнул Флорно, – если вы ищете истину, а не выдумки, основанные на какой-то теории, то сколько в моей речи может быть правды, как по-вашему? Если бы не гранитные выступы реальности, можно было бы выдувать радужные пузыри воображения и наблюдать, как они во всей своей красоте путешествуют к звездам! Но, увы, они сталкиваются с жесткими гранями твердокаменных фактов и лопаются. Начнем с того, что из пистолетов никто не стрелял…

– Пистолет можно перезарядить, – ответил мой дядя.

– Но нельзя выстрелить в человека так, Эбнер, чтобы на его теле не осталось следа от пули!

Тут Флорно показал на старого доктора.

– Я послал за Стормом тогда же, когда послал за Рэндольфом, чтобы оградить себя от любых намеков и сплетен. Спросите его, есть ли на теле моего брата следы насилия.

Старик поднял морщинистое, иссохшее лицо и ответил:

– Ни единой отметины!

Веспатиан Флорно перегнулся к нему через стол.

– Вы уверены? Возможно, вы ошибаетесь.

В его словах была такая же язвительная насмешка, как в тех, с какими Илия обратился к жрецам Ваала.

Доктор решительно махнул рукой.

– Вуаля! Я имел дело с тысячью мертвецов! Я не ошибаюсь!

Веспатиан Флорно воздел руки в притворном отчаянии.

– Увы, Эбнер, мы должны отказаться от вашей прекрасной теории. Она делает честь вашему творческому чутью, и, если бы не этот пустячок, мы могли бы представить ее широкой публике. Но, видите ли, Эбнер, Сторм и весь мир безосновательно будут настаивать на том, что пуля оставляет след. Я не думаю, что мы сможем убедить их в обратном. Мне жаль вас, Эбнер. У вас хорошая репутация в Вирджинии, репутация, которую нужно поддерживать. Давайте подумаем; возможно, есть способ обойти упомянутый доктором обескураживающий факт.

И он приложил ладонь ко лбу, делая вид, что раздумывает.

Именно в этот момент, когда лицо Флорно оказалось прикрыто, девушка, стоя перед дверью, сделала странный знак моему дяде Эбнеру. Веспатиан Флорно, убрав руку, мельком увидел выражение ее лица и, разразившись громким смехом, стукнул кулаком по столу.

– Боже мой! – воскликнул он. – Клянусь душой сатаны! Эта скромница подмигивает Эбнеру!

Увидев лишь выражение лица девушки, но не заметив ее отчаянного жеста, он зарычал, изображая ревнивый гнев.

– Я не позволю, чтобы в моем доме кто-то пялился на мою собственность. Вы ответите за это, Эбнер, на поле боя чести. И предупреждаю вас, сэр: у меня самый верный глаз и самая твердая рука в горах Вирджинии.

Флорно сказал чистую правду. Этот человек был настоящим чудом природы. Он мог рассечь веревку пистолетным выстрелом с десяти шагов; он мог с дальней стороны комнаты загнать пулю в гвоздь, удерживавший ковровую дорожку. С оружием того времени он обращался уверенно и владел им точно и смертоносно.

– Ни один мужчина, – воскликнул он, – не унесет с собой этот изящный багаж. Выбирайте оружие, Эбнер; давайте сразимся за прекрасный соблазн!

Он говорил легкомысленно, в шутку. Но лицо моего дяди теперь озарилось какой-то великой целью. Такое лицо может быть у человека, который начинает видеть объем и очертания предмета, хотя до сих пор, несмотря на все свои старания, не мог его разглядеть.

К удивлению Флорно, Эбнер протянул руку, взял один из пистолетов и внезапно выстрелил в деревянную каминную полку за столом. Потом встал и осмотрел отметину. Пуля едва вошла в фанеру.

– Вы используете небольшой заряд пороха, Флорно.

Тот был озадачен этим поступком, но ответил без промедления:

– Эбнер, в том-то все и дело. Я понял, что, поскольку пистолет во время выстрела дергается в руке, при стрельбе мешают попасть в цель два главных обстоятельства: во-первых, резкое нажатие на спусковой крючок, а во-вторых, подпрыгивание дула из-за отдачи. Ни один человек не сможет твердо держать оружие, если заряд пороха слишком большой. Если хочешь попадать в цель с точностью до миллиметра, пороха нужно класть немного.

