В нашей стране часто говорят о верховной власти народа, и многим людям представляется, что это своего рода фикция. Они задаются вопросом: в чем заключается такая власть, кто является ее хранителем и как ее можно было бы осуществить на деле, если бы были устранены представители закона и государственные учреждения. Я не из тех, кто размышляет об этой тайне, потому что я видел верховную власть народа – изначальную, высшую власть – в действии и без прикрас. И я понял, насколько она могущественна и насколько ужасна. Я знаю, где она находится, кто ее хранит, как ее используют, если возникает такая необходимость.

В зале суда собралась огромная толпа, потому что буквально вся округа съехалась на этот печально известный судебный процесс.

Элиху Марша нашли застреленным в его доме. Он лежал в одной из комнат, в его груди зияла дыра, в которую можно было бы просунуть большой палец. Марш, вспыльчивый старик, пережил остальных членов своей семьи, поэтому жил один. Он владел богатыми землями, но только пожизненно, остальное перешло к каким-то иностранным наследникам. Время от времени к нему приходила девушка с соседней фермы, чтобы испечь хлеб и навести порядок в доме, в остальном он присматривал за хозяйством сам.

Когда соседи обнаружили Марша, в доме все осталось на своих местах; к нему залезли явно не с целью ограбления, поскольку значительная сумма денег лежала на своем месте.

Поначалу показалось, что ничего загадочного в убийстве нет, потому что исчез работник фермы. Этот человек был чужаком в наших краях: он приехал откуда-то из-за гор несколько месяцев тому назад и поступил на работу к Маршу. Крупный светловолосый мужчина, молодой и симпатичный, он производил впечатление человека благородного происхождения, а не обычного рабочего. Он назвался Тейлором, но, поскольку не любил болтать попусту, больше о нем почти ничего не было известно.

Вся округа поднялась на ноги, и подозреваемого настигли у подножия гор. При нем был узел с запасной одеждой, на плече висело длинноствольное охотничье ружье. Вот какую историю он рассказал: Марш рассчитался с ним в то утро, и работник в полдень вышел из дома, но забыл свое ружье и вернулся за ним. До фермы он добрался около четырех часов, прошел на кухню, снял ружье с кизиловой подставки возле камина и сразу вышел из дома. Он не видел Марша и не знал, где тот находился. Работник заявил, что его ружье заряжено одной большой свинцовой пулей – он зарядил его, чтобы убить бродячего пса, который иногда подходил к дому, но недостаточно близко, чтобы его удавалось подстрелить. Когда Тейлору указали, что сейчас ружье разряжено, подозреваемый изобразил удивление и сказал, что не стрелял из него и до сего момента не замечал, что оно разряжено. На вопрос, почему он так внезапно решил покинуть наши места, он ничего не ответил.

Работника доставили обратно, поместили в окружную тюрьму, и теперь он предстал на сентябрьском заседании окружного суда.

Суд собрался рано. Хотя судья Саймон Килрейл был землевладельцем и жил в своем загородном поместье примерно в полудюжине миль отсюда, утром он приезжал верхом в здание суда, а вечером возвращался домой с юридическими документами в седельных сумках. Законником он становился только на время судебных заседаний, в остальное время убирал сено и пас скот, а также пытался приумножить свои земли. Как и любой другой человек в горах, он усердно занимался сельским хозяйством и не меньше остальных жаждал заполучить еще акр-другой земли.

В Вирджинии владение землей было знаком отличия. Мистер Джефферсон аннулировал титулы, пожалованные Георгом Третьим, и только земля оставалась признаком знатности. Судья хотел стать одним из знатных землевладельцев и уже проделал немалый путь к достижению своей цели. Но, когда собирался суд, он становился юристом и восседал на своем месте такой же бессердечный и такой же резкий на язык, как и любой из английских судей.

Думаю, на этом процессе присутствовали все, кроме младенцев и престарелых. Мой дядя Эбнер и чудаковатый старый доктор Сторм сидели на скамье у центрального прохода, а я – позади них, потому что был еще подростком, которому позволили лицезреть, как ужасен и суров закон.

В центре всеобщего внимания находился, несомненно, подозреваемый – он восседал на скамье подсудимых с невозмутимым видом человека, безразличного к жизненным проблемам. Но не все глядели только на него: мой дядя Эбнер и Сторм наблюдали за девушкой, которая обычно пекла для Марша и убирала в его доме. Она была красива своеобразной красотой: темноволосая и темноглазая, как цыганка, с нравом переменчивым, как апрель, полный грозы и солнца. Девушка сидела среди свидетелей, сжимая в руках маленький носовой платок, и нервничала так, будто вот-вот могла забиться в истерике. Мне подумалось, что именно по этой причине старый доктор и посматривал на нее. То на ее глаза наворачивались слезы, то она с вызывающим видом вскидывала голову и мяла в пальцах платок, завязывая его узлом. В зале многие были напряжены и многие свидетели встревожены; наверное, я бы не обратил внимания на девушку, если бы не перешептывания Сторма и моего дяди Эбнера.

Судебный процесс продолжался, и стало ясно, что обвиняемого повесят. Его упрямый отказ назвать причину своего поспешного ухода мог быть истолкован только в одну сторону, а косвенные улики выглядели неоспоримыми. Под сомнением оставался лишь мотив, и судья привел такое количество примеров других дел и говорил с такой суровой решимостью, что никакого снисхождения к обвиняемому ждать не приходилось. Да, судья был суров к этому парню, и никакого сочувствия у публики чужак не вызывал, потому что убийство было жестоким: жертвой стал пожилой человек, и убили его не в порыве внезапной ярости, которая могла бы хоть как-то оправдать случившееся.

На всех процессах, представляющих большой общественный интерес, когда большинство улик против обвиняемого, всегда наступает момент, когда все люди в зале суда единодушно соглашаются с приговором. Даже если нет никаких видимых признаков такого единодушия, каждый его чувствует, и это – момент сильнейшего потрясения.

Судебный процесс над Тейлором подошел к такому поворотному моменту, и на мгновение воцарилась глубокая тишина, как вдруг сидевшая среди свидетелей девушка разразилась рыданиями. Она встала, сотрясаясь от плача, и слова застряли у нее в горле, а слезы, когда она закрыла лицо руками, просочились сквозь пальцы.

То, что она сказала, расслышал сначала только судья, но не сидящие в зале. И слова девушки заставили судью вскочить, а присяжных – столпиться вокруг свидетельницы. Только тогда подсудимый нарушил свое молчание – чтобы яростно все отрицать. Мы слышали, как его голос прорвался сквозь шум всеобщего смятения, и видели, как он изо всех сил пытается добраться до девушки и заставить ее умолкнуть. Но то, что она сказала, вскоре стало известно всем, потому что было запротоколировано и подписано; и это вывело дело против Тейлора, выражаясь адвокатским языком, из-под контроля суда.

Девушка сама убила Марша. И вот каким образом и по какой причине это произошло: они с Тейлором были влюблены друг в друга и собирались пожениться. Но накануне смерти Марша они поссорились, и на следующее утро Тейлор покинул страну. Что послужило поводом для ссоры? Марш сказал Тейлору кое-что, касавшееся репутации девушки. На следующий день она пришла в дом, обнаружила, что ее возлюбленный исчез, узнала, в чем причина его исчезновения и, взъярившись на того, кто отнял у нее возлюбленного, сняла с подставки у камина ружье и убила Марша. Затем она положила ружье на место и ушла. Это было около двух часов дня и примерно за час до того, как Тейлор вернулся за своим ружьем.

Настроение собравшихся в зале суда круто изменилось: теперь все решили, что наконец-то докопались до истины, поскольку история не только соответствовала косвенным уликам против Тейлора и его рассказу, но и раскрывала мотив убийства. Она также объясняла, почему подозреваемый отказался назвать причину своего ухода. То, что Тейлор отрицал слова девушки и пытался заставить ее замолчать, означало лишь одно: будучи мужчиной, он не позволил бы любимой женщине принести себя в жертву ради него.

Я не могу перечислить все юридические процедуры, на которые ушли последние часы работы суда. Девушка твердо стояла на своем, ничто не могло заставить ее изменить признательные показания. После всех формальностей, какие требовал закон, ее передали на попечение шерифа, чтобы завтра утром она предстала перед судом.

Тейлора не освободили, а оставили под стражей, хотя дело, казалось, было полностью раскрыто. Судья отказался разрешить адвокату заключенного вынести вердикт. Он сказал, что отзовет присяжных заседателей и продолжит рассмотрение дела, и, казалось, не желал отступать от буквы закона до тех пор, пока кого-нибудь не осудят за это преступление.

В тот вечер мы поехали домой вместе с судьей Килрейлом, поскольку нам было по пути. Он говорил с дядей Эбнером и доктором Стормом о пастбищах и ценах на скот, но, к моему разочарованию, не о судебном процессе. Только один раз он поинтересовался, почему прокурор не вызвал ни врача, ни моего дядю в качестве свидетелей, хотя они первыми обнаружили Марша, а Сторм был в числе врачей, осматривавших тело. Сторм объяснил, что он смертельно оскорбил прокурора, когда перед его выборами заявил, что только джентльмен должен занимать подобный пост.

– Я всего лишь процитировал мистера Гамильтона, – сказал Сторм, – но этот человек воспринял мои слова как ужасное оскорбление и тем самым доказал правдивость слов мистера Гамильтона.

А дядя Эбнер заметил, что, поскольку ни одно обстоятельство, связанное со смертью Марша, не вызывало сомнений и в суде опрашивались другие люди, прибывшие в дом убитого примерно в то же время, прокурор, несомненно, счел дальнейшие показания излишними.

Судья кивнул, и разговор перешел на другие темы.

У ворот дома Килрейла, после обычных для тех времен церемонных прощаний, судья пригласил нас зайти, и, к моему удивлению, дядя Эбнер и Сторм приняли приглашение. Я увидел, что хозяин дома тоже удивлен – и, как мне показалось, раздосадован – но он провел нас в свою библиотеку.

Я не мог понять, почему дядя Эбнер и Сторм захотели тут остановиться, пока не вспомнил, как с самого начала они рассматривали девушку. Тогда мне пришло в голову, что они заглянули к судье в надежде услышать от него хоть какое-то слово в ее пользу. Меня девушка тоже не оставила равнодушным. Принеся себя в жертву, она проявила безоглядную храбрость, и в характере этих двух мужчин было помочь ей всем, чем удастся.

Они действительно зашли к судье, чтобы поговорить о той девушке, но то, что они сказали, не сыграло ей на руку. Эбнер и Сторм поведали необычную историю: когда начался судебный процесс, они придерживались мнения, что Тейлор невиновен, но позволили выступить всем свидетелям, чтобы посмотреть, к чему приведут их показания. Дело в том, что прокурор упустил из виду некоторые косвенные улики, указывающие на вину женщины и невиновность Тейлора. Когда Сторм осмотрел тело Марша, он обнаружил, что мужчина умер от яда и был уже мертв, когда в него попала пуля. Это означало, что выстрел сделали, чтобы сфабриковать улику против Тейлора. Женщина пекла для Марша тем утром, а яд был в хлебе, который он съел в полдень.

Эбнер еще не закончил свои объяснения, как вошел слуга и спросил судью Килрейла, который час. Судья, глубоко впечатленный рассказом, сидел в глубокой задумчивости; он достал из кармана часы и некоторое время просто держал их в руке. Только потом до него как будто дошло, о чем его спрашивают, и он ответил, что у часов кончился завод, а ключ куда-то потерялся. Эбнер сказал слуге, сколько сейчас времени, и предложил, если получится, завести часы своим ключом. Судья передал ему часы, мой дядя завел их и положил на стол.

Мне показалось, что Сторм с интересом наблюдает за этой сценкой, но судья, все еще погруженный в размышления, не замечал ничего вокруг. Наконец он словно очнулся и сказал:

– Это проясняет дело. Женщина убила Марша по мотивам, которые указала в своем признании, и сфабриковала улику против Тейлора, потому что тот бросил ее. Таким образом, она жестоко отомстила за себя сразу двоим… Как это все-таки по-женски – натворить такое, а потом раскаяться и признаться.

Судья спросил моего дядю, не хочет ли тот сообщить еще что-нибудь. Только что я мог поклясться, что перед приходом слуги дядя Эбнер собирался сказать еще что-то, но теперь он ответил, что нет, не хочет, и попросил привести лошадей.

