В наших краях встречались удивительные и разнообразные проявления мужества, но даже в Великих горах я никогда не видал человека, подобного Сайрусу Мэнсфилду. Он был стар и умирал, когда случилось это ужасное происшествие; но даже на пороге смерти, несмотря ни на что, он встретил свою судьбу в соответствии со своими языческими представлениями об общественном благе, и судить его должны его собственные боги.

Был долгий осенний день. Мертвец лежал в побеленном домике, уставившись в затянутый паутиной потолок. На его левой щеке виднелся след пули: она чиркнула вдоль брови и вонзилась в череп над ухом. Седеющие волосы стояли дыбом, как щетина, на мертвом лице застыло какое-то фанатичное выражение.

Высокая, худощавая женщина сидела на солнышке у открытой двери дома, держа на коленях полную тарелку веток гледичия, и сплетала эти ветки в подобие венка. Ветки были усеяны колючками, и руки женщины кровоточили от уколов – и подушечки пальцев, и ладони – но она сплетала ветки, не обращая внимания на свои исколотые руки.

Когда вошли мой дядя Эбнер и сквайр Рэндольф, женщина не встала, а с невозмутимым стоицизмом продолжала свою работу.

Мужчина и женщина были чужаками в этих краях и заняли одну из хижин на землях Мэнсфилда. Для местных оставалось загадкой, зачем они сюда явились; а теперь еще и гибель мужчины стала тайной за семью печатями.

Когда Рэндольф поинтересовался, как этот человек встретил свою смерть, женщина встала, ни слова не говоря, подошла к шкафу у стены, достала дуэльный пистолет и протянула судье. Только тогда она мрачно произнесла:

– Он был сумасшедшим. Он сказал: «Это дело требует кровавой жертвы».

Женщина пристально посмотрела на мертвеца и добавила:

– О да, он был сумасшедшим!

И она вернулась к своему стулу на солнцепеке перед дверью.

Рэндольф и Эбнер осмотрели оружие – красивый дуэльный пистолет с инкрустированным серебром прикладом и длинным восьмиугольным граненым стволом из твердой стали. Из него недавно стреляли, так как взорвавшийся капсюль все еще был на бойке ударника.

– Он был плохим стрелком, – сказал Рэндольф, – и едва не промахнулся.

Мой дядя внимательно осмотрел рану мертвеца и обожженную щеку под ней. Потом он начал медленно поворачивать оружие в руке, и Рэндольф нетерпеливо спросил:

– Ну что, Эбнер, этого человека убили из пистолета или его поразил перст божий?

– Его убили из пистолета, – ответил мой дядя.

– То есть, мы должны поверить этой женщине, а, Эбнер?

– Я готов ей поверить.

Они осмотрели хижину. На полу и на стене были пятна крови, на стволе пистолета тоже остались пятна, как будто мужчина, сраженный пулей, пошатывался, прежде чем упасть. Это подтверждалось видом раны – не смертельной, но такой, от которой через некоторое время можно умереть.

Рэндольф составил свою докладную записку и вместе с Эбнером вышел на дорогу.

Был райский день. Дорога тянулась длинной бесконечной лентой на запад, к Огайо. На обширном поле негры убирали кукурузу и складывали ее в большие конические скирды, перевязывая их виноградной лозой. За полем, на высоком лесистом холме, стоял особняк с белыми колоннами.

Мой дядя достал из кармана дуэльный пистолет и протянул мировому судье.

– Рэндольф, такое оружие изготовлялось парами. Значит, должен быть еще один такой же пистолет. И на прикладе есть герб.

– В Вирджинии полно таких безделушек, – ответил судья. – Их покупают и продают, дают в залог и обменивают. Пистолет не поможет установить личность убитого. Кроме того, Эбнер, какое нам до этого дело? Он сам наложил на себя руки, к его смерти никто не имеет отношения – вот и пусть его тайны похоронят вместе с ним.

Судья покрутил поднятым указательным пальцем и процитировал Шекспира:

– «Дункан мертв, после долгой лихорадки он крепко спит». Не засвидетельствовать ли нам перед отъездом свое почтение Мэнсфилду?

Он показал на дом, похожий на белую глыбу снега, прилепившуюся к склону высокого утеса.

Во время этого разговора дядя Эбнер и Рэндольф стояли спиной к хижине, и тут мимо них прошла женщина. На ней была ситцевая шляпка с широкими полями для защиты от солнца, в руке она держала небольшой узелок из хлопчатобумажного платка. Медленно, словно отправляясь в бесконечное путешествие, она направилась по дороге на запад, в сторону Огайо.

Повинуясь какому-то импульсу, мужчины зашли в хижину. Мертвец лежал на прежнем месте – лицо обращено к потолку, руки нелепо скрещены – но теперь его растрепанные седеющие волосы прижимал венок из гледичия, над которым работала женщина. Солнечные пятна лежали на полу, в комнате царила тишина.

Рэндольф и Эбнер молча оставили хижину и поднялись по длинной дорожке к особняку на холме.

Мэнсфилд, накинув на плечи серую шаль, сидел в большом кресле на крыльце с колоннами – широком, прохладном, выложенным цветной плиткой, привезенной из Англии на парусном корабле.

Редко увидишь таких странных людей, как Мэнсфилд. Он был уже стар и умирал, но ничто не могло сломить его духа. Свет и тени лежали на его морщинистом лице, на большом, с горбинкой, костистом носу, на широкой челюсти, и делали еще выразительней суровые серые глаза.

– Мэнсфилд, – громко окликнул Рэндольф, – как поживаете?

– Жив еще, – ответил старик, – но в любой момент могу уйти из жизни.

– Мы все живем, Мэнсфилд, пока на то есть воля божья, – заметил мой дядя.

– Эй, Эбнер! – воскликнул старик. – Ты повторяешь церковную тарабарщину. Насколько мне известно, воля человека – единственная сила во вселенной, способная направлять ход событий. Никакие сверхъестественные силы не могут породить самое банальное событие или прекратить его. Ни один воображаемый бог или демон за всю историю человечества не повлиял на ход событий так сильно, как самое слабое человеческое существо за час своей жизни. Сядь, Эбнер, и позволь рассказать тебе правду, прежде чем я перестану существовать, как перестают существовать полевые мыши.

Старик показал на стоявшие поодаль массивные резные дубовые стулья, и оба посетителя сели.

Рэндольфу нравилась тщета таких дискуссий, и он сказал:

– Боюсь, Мэнсфилд, вы никогда не насладитесь удовольствиями рая.

Старик презрительно махнул рукой.

– Удовольствия, Рэндольф, это счастье маленьких людей; большие люди стремятся к чему-то большему. Они стремятся к удовлетворению, которое дает управление событиями. В этом и заключается единственное настоящее счастье: сокрушить все остальные авторитеты, быть единственным доминирующим авторитетом, направлять события по своему усмотрению. Это счастье творца вселенной, если творец вселенной вообще существует.

Он поерзал в кресле, расставив локти, растопырив пальцы и запрокинув костлявое лицо.

– Эбнер, я желаю тебе терпеть жизнь такой, какой ты ее считаешь, и твердить, что такова воля божья. Что же касается меня, я не позволю запугать себя и принудить к покорности. Никто не удержит меня от того, чтобы взяться за рычаг великого двигателя просто потому, что грохот этого механизма повергает других людей в ужас.

– Мэнсфилд, – ответил мой дядя глубоким, ровным голосом, – страх перед богом – это начало мудрости.

Старик сильно и резко взмахнул вытянутыми руками, словно стервятник, бьющий по воздуху огромными крыльями.

– Страх! – воскликнул он. – Да ведь страх, Эбнер, – это последнее животное начало, вцепляющееся в разум человека, поскольку страх возникает из инстинкта зверя. Первый человек считал богами окружавших его чудовищ. Наши отцы считали богами стихии, а мы считаем волей некоего божественного авторитета импульс, приводящий в движение механизмы мира. И всегда единственное существо во вселенной, якобы стоящее превыше всего прочего, боялось заявить о себе. Человек, способный все изменить, способный поступать так, как ему заблагорассудится, боялся призраков, которые никогда еще не поворачивали события так, как хочется им.

Старик сжал кулаки и опустил их резким насмешливым жестом.

– Я многого не понимаю, – сказал он, – но я не боюсь. Я не позволю смутным, унаследованным от предков страхам заставить меня подчиниться. Я не буду подчиняться тому, что обладает меньшей властью, чем я. Я не отдам управление событиями мертвым элементам, непродуманным законам или некоему неведомому влиянию. Все боги, которым когда-либо поклонялся человек, не могут сделать так, чтобы завтра произошли те или иные события, но я могу; следовательно, я – бог, стоящий над теми богами. И как бог, стоящий превыше прочих богов, может передать власть над событиями в их руки?

– Значит, Мэнсфилд, вы только что действовали, руководствуясь этими убеждениями? – спросил дядя Эбнер.

Старик быстро повернул к нему костлявое лицо.

– Ну-ка объясни, Эбнер, на что ты намекаешь своим дельфийским изречением?

Вместо ответа мой дядя показал на побеленный домик.

– Кто тот покойник, что лежит вон в той хижине внизу?

– Об этом тебе может сказать Рэндольф, – ответил Мэнсфилд.

– До сегодняшнего дня я никогда его не видел, – заявил судья.

– Ах, Рэндольф! – воскликнул старик. – Как же ты вершишь правосудие, если у тебя такая ненадежная память? В середине лета было заседание окружного суда. Ты что, забыл то расследование?

– Нет, не забыл, – ответил судья. – Расследование было идиотское. Одна из негритянок Никсона сообщила о заговоре рабов – дескать, они хотят отравить колодцы и напасть на людей с каким-то курьезным оружием. Она взяла описание оружия из речей одного проповедника… Нечто вроде копья. Если бы она назвала что-нибудь посовременнее, мы бы скорее поверили ее рассказу.

– Что ж, Рэндольф, не хочу подвергнуть сомнению мудрость твоих судей, но она сказала правду. Женщина видела пики, а не копья всадников Израиля. Ты заметил незнакомца, который стоял в углу зала суда, пока шло заседание? После он исчез. Ну, вспомнил его, Рэндольф? Так это он и лежит мертвый там, в хижине моих негров.

Лицо судьи просветлело.

– Клянусь господом, аболиционист! – воскликнул он.

Рэндольф пощелкал золотыми печатями, висящими на его жилетном кармашке и добавил, описав пальцем круг:

– Что ж, он сам наложил на себя руки.

– Туда ему и дорога. – Мэнсфилд выпятил челюсть, похожую на лемех. – Так и должно быть с подобными ему паразитами. Мы на Юге слишком беспечны по отношению к этим злобным рептилиям. Мы должны давить их везде, где встретим: они представляют угрозу миру на нашей земле, подстрекают рабов к поджогам и убийствам. Они должны стоять вне закона, как кугуар или волк. Мы должны набраться смелости и уничтожить этих тварей; судьба республики в наших руках.

– Она в руках божьих, – заметил дядя Эбнер.

– Божьих! – воскликнул Мэнсфилд. – Я бы не оставил места в палате представителей такому богу! Когда мы сидим сложа руки, Эбнер, янки всегда побеждают нас. Да уж, приятель, если так пойдет и дальше, все закончится тем, что нас будут лишать собственности в судебных процессах, и вместо того, чтобы диктовать республике свою волю, мы будем отвечать мелкому адвокату из Новой Англии возражениями и опровержениями.

– Байонет будет лучшим ответом? – спросил мой дядя.

– Знаешь, Эбнер, ты меня забавляешь. Эти янки не выносят штыкового боя. Они торговцы, Эбнер, они торгуют акциями и сталелитейными заводами.

Мой дядя пристально посмотрел на Мэнсфилда и сказал:

– Вирджиния придерживалась такого же мнения о Новой Англии, когда высадились королевские войска. Очень многие думали так же. Да что там, сэр, даже Вашингтон, направлявшийся на север, чтобы командовать нашей армией, когда услышал о битве при Банкер-Хилле[31], не поинтересовался, кто победил; его единственным вопросом было: «Сражалось ли ополчение Массачусетса?» Оно сражалось, Мэнсфилд, с беспримерным мужеством.

Дядя Эбнер посмотрел на огромную долину, усыпанную снопами спелой кукурузы, и в его голосе зазвучали задумчивые нотки:

– Ситуация в республике тяжелая, и я полон страха. В руках божьих все наконец наладится само собой. Если бог будет действовать медленно и аккуратно, все рано или поздно наладится. Но ни вы, Мэнсфилд, ни аболиционисты не препоручите это дело воле божьей – вы примчитесь и уладите его с помощью силы. Вы прорубите свою собственную короткую тропу через предначертанный богом путь, и я трепещу при мысли о том, какие реки крови вы прольете.

Хотя Эбнер говорил о страхе, крупные черты его бронзового лица были безмятежны, свидетельствуя о глубокой вере.

– В это жаркое время, – продолжал он, – наша единственная надежда на мир – быть справедливыми, обеспечивать повсюду соблюдение закона, пресекать насилие, беспристрастно судить каждого человека, который берет закон в свои руки, и, если такой человек виновен, наказывать его в соответствии с буквой закона без страха или снисхождения, поддерживать общественное мнение о честных действиях и отправлять правосудие вопреки шумихе!

Когда он говорил таким голосом, его слова казались чем-то конкретным, имеющим размеры и вес.

– Должен ли фанатик, подстрекающий наших рабов к убийствам, предстать перед судом присяжных как джентльмен? – спросил Мэнсфилд.

– Да, Мэнсфилд, именно как джентльмен, и именно перед судом присяжных! Если бы фанатик убил гражданина, я бы приговорил его к повешению, и если бы гражданин убил фанатика, я приговорил бы его к повешению, без малейшей разницы в процедуре. Я бы показал Новой Англии, что правосудие Вирджинии беспристрастно. И вся Новая Англия последовала бы примеру Вирджинии, и по всей стране закон встал бы против набирающего силу произвола.

– Эбнер, ты такой же бездельник, как и твой бог, – фыркнул Мэнсфилд. – Я знаю более быстрый способ.

– Готов в это поверить, – отозвался мой дядя. – Кто убил сумасшедшего аболициониста в той хижине?

– Не все ли равно, если зверь мертв?

– Мне не все равно.

– Тогда выясни это сам, Эбнер, если тебе не все равно, – сказал старик, щелкнув зубами.

– Я уже выяснил, – заявил дядя Эбнер, – и он умер такой странной смертью при таком необычном вмешательстве, что я не могу спасти штат от позора.

– Его смерть самая простая, какую только можно себе представить, – сказал Рэндольф. – Тот дурак покончил с собой.

Подобное умозаключение напрашивалось само собой. Вся страна была напряжена до предела. Назревало нечто страшное, и на фоне огромной тучи, повисшей на горизонте, люди начали придавать своему имуществу и своей жизни слишком мало значения. Страна готовилась к войне, и для того, чтобы ее разжечь, хватило бы и одной смерти. Тысячи безумцев были готовы принести себя в кровавую жертву. То, что фанатик застрелился в Вирджинии в надежде, что рабовладельцев обвинят в его убийстве и, таким образом, будет спровоцирована война, при тогдашнем накале страстей казалось вполне вероятным. А для безумца собственная смерть стала бы лишь незначительной жертвой в борьбе за бессмертную победу в священной войне.

Мой дядя пытливо посмотрел на судью и улыбнулся.

– Думаю, Мэнсфилд вряд ли поверит в самоубийство.

Старик рассмеялся.

– Прекрасное объяснение, Рэндольф, – сказал он, – и я порекомендую его всем, но сам я в самоубийство не верю.

– Не верите? – переспросил судья, переведя взгляд с Эбнера на старика. – Но, Эбнер, ты же сам сказал, что та женщина говорила правду!

– Она действительно говорила правду, – ответил мой дядя.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул судья. – Почему ты ходишь вокруг да около? Если ты веришь той женщине, почему вы, джентльмены, не верите моему заключению, основанному на ее словах?

– Я не верю ему, Рэндольф, по той убедительной причине, что я знаю, кто его убил…

– А я не верю в него по столь же убедительной причине, – вмешался Мэнсфилд, – по самой убедительной причине в мире, Рэндольф… – Громкий голос старика разнесся среди колонн крыльца. – …Потому что я сам его убил!

Дядя Эбнер не шевельнулся. У Рэндольфа был такой вид, будто он не верил своим ушам. Судья порылся в кармане, достал пистолет и положил его на подлокотник кресла, но ничего не сказал. Признание ошеломило его.

Изможденный старик встал и гомерически расхохотался.

– Хо! Хо! Значит, ты думал, что я испугаюсь, Рэндольф, и буду метаться, как твои маленькие человечки, потрясенный, охваченный страхом? – Он театральным жестом закутался в шаль. – Страх! – Смех Мэнсфилда снова прозвучал высоким стаккато. – Даже дьяволы в христианском аду Эбнера нуждаются в страхе! Я застрелил это существо, Рэндольф! Слышишь? И ты боишься за меня – как бы меня не повесили и я не угодил в ад Эбнера?

Притворный ужас в голосе старика был невыразимо драматичен. Мэнсфилд показал на пистолет, лежащий на подлокотнике кресла.

– Да, – сказал он, – пистолет – мой. Эбнер должен был догадаться об этом по гербу Мэнсфилда.

– Я знал это, – ответил мой дядя.

Старик посмотрел на судью со странной иронической улыбкой и вошел в дом.

– Подожди, Рэндольф! – крикнул он. – Сейчас я представлю доказательства и распутаю твое дело.

Задетый за живое словами Мэнсфилда, Рэндольф горько выругался.

– Клянусь вечностью, – воскликнул он, – я боюсь не больше любого из божьих созданий, но этот человек ставит меня в тупик!

Он говорил правду. Он был мировым судьей в Вирджинии в ту пору, когда эту должность могли занимать только джентльмены. Ему недоставало уравновешенности и способностей его предков-первопроходцев, он был склонен к тщеславию и напыщенным речам, но страх был ему неведом.

Тут старик вышел, неся шкатулку розового дерева, и судья пристально посмотрел на него.

– Мэнсфилд, предупреждаю: я представитель закона, и если вы совершили убийство, я добьюсь того, чтобы вас повесили.

Старик взглянул на Рэндольфа со своей сводящей с ума иронической улыбкой.

– Опять стращаешь, Рэндольф? Неужели ты всегда будешь взнуздывать меня страхом? Неужели только страх спасет меня от виселицы и ада Эбнера? Я слишком долго не обращал внимания на такую угрозу, поэтому ты должен найти для меня причину повесомей.

Мэнсфилд открыл шкатулку и достал пистолет, похожий на тот, что лежал на подлокотнике кресла Рэндольфа.

Непринужденно держа оружие в руке, старик сказал:

– Это существо явилось сюда, чтобы поговорить со мной, и, подобно джинну, выпущенному из медного кувшина, я предложил ему самому выбрать свою смерть.

Он рассмеялся, радуясь приведенному сравнению.

– Восхищенный его героизмом, Эбнер, я отнес пистолет вон туда, к ступеням крыльца, и отдал ему, а сам взял этот, второй пистолет и часы моего отца и сел здесь. «Через три минуты, сэр, – сказал я, – я вас пристрелю. Такова моя цена за то, чтобы вы произнесли речь. Валяйте, говорите, пока не истек срок. Для вашего удобства я буду отсчитывать минуты». И вот, Эбнер, я сидел здесь с часами моего отца, пока это существо разглагольствовало с моим пистолетом в руке. Я объявил, что время пошло, и он обратился ко мне с такой речью: «Черный негр будет отмыт кровью добела!» Я ответил: «Одна минута, сэр!» Его вторым тезисом было: «Господь сделает Вирджинию владением выпей!», а я ответил: «Две минуты вашего времени истекли!» «Юг – это один большой бордель!» – крикнул он, и я ответил: «Три минуты, мой славный друг», – и выстрелил в него, как и обещал! Он бросился в темноту, унося мой заряженный пистолет, и скрылся в хижине, где вы его и нашли.

На мгновение воцарилось молчание, потом мой дядя вытянул руку и показал туда, где вдали виднелся темный силуэт женщины, идущей по дороге через просторный луг.

– Мэнсфилд, – сказал он, – вы подожгли пороховой погреб, который бог, будь у него время, погасил бы. Вы подорвали веру всего мира в нашу искренность. Вирджинию будут винить в смерти этого человека, а мы не можем повесить вас за убийство!

– Почему не сможем? – вскричал Рэндольф, вскочив в приступе бурного гнева. – Республика не выдавала каперских свидетельств и не объявляла никого стоящим выше закона. Ни Мэнсфилд, ни кто-либо другой не имеют разрешения на убийство. Я добьюсь, чтобы его повесили!

Мой дядя покачал головой.

– Нет, Рэндольф, ты не сможешь это сделать.

– Почему? – с вызовом спросил взбешенный мировой судья. – Разве Мэнсфилд важнее закона? Разве ему вручили судебное постановление об освобождении от ответственности после того, как он убил того сумасшедшего?

– Но он его не убивал, – возразил дядя Эбнер.

Рэндольф изумленно застыл, а Мэнсфилд медленно покачал головой; на губах старика застыла ироническая улыбка.

– Нет уж, Эбнер, дай Рэндольфу самому разобраться с этим делом. Я же сказал, что застрелил то отродье.

Затем старик учтивым жестом протянул моему дяде руку.

– Будь спокоен. Если бы страх мог меня подмять, я боялся бы того, что пострашнее виселицы Рэндольфа. Я умру и буду похоронен раньше, чем большое жюри сможет провести расследование.

– Мэнсфилд, успокойтесь, потому что вы его не убивали, – сказал дядя Эбнер.

– Как не убивал?! – вскричал старик. – Я застрелил его – вот так!

Он сел в кресло и, достав пистолет из шкатулки, направил его на воображаемого человека на противоположной стороне крыльца. Рука мужчины не дрожала, стальное дуло сверкало на солнце.

– Поскольку вы стреляли вот так, – сказал мой дядя, – вы его не убили. Послушайте, Мэнсфилд: пистолет, из которого убили аболициониста, держали книзу дулом и стреляли с близкого расстояния. Ожог на лице убитого находится под пулевым отверстием. Если бы пистолет держали как обычно, ожог был бы над ним. Таков закон пистолетных ранений: в какую сторону вы повернете оружие, в такой будет и ожог. Если направить пистолет вниз, ожог будет ниже раны.

Ирония на лице старика стала уступать место удивлению.

– Как же тогда это существо умерло, если я в него не попал?

Мой дядя взял оружие, лежащее на подлокотнике кресла Рэндольфа.

– В воображаемой дуэли Мэнсфилда убитый не стрелял, – сказал он. – Тем не менее, из этого пистолета стреляли. И обратите внимание – на острых краях ствола размазана кровь. Думаю, я знаю, что произошло. Безумец с пистолетом бросился в хижину, чтобы принести себя в «кровавую жертву» и, сведя счеты с жизнью, развязать войну. Кто-то пытался помешать ему совершить такой сумасшедший поступок, схватился за дуло пистолета и в ходе борьбы также был ранен – в руку. У кого в той хижине была ранена рука, Рэндольф?

– Клянусь богом живым! – воскликнул мировой судья. – У женщины, которая плела венок из колючек! Ее работа была прикрытием, чтобы мы не заметили ее раненную руку!

Эбнер посмотрел через бескрайние луга на крошечную фигурку вдали, растворявшуюся в сумерках далекой дороги, ведущей к Огайо.

– Она прикрывала колючим венком свою раненую руку, – отозвался он. – А может, венок символизировал также миссию покойного – так, как она ее себе представляла? Кто знает! Сердце женщины – глубочайшая из всех загадок бога!