Падал первый октябрьский снег, когда поздно вечером мой дядя Эбнер слез с лошади перед дверью огромного каменного дома, стоящего на склоне горы. За домом простирался лес, внизу лежали пастбища.

После катастрофической неудачи принца Чарльза Эдуарда Стюарта, пытавшегося основать свое королевство в Шотландии, не одна знатная шотландская семья бежала за границу, в Вирджинию. Здесь шотландцы в течение ста лет сохраняли свои обычаи; именно в доме такой семьи решил остановиться мой дядя.

Было видно, что он и его лошадь проделали трудное и долгое путешествие. Когда старый слуга пригласил его войти, дядя Эбнер спросил:

– Кто сейчас в доме?

Слуга ответил двумя гэльскими словами, означавшими: «Красная орлица», и повел гостя через холл в столовую. Там в длинной комнате, освещенной сальными свечами, ужинала в одиночестве высокая женщина средних лет, за креслом которой стоял старый слуга. Такую сцену можно было бы увидеть где-нибудь на острове Скай лет сто тому назад. Самым примечательным во внешности женщины были две черты – ее горбатый нос и ее жесткие рыжие волосы.

Увидев моего дядю, она встала и воскликнула:

– Эбнер, клянусь богом, рада тебя видеть! Входи! Входи!

Дядя Эбнер вошел, и она усадила его за стол рядом с собой.

– Тебе нужно поесть, ведь судя по твоему виду, ты проделал долгий путь.

– Да, путь был долгим, – подтвердил мой дядя.

– Вороны пророка Ильи, что ли, послали тебя ко мне? – спросила женщина. – Потому что ты мне нужен.

– Зачем? – спросил дядя Эбнер, набрасываясь на говяжьи ребрышки и печеный картофель, поскольку обед, хотя и сервированный с толикой торжественности, был простым.

– А вот зачем: мне нужен свидетель, чье имя будет иметь вес в глазах всего мира.

– Свидетель, вот как?

– Да, свидетель, – кивнула женщина. – Эта страна сурово обходится со мной и пытается навязывать мне свою волю. Сегодня вечером в моем доме состоится свадьба, и я бы хотела, чтобы ты увидел ее собственными глазами. Моя племянница, Маргарет Макдональд, наконец-то образумилась.

Мой дядя опустил взгляд на скатерть.

– За кого она выходит?

– Его зовут Кэмпбелл, и он вполне подходит для такой глупой девушки, как Маргарет.

Мгновение дядя Эбнер не шевелился. Его руки, тело, даже веки стали неподвижными, будто сделанными из гипса. Потом он вернулся к еде.

– Значит, Кэмпбелл здесь? – только и спросил он.

– Приехал сегодня вечером, – ответила женщина. – В кои-то веки этот человек проявляет отвагу. Он получит девочку сегодня вечером или никогда. Кэмпбелл вместе с моим мужем Алленом Элиоттом перегоняют скот с пастбищ в Балтимор. Аллен остался со скотом на Камберлендской дороге, а Кэмпбелл прискакал сюда, чтобы забрать девушку или оставить ее. И независимо от того, уедет она с ним или останется, он сюда больше не вернется. Когда скот будет продан в Балтиморе, Кэмпбелл отбудет на корабле из Чесапика в Глазго.

Женщина насмешливо махнула рукой.

– То ли дьявол, Эбнер, то ли какой-то колдовской трюк сделал из Кэмпбелла мужчину. Раньше он был нерешительным и угрюмым, но сегодня я вижу в нем дух людей, которые пасли скот в Лоуленде.[28] В эту ночь он – Кэмпбелл из Гленлайона. Поверь мне, Эбнер, этот вечно колеблющийся парень теперь тверд, как дуб, и дьявольски храбр. Как человек может так измениться?

– Мужчина может колебаться между двумя хозяевами, – ответил мой дядя. – И быть до поры до времени слабым. Но когда он, наконец, сделает выбор, он получит то, что может дать ему хозяин: мужество небес, если он пойдет одним путем, или отвагу ада, мадам, если он пойдет другим.