Судья вышел распорядиться, чтобы привели лошадей, а мы остались в библиотеке. Мой дядя был спокоен и сосредоточен, как будто обдумывал какую-то идею, но Сторм нервничал, как проскользнувшая в дом бродячая кошка. Когда дверь закрылась, врач вскочил со стула и принялся бегать по комнате, разглядывая стоящие на полках книги по юриспруденции в кожаных переплетах. Внезапно он остановился и вытащил небольшой томик, провел по нему указательным пальцем, подавил ругательство и сунул книгу в карман. Он поманил пальцем моего дядю, они начали разговаривать о чем-то в нише окна и говорили, пока не вернулся судья.

Я был уверен, что эти двое собирались сообщить судье что-то такое, что могло бы свидетельствовать в пользу женщины, ведь виновная или нет, она поступила правильно, когда встала и призналась. Но что-то в беседе с судьей заставило их передумать. Возможно, они поняли, что их заступничество тут не поможет.

Когда мы покинули дом судьи Килрейла, Сторм и дядя Эбнер ехали впереди меня, разговаривая друг с другом, но я не мог расслышать, о чем именно они говорили; уловил только обрывок их диалога.

– Но в чем же мотив? – спросил доктор Сторм.

А мой дядя ответил:

– Он в двадцать первой главе Книги Царств.

Назавтра мы приехали в окружной суд пораньше – и правильно сделали, потому что зал суда был переполнен, люди стояли даже в проходе до самых дверей. Увидев это, дядя принес из кабинета окружного клерка большую регистрационную книгу, и я обрадованно уселся на нее. Теперь я мог видеть, что делается в зале. Здесь собралась вся округа, и Сторм тоже пришел; по сути, здесь были все сколько-нибудь значимые люди.

Шериф открыл заседание, в зал ввели арестованных, и судья занял свое место в судейском кресле. Он выглядел измученным, как человек, который не спал всю ночь, и неудивительно, ведь задача перед ним стояла жестокая. Его человеческие чувства требовали спасти женщину, а закон требовал ее повесить. Но, хоть и с осунувшимся лицом, он решительно открыл заседание.

Приказав зачитать признание девушки, судья велел ей встать. Тейлор снова попытался протестовать, но его силой усадили на место. Девушка храбро встала, но была бледна как полотно и стояла с широко раскрытыми глазами. Ее спросили, не отказывается ли она от своего признания и понимает ли его последствия. Она дрожала с головы до ног, но отчетливо ответила, что не отказывается и все понимает. На мгновение воцарилась тишина. Судья уже собирался заговорить, когда в зале суда раздался другой голос. Я повернулся, сидя на книге, и обнаружил, что мой дядя Эбнер встал.

– Я оспариваю это признание! – громко заявил он.

Весь зал суда пришел в движение. Взгляды собравшихся были прикованы к двум стоящим людям: стройной бледной девушке и широкоплечему мрачному Эбнеру.

– На каком основании вы его оспариваете? – спросил пораженный судья.

– На том основании, что ее признание – ложь!

Если бы в этом помещении упала булавка, мы бы услышали звук ее падения.

У девушки перехватило дыхание, а Тейлор приподнялся и тут же рухнул на место, как будто у него внезапно ослабели колени. Судья открыл рот, но мгновение или два не мог произнести ни слова.

Еще бы ему было не удивляться! Эбнер только что оспорил признательные показания, которые сам же поддержал в разговоре с судьей, и выступил в защиту невиновности женщины, виновность которой сам доказывал. То есть в частном порядке он занял одну позицию, а публично – другую. Что же он имел в виду своим внезапным заявлением?

Меня не удивило, что голос судьи звучал сурово, когда Килрейл, наконец, заговорил:

– Это нарушение законной процедуры. Возможно, женщина отравила Марша, а может быть, его убил Тейлор, и между двумя подозреваемыми существует некий сговор. Вы предполагаете это? Но если вы знаете нечто, что прольет свет на преступление, вас в любом случае не время сейчас выслушивать. У вас будет достаточно возможностей высказаться, когда я начну рассмотрение дела.

– Но вы никогда не будете рассматривать дело, – ответил дядя Эбнер.

Я не берусь описать напряженный интерес, с которым люди в зале суда, затаив дыхание, слушали их разговор. Через открытые окна до нас доносились голоса из деревни, топот лошадей и шаги людей. Никто не понимал, к чему клонит Эбнер, но он был человеком, который не бросает слов на ветер, все это знали.

Судья с разъяренным видом повернулся к нему и спросил:

– Что вы имеете в виду?

И мой дядя ответил жестким низким голосом:

– Я имею в виду, что вы должны освободить судейское кресло.

Судья Килрейл разъярился еще больше.

– Вы обвиняетесь в неуважении к суду! – прорычал он. – Я прикажу арестовать вас. Шериф! – окликнул он.

Но дядя Эбнер не двинулся с места, спокойно глядя судье в лицо.

– Вы угрожаете мне, но всемогущий бог угрожает вам. – С этими словами мой дядя повернулся к собравшимся. – Власть закона находится в руках избирателей этого округа. Давайте посмотрим, встанут ли они?

Я никогда не забуду, что произошло потом, потому что никогда в жизни не видел ничего столь обдуманного и впечатляющего. Медленно, в тишине и так спокойно, будто они были в церкви божьей, мужчины в зале суда начали вставать.

Рэндольф поднялся первым. Он был мировым судьей, тщеславным и напыщенным, гордившимся теми способностями своих предков, которые сам не унаследовал. Его поверхностность раздражала моего дядю Эбнера, но что бы я ни говорил о Рэндольфе раньше, сейчас хочу сказать следующее: под его предрассудками и тщеславием скрывалась твердость настоящего мужчины. Он встал так, словно был тут один, не оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, что станут делать другие, и спокойно посмотрел на судью поверх своей огромной черной шляпы, которую держал у груди. И тогда я понял, что человек может быть хвастуном и львом одновременно.

Хайрам Арнольд поднялся, и Рокфорд, и Армстронг, и Алкир, и Купман, и Монро, и Элнатан Стоун, и мой отец, и Льюис, и Дейтон, и Уорд, и Мэдисон из-за гор. И мне показалось, что сами холмы и долины поднялись на ноги.

Это было странное и поучительное зрелище. В зале суда присутствовали крикуны и горлопаны, которые могли драть глотки на политическом съезде или с воем мчаться вместе с толпой, но, когда Эбнер призвал народную власть явиться, встали не они, встали другие. Поднялись люди, на которых никто раньше не задержал бы взгляд – кузнец, шорник и старый Аза Дайверс. И я увидел, что закон, порядок и все созданные цивилизацией структуры зиждутся на чувстве справедливости, которое многие люди носят в своей душе, и что те, кому не свойственно чувство справедливости, в критической ситуации не имеют значения.

Встал отец Донован: у него была небольшая паства за рекой Вэлли, и он был так же беден и почти так же скромен, как сам Иисус, но он не боялся; встали и кальвинист Бронсон, и Адам Райдер, странствующий методист. Ни один из них не верил в то, чему учил другой, но все они верили в справедливость, и, когда была проведена черта, все они могли очутиться только по одну сторону этой черты.

Встал и Натаниэль Дэвиссон – последним, потому что был очень стар и ему пришлось ждать, когда сыновья помогут ему подняться. Он неоднократно выступал в Ассамблее Вирджинии в то время, когда там могли заседать только джентльмены и землевладельцы, и был справедливым человеком, благородным и бесстрашным.

Судья с багровым лицом предпринял отчаянную попытку удержать ускользающую от него власть. Он ударил кулаком по столу и приказал шерифу очистить зал. Но шериф продолжал стоять в сторонке. У него не было недостатка в мужестве, и, думаю, он не побоялся бы противостоять собравшемуся народу, если бы считал, что таков его долг. Шериф стоял твердо и уверенно, но не сделал ни шага, чтобы подчиниться приказу.

Тогда судья яростно закричал ему:

– Я здесь представляю закон. Выполняйте, что велено!

Шериф был простым человеком и не был знаком с изящными выражениями мистера Джефферсона, но не мог бы ответить лучше, даже если бы сам мистер Джефферсон подсказал ему ответ:

– Я подчинился бы представителю закона, если бы здесь не присутствовал сам закон!

Судья встал.

– Это революция, – заявил он. – Я пошлю к губернатору за милицией!

Тут заговорил Натаниэль Дэвиссон. Он был очень стар, у него дрожали руки, но голос звучал ровно:

– Присядьте, ваша честь. Здесь нет революции, и вам не нужны войска, чтобы поддержать свою власть. Мы здесь для того, чтобы ее поддержать, если она на законных основаниях нуждается в поддержке. Но люди назначили вас на этот пост, потому что верили в вашу честность, и, если они ошибались, они должны это знать. – Он сделал паузу, словно собираясь с силами, потом продолжил: – Все презумпции права связаны с вашей честью. Вы вершите правосудие, опираясь на наши полномочия, а мы стоим у вас за спиной. Будьте уверены, мы не потерпим, чтобы в вашем лице оскорбляли наш авторитет.

Голос старика стал низким и решительным:

– Это серьезное дело – призывать нас встать, чтобы бросить вам вызов, и человек не посмеет поступать так по пустячной причине.

Тут он повернулся к моему дяде.

– Итак, Эбнер, в чем же дело?

Несмотря на то, что я был очень юн, я чувствовал, что старик говорит от имени людей, стоящих в зале суда, и опирается на их авторитет. Поэтому я начал опасаться, что мера, к которой прибегнул мой дядя, выходит за рамки закона. Но дядя Эбнер стоял непоколебимый, словно тень огромной скалы.

– Я обвиняю Килрейла в убийстве Элайху Марша! – сказал он. – И я призываю его покинуть судейское кресло.

Когда сейчас я думаю об этом из ряда вон выходящем событии, я удивляюсь спокойствию, с которым Саймон Килрейл встретил удар, но потом вспоминаю, что он предвидел его и был к нему готов. И все равно требовались железные нервы, чтобы противостоять такому обвинению, не дрогнув ни единым мускулом. Судья уже пробовал прибегнуть к насильственным мерам, но потерпел неудачу, и теперь ему пришлось вернуться к прежним манерам законника. Он сидел, положив локти на стол и подперев подбородок кулаками и холодно смотрел на моего дядю, но молчал. Тишина в зале длилась до тех пор, пока вместо судьи не заговорил Натаниэль Дэвиссон – его лицо и голос были тверды, как сталь:

– Нет, Эбнер, он не покинет судейское кресло по чьему-либо голословному обвинению. Если не возражаете, мы хотим получить доказательства.

Судья перевел холодный взгляд с Эбнера на Натаниэля Дэвиссона, затем оглядел мужчин, стоящих в зале суда.

– Я не собираюсь здесь оставаться, – сказал он, – чтобы меня судила толпа на основании громкого обвинения случайного свидетеля. Вы можете не признавать мои полномочия судьи, если хотите, вы можете не подчиняться требованиям закона, но вы не можете аннулировать конституцию Вирджинии и лишить меня прав гражданина. А теперь, – с этими словами он встал, – если вы будете любезны расступиться, я покину этот зал, который из-за ваших действий превратился в место подстрекательства к мятежу.

Судья говорил холодным, ровным голосом, и я подумал, что он столкнулся с непреодолимой трудностью. Как могли стоявшие перед ним люди понять, что нужно поддерживать мир на границе, заставляя ее своенравных обитателей подчиняться закону и судебным разбирательствам – и в то же время отказывать ему самому в соблюдении всех юридических формальностей? Как могут такие вещи, как заседание большого жюри, официальное предъявление обвинения и все права и привилегии, предусмотренные законной процедурой, быть обязательными для одного, но не для другого?

Натаниэль Дэвиссон не дрогнул перед этой опасной проблемой.

– В данный момент нас не волнуют ваши права гражданина. Права частного лица неприкосновенны и останутся за вами, когда вы станете частным лицом. Но сейчас вы не просто гражданин, вы наш уполномоченный. Мы выбрали вас, чтобы вы вершили вместо нас закон. Ваше право судить было оспорено. Что ж, мы, как стоящая за вами власть, должны узнать причину.

Судья сохранял невозмутимое спокойствие.

– Вы захватили меня и держите здесь в плену? – спросил он.

– В служебном здании мы считаем вас должностным лицом, – ответил Дэвиссон. – Мы не только не разрешаем вам покидать зал суда, мы не позволяем вам покидать судейское кресло. Суд останется в том виде, в каком мы его создали, до тех пор, пока мы не захотим его изменить. И это не может быть изменено по желанию или требованию кого бы то ни было, кроме нас самих и по представленной нам веской причине.

Я снова забеспокоился за дядю, потому что увидел, насколько серьезная вещь – вмешательство во власть народа, воплощенную в юридических формальностях и органах закона. Дядя Эбнер, наверное, был очень уверен в том, что у него есть твердая почва под ногами.

И он вправду был в этом уверен. Теперь он заговорил без предисловий, напрямик и простыми словами:

– Эти два человека, – он показал на Тейлора и девушку, – готовы были умереть, чтобы спасти друг друга. Ни один из них не повинен в совершенном преступлении. Тейлор хранил молчание, а девушка с той же целью лгала. Это правда, что произошла ссора влюбленных, и Тейлор покинул наши края именно так, как он рассказал. Он не сказал только о мотиве своего ухода, чтобы не впутывать в дело женщину. А она, чтобы спасти его, призналась в преступлении, которого не совершала. Итак, кто же на самом деле совершил убийство?

Дядя Эбнер, продолжая говорить, махнул рукой в сторону Сторма.

– Мы с доктором подозревали девушку, потому что Марша убили ядом, подмешанным в хлеб, а после изуродовали выстрелом. Вчера мы отправились к судье, чтобы изложить ему факты, но… – мой дядя сделал паузу. – Во время нашей беседы случилось кое-что, показавшее, что мы с доктором ошибались. Этих случаев было два, а позже добавился третий и окончательно нас убедил. Во-первых, у часов судьи закончился завод; во-вторых, мы нашли в его библиотеке книгу, в которой все страницы были неразрезанными, за исключением одной-единственной страницы; а в-третьих, в кабинете окружного клерка мы обнаружили неиндексированную запись в старой книге регистрации актов.

В зале наступила глубокая тишина – в полном молчании люди слушали, как дядя Эбнер продолжил:

– У нас с доктором была теория о невиновности Тейлора и этой женщины, но мы боялись обнародовать ее, пока не найдем объяснения мотива преступления. Теория заключалась в том, что некто, желая извлечь выгоду из смерти Марша, планировал убить его таким образом, чтобы бросить подозрение на женщину, которая пекла для него хлеб. Этот человек, обнаружив, что Тейлор исчез, а у камина осталось его ружье, решил сфабриковать еще одну улику. И вот тут он перестарался! Спусковой крючок ружья при отдаче зацепился за цепочку часов убийцы и вырвал их из жилетного кармана. Убийца подобрал часы и вернул на место, но не заметил, что ключ от часов тоже упал на пол. Вот этот ключ, который я подобрал рядом с телом убитого.

Дядя Эбнер показал собравшимся ключ и повернулся к судье.

– Итак, я обвиняю Саймона Килрейла в убийстве по следующим трем причинам: потому что найденный мною ключ заводит его часы; потому что согласно записи в старой книге актов наследники Марша передают ему земли покойного после смерти пожизненного арендатора; и потому что книга, которую мы нашли в библиотеке судьи, – это книга о ядах, где не разрезаны все страницы за исключением той, где описывается яд, которым убили Элайху Марша.

Напряженная тишина, воцарившаяся после слов дяди Эбнера, была нарушена громовым голосом Рэндольфа.

– Освободите судейское кресло! – приказал он.

И на сей раз Натаниэль Дэвиссон промолчал.

Судья медленно встал. На его лице появилось выражение решимости, и было видно, как эта решимость крепнет.

– Я отвечу на обвинения через минуту, – сказал он, повернулся и ушел в свою комнату за судейским возвышением.

Там была только одна дверь, да и та выходила во внутренний двор, поэтому люди ждали.

Окна были открыты, и мы видели зеленые поля, солнце и далекие горы; вокруг царили мир, тишина и безмятежность осени. Судья так и не появился, а вскоре из-за закрытой двери раздался звук выстрела.

Шериф распахнул дверь.

На полу, распластавшись в луже крови, лежал Саймон Килрейл с дуэльным пистолетом в руке.