Это показалось всем убедительным объяснением, но ни один из присутствующих так и не понял, назвал ли Флорно главную причину, или же его пистолеты были заряжены так по каким-то другим, более тонким мотивам.

– Но, Флорно, – сказал мой дядя, – при дуэли насмерть такой заряд мог бы помешать достижению цели.

– Ошибаетесь, Эбнер, – возразил тот. – Тело человека мягкое. Если не попасть в кость, даже самый пустячный заряд вгонит пулю в жизненно важный орган. Нет никакой пользы в том, чтобы прострелить человека насквозь, словно нанизывая его на нитку. Малой толики пороха для смертельного выстрела хватит.

– Тогда, может быть, есть смысл не стрелять так, чтобы пуля прошла навылет, – сказал Эбнер.

Флорно спокойно посмотрел на моего дядю и махнул рукой.

– Не возражаю, Эбнер, но все равно – что толку от таких выстрелов? Все дело в том, чтобы всадить пулю с точностью до волоска, чтобы она попала точно в выбранную точку. Посмотрите, что дает небольшой заряд пороха.

Взяв другой пистолет, он мгновение подержал его в руке, а потом выстрелил туда же, куда недавно стрелял Эбнер. На каминной полке не осталось следов. Можно было подумать, что пуля, если она была в стволе, просто испарилась. Но когда все присмотрелись, то увидели, что пуля Флорно вогнала в дерево чуть глубже пулю моего дяди. Это была поразительная меткость; неудивительно, что мастерство хозяина дома стало притчей во языцех.

– Вы стреляете, как пращники Вениамина![34] – только и сказал мой дядя.

Он вернулся к столу и остановился, глядя на Флорно и сжимая в левой руке изуродованную пешку из слоновой кости. Девушка, этот оцениваемый товар, все еще стояла в дверях; Сторм и Рэндольф без большого интереса наблюдали за происходящим.

– Флорно, вы сказали нам больше правды, чем хотели, – проговорил Эбнер. – Скажите теперь, как умер ваш брат Шеппард?

Лицо Флорно изменилось, в глазах появилась появились решимость и настороженность, пальцы крепче сжали пистолет.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул он. – Вы снова о том же! Шеппард упал и умер – там, где вы сейчас стоите, у стола в этой комнате. Я не хирург, чтобы сказать, какое заболевание его убило, поэтому послал за Стормом, чтобы выяснить причину.

Мой дядя повернулся к старому эксцентричному доктору.

– Сторм, как умер Шеппард Флорно?

Старик пожал плечами и развел нервными чуткими руками.

– Не знаю. Может быть, подвело сердце. Никаких следов насилия на нем нет…

Тут вмешался Рэндольф:

– Эбнер, ты задал вопрос, на который не может ответить ни один человек. Так бывает, что что-то вдруг отказывает в организме, и мы умираем. У нас нет ни малейшего намека на причину смерти Шеппарда.

– Ну почему же, – отозвался мой дядя, – по-моему, намек есть.

– И какой же? – спросил Рэндольф.

– А тот самый, который красноречивый Веспатиан только что дал нам в своей речи. Я думаю, он изложил причину смерти в удачном воспоминании из Книги Самуила.

Дядя сделал паузу и посмотрел сверху вниз на сидящего у стола Флорно.

Тот поднялся на ноги. Лицо и манеры хозяина дома разительно изменились; теперь в его голосе звучала угроза, глаза потемнели.

– Эбнер, пора положить этому конец, – заявил он. – Я пытался ответить на ваши неприятные намеки шуткой, я опроверг их неоспоримыми фактами. Но я не собираюсь продолжать в том же духе. Сейчас я оправдаюсь, как подобает джентльмену.

Мой дядя пристально посмотрел на этого человека.

– Флорно, если вы хотите доказать свою невиновность с помощью средневекового метода, я предлагаю более простой и действенный способ тех времен. В Вирджинии запрещено решать спор в личном поединке. Это запрещено законом, и мы не можем прибегать к таким методам. Но испытание, которое я предлагаю взамен, в равной степени средневековое. Оно основано на той же старой и стойкой вере, что промысел божий укажет виновных, к тому же оно не противоречит закону.

Мой дядя Эбнер многозначительно обвел глазами всех в комнате.

– То же поколение людей, которое верило в испытание поединком, в священный кусок[35], в зажатый в руке раскаленный лемех как в средство проверки того, виновен ли человек в убийстве, верило также, что если убийца прикоснется к своей жертве, то из тела убитого потечет кровь. Флорно, если вы хотите прибегнуть к одному из средневековых приемов, пойдемте со мной в соседнюю комнату. Прикоснитесь к телу своего брата Шеппарда, и я даю честное слово, что соглашусь с тем, что покажет это испытание.

Невозможно было решить, что Эбнер шутит, и все же его предложение выходило за рамки разумного.

Сторм, Рэндольф и даже девушка, стоящая в дверях, воззрились на моего дядю с удивлением.

Веспатиан Флорно был просто поражен.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул он. – Суеверия свели вас с ума. Как вы можете верить в такое?

– Я предпочитаю поверить такому испытанию, – ответил мой дядя, – чем тому, что на поединке бог направит пулю убийцы, – и добавил – решительно и веско: – Если вы хотите избавиться от моих подозрений, если хотите свободно распоряжаться унаследованными землями и имуществом и наслаждаться ими, войдите в комнату и в присутствии этих свидетелей прикоснитесь к мертвому телу вашего брата Шеппарда. На нем нет никаких отметин. Сторм не обнаружил раны, которая могла бы кровоточить. Вы говорите, что ни в коей мере не повинны в его смерти. Вам ничто не угрожает, и после завершения испытания я уеду, чтобы заверить каждого, что Шеппард Флорно умер, как написал в своем заключении Рэндольф, по провидению божьему.

Мой дядя протянул руку в сторону соседней комнаты и через стол посмотрел в лицо Флорно.

– Войдите первым и прикоснитесь к мертвецу.

– Клянусь душой сатаны! – воскликнул Веспатиан. – Если вы настаиваете на такой глупости, вы ее полу́чите. Проклятые суеверия впились в вас, как колючки в овечью шерсть, Эбнер.

Он повернулся, распахнул дверь и вошел в соседнюю комнату. Остальные последовали за ним – Сторм, Рэндольф, потрясенная и испуганная девушка и мой дядя Эбнер.

Шеппард Флорно лежал, одетый для погребения, на столе в центре комнаты. Утреннее солнце, проникавшее сквозь высокие окна, заливало ярким светом его лицо с опущенными веками; лицо, на котором, подобно маске, лежала печать смерти.

Все встали вокруг мертвеца, мирного и спокойного под этим великолепным солнечным саваном, и Флорно уже собирался прикоснуться к телу брата, когда мой дядя останавливающим жестом протянул руку.

– Флорно, покойник должен видеть, кто подходит и прикасается к нему. Я открою ему глаза.

При этих словах, к полному недоумению двух других мужчин, Веспатиан Флорно вдруг выругался и бросился на моего дядю. Веспатиан обезумел от ужаса, он был широкоплечим и высоким, но даже его молодость и ярость не могли помочь ему в схватке с Эбнером. Выпивка и излишества сдались перед чистой жизнью в горах под ветром и солнцем, и Флорно рухнул под ударом кулака моего дяди, как падает бык под ударом дубины.

Все столпились вокруг мертвеца и его брата, лежащего без сознания на полу.

– Эбнер, Эбнер! – первым вскричал Рэндольф. – И какова разгадка этой ужасной тайны?

Вместо ответа мой дядя приподнял веки мертвеца. И, наклонившись, Рэндольф и старый Сторм увидели, что Шеппард Флорно был убит выстрелом в глаз и что головка пешки из слоновой кости вставлена в отверстие от пули, чтобы округлить поврежденное глазное яблоко под закрытым веком.

Пока девушка всхлипывала, цепляясь за руку моего дяди, Рэндольф разорвал купчую в мелкие клочья.

Старый доктор широко раскинул скрюченные руки.

– Боже мой! – с отвращением вскричал он. – Мой отец служил полевым хирургом у Наполеона, я вырос среди мертвецов, а здесь, в горах Вирджинии, меня одурачил какой-то пьяный убийца!