– Мужчина! Мужчина! – рассмеялась женщина. – Если «тот, чье имя нельзя называть», как мы говорим, вложил свой дух в Кэмпбелла, он проделал великую работу. В эту ночь Кэмпбелл – просто старый дикий угонщик скота из Гленлайона, вот кто он такой!

– Ты думаешь, стоит смешивать кровь Макдональда из Гленко с кровью Кэмпбелла из Гленлайона?[29] – спросил дядя Эбнер.

Лицо женщины посуровело.

– Лорд Стэйр и Кэмпбеллы из Гленлайона перебили Макдональдов в Гленко вчера на рассвете или двести лет тому назад? Маргарет, хоть и дурочка, сама это сказала, прежде чем услышала мое последнее слово.

– Разве пословица не говорит, что горец не меняется?

– Но мир меняется, Эбнер, – возразила женщина. – Кэмпбелл не Красавчик Чарли[30]; он уже в средних летах, суровый и молчаливый, но он получит деньги за половину скота и сможет позаботиться об этой девочке.

Ее голос стал резким:

– Что Маргарет делать здесь, в этих горах, скажи мне? Мы беднеем! Нам нужно кормить стариков. Аллен едва ли сможет расплатиться с нашими долгами тем, что выручит за свою половину скота. Даже старый Макферсон, – она показала на старика за своим креслом, – пытался предостеречь девушку в своей манере ведьмовской болтовни: «Я вижу тебя в самой смертельной опасности, какая только может грозить девице, а широкоплечий мужчина спасет тебя». И то не было пустым пророчеством, Эбнер, эти слова основывались на здравом смысле. Наступили неурожайные годы, которые иссушат молодую дурочку, а Кэмпбелл наверняка достаточно широкоплеч, чтобы подходить на роль мужчины из предсказания. А теперь скажи, Эбнер, ты согласен остаться и быть свидетелем?

– Я буду одним из свидетелей, – медленно ответил дядя Эбнер, – если ты пошлешь за моим братом Руфусом, чтобы он был другим.

Женщина удивленно посмотрела на своего гостя.

– Это же двадцать миль по холмам. Мы сможем доставить сюда Руфуса только к утру.

– А до таверны Максвелла только три мили, – ответил дядя Эбнер. – Сегодня вечером Руфус там.

Горбоносая рыжеволосая женщина забарабанила по скатерти пальцами. Было понятно, о чем она думает. О ее непреклонной воле говорила вся округа. Чего бы ни захотела Красная Орлица, она без колебаний шла к цели. Но ее племянница боялась Кэмпбелла; он казался девушке злым. Не то чтобы он совершал злые поступки, просто Маргарет инстинктивно чувствовала, что натура Кэмпбелла похожа на ядовитую тварь, притворяющуюся ласковой и выжидающую своего часа. И страх, властный, непреодолимый, придал ей смелости сопротивляться воле старшей женщины. Всем было известно, что Кэмпбелл сватался к Маргарет и что ее тетя одобрила сватовство, но девушка сопротивлялась. Красная Орлица предвидела, что будут говорить люди в горах, и хотела предупредить сплетни, пригласив на свадьбу тех, в чьем слове никто не усомнится. Если Эбнер и его брат Руфус будут здесь, никто не поверит, что невеста вышла замуж по принуждению.

Хозяйка дома знала, какие сплетни породил ее властный характер. Она, а не ее муж, была главой семьи и с железной решимостью придерживалась всех обычаев горцев, всех формальностей, всех феодальных традиций, несмотря на новые демократические времена, несмотря на насмешки, вопреки бедности и неурожайным годам, которые выпали на долю ее дома. В этих нелегких делах ей никто не помогал. Ее муж, Аллен Элиотт, был человеком слабовольным и большую часть времени проводил на горном пастбище со своим деловым партнером Кэмпбеллом или отправлялся в долгие поездки. Вот как сейчас, в Балтимор. А Красной Орлице приходилось держать оборону против всего мира.

– Все равно твоего брата придется ждать, – наконец, сказала она. – А Кэмпбелл торопится, и женщины уже готовят невесту, и мы послали за священником… Таверна Максвелла, ты сказал?

Женщина встала.

– Хорошо, Эбнер, я заключу с тобой сделку. Я пошлю за Руфусом, но ты должен уговорить Кэмпбелла подождать. И ты должен уговорить его сам, Эбнер, потому что я не собираюсь объяснять ему, что послала за свидетелем, который сможет подтвердить свободную волю моей племянницы. Если ты сможешь заставить Кэмпбелла подождать, мы отложим свадьбу до приезда Руфуса. Но я не буду тебе помогать.

– Кэмпбелл в доме? – спросил мой дядя.

– Да, и готовится к приезду священника.

– Он один?

– Один, – ответила женщина с насмешливой улыбкой. – Как и подобает жениху, который должен заняться последними предсвадебными размышлениями.

– Тогда, – ответил мой дядя Эбнер, – я согласен на сделку.

Красная Орлица рассмеялась тяжелым мужским смехом.

– Задержи его, если сможешь. Это будет увлекательное занятие, Эбнер, и ты поупражняешься в сообразительности. Но действовать нужно тонко. Я не позволю тебе связывать жениха, подобно силачу в священном писании. – Она засмеялась громче. – Впрочем, связать его может оказаться не проще, чем действовать с хитростью. Он не слабее тебя.

Рыжеволосая женщина повернулась, чтобы выйти, но напоследок сказала, на этот раз спокойно:

– Эбнер, не суди меня слишком строго. Кто-то должен немного подумать о хорошеньких дурочках. Они похожи на полевые лилии, которые неразумно считают, что всегда будут цвести, что зимы не будет! Боже, да у них мозгов не больше, чем у телячьего рагу! И что такое их маленькие любовные увлечения по сравнению с жестокостью жизни? А их слезы, Эбнер, подобны летнему дождю, который льется из каждого облачка. Их головы забиты глупостями о том, что явится принц, и из-за этих бредней они не могут найти достойного мужчину! Я пошлю за Руфусом. А когда ты покончишь с ужином, Макферсон отведет тебя к Кэмпбеллу.

Не успела женщина выйти, как старик скользнул ближе к Эбнеру и прошептал:

– Друг мой, не найдется ли у тебя капельки?

– Никакого спиртного, Макферсон, – отрезал мой дядя.

Затуманенные глаза старика заморгали, как у полуослепшей совы.

– Это было бы так здорово, всего одна капелька на ночь.

– Прибереги выпивку для свадебного веселья, – сказал дядя Эбнер.

– Нет, дружище, какое там веселье! – Старик быстро огляделся по сторонам. – У орла есть клюв и когти, а что такое голубка, дружище?

– Что ты имеешь в виду, Макферсон?

Старик через стол уставился на гостя и сказал:

– У тебя плечи, как у твоего деда, приятель.

Мой дядя отложил вилку.

– Макферсон, что тебя беспокоит?

– Я родился в рубашке, поэтому умею видеть.

– И что же ты видишь? – спросил Эбнер.

– Летящего стервятника, – ответил старик, – но под ним темным-темно.

Дядя Эбнер снова застыл, словно вырезанная из дерева фигура.

– Стервятник! – повторил он.

– Да, дружище. Что нужно, чтобы спасти голубку?

– Стервятники… Может, и так, – пробормотал мой дядя.

– Красный орел и мерзкий стервятник! – воскликнул старик. – Да, друг мой, стервятник – это птица смерти!

– Птица смерти, но не хищная птица, – с этими словами дядя Эбнер встал и холодно добавил: – Судя по всему, у тебя есть фамильяр, Макферсон. Возможно, фамильяры продолжают появляться после Эндорской ведьмы. Это мир, полный тайн. Но я не должен приходить к тебе, чтобы вызвать дух Самуила, и теперь я понимаю, почему господь запретил колдовать. Потому что ты вводишь в заблуждение рабов божьих. Если в этом деле и замешан стервятник, Макферсон, то вряд ли он символ нашего жениха. А теперь не отведешь ли меня к Кэмпбеллу?

Старик распахнул дверь, и Эбнер вышел в холл. Стоило ему шагнуть за порог, как девушка, подслушивавшая у двери, бросилась прочь. Она была полуодета, вся в белом, как будто всего на мгновение вырвалась из рук утомленных женщин, готовивших ее к свадьбе. Ее бледное как мел, лицо и широко раскрытые испуганные глаза делали ее похожей на привидение.

Дядя Эбнер продолжал идти, как будто ничего не заметил, а старый шотландец, шагавший перед ним, только покачал головой и прошептал:

– Это было бы прекрасно – нынче ночью глотнуть капельку.

Они вошли в большую комнату, где на столе стояли свечи, а в камине горели каштановые поленья. Расхаживавший по комнате крупный мужчин средних лет остановился у камина; при виде Эбнера его лицо вспыхнуло яростью.

– Эбнер! – воскликнул он. – Кой дьявол тебя сюда принес?

– Было бы странно, Кэмпбелл, если бы дьявол был настроен против тебя, – ответил мой дядя. – На дьявола много клевещут. Священное писание говорит, что он почти равен царю царей. И он не так глуп, чтобы вводить в заблуждение свой народ и заманивать в ловушку своих слуг. Я считаю, Кэмпбелл, что он всегда ревностно защищает их интересы – изобретательный в хитростях и готовый прибегнуть к любой уловке, чтобы их спасти. Я не восхищаюсь дьяволом, мистер Кэмпбелл, но не считаю, что он виновен в отсутствии интереса к тем, кто ему служит.

– Тогда яснее ясного, что я ему не служу! – ответил Кэмпбелл. – Потому что, будь дьявол на моей стороне, Эбнер, сегодня ночью он не дал бы тебе войти в эту дверь.

– Ну, нет, – задумчиво ответил мой дядя, – из моего приезда ничего не следует. Я не признаю за дьяволом верховной власти. Над ним есть кое-кто другой, и если дьявол не всегда может управиться так, как того хотелось бы его слугам, они не должны обвинять его в предательстве их интересов.

Мужчина решительно отмахнулся.

– Эбнер, позволь мне выяснить кое-что. Ты явился сюда из-за каких-то пустых сплетен, чтобы помешать мне заключить брак? Или ты здесь случайно?

– Ни то, ни другое, – усевшись за стол, ответил мой дядя. – Я отправился в горы, чтобы купить скот, который вы с Элиоттом там пасете, и обнаружил, что вы уже отбыли со стадом в Мэриленд. Тогда на обратном пути я заехал сюда, в дом Элиотта, чтобы отдохнуть и задать корм своей лошади.

– Элиотт сейчас перегоняет стадо, – сказал Кэмпбелл.

– Нет, – покачал головой мой дядя, – Элиотта со стадом нет. Я обогнал стадо на Чит-ривер. Погонщики сказали, что ты нанял их сегодня утром, а сам уехал.

Мужчина у камина переступил с ноги на ногу.

– Сейчас поздняя осень, – сказал он. – Элиотт, должно быть, уехал вперед, чтобы позаботиться о пастбище и заготовке кормов.

– Он не уехал вперед, – ответил дядя Эбнер. – Арнольд и его погонщики явились по дороге из Мэриленда, и они его не видели.

– А он поехал не по дороге, он выбрал тропинку через горы.

Мой дядя некоторое время молчал.

– Кэмпбелл, – наконец, сказал он. – Священное писание говорит, что есть тропа, которую не видит глаз стервятника. Элиотт поехал по такой тропе?

Кэмпбелл раздраженно передернул плечами и бросил:

– Послушай, Эбнер, я не могу ответить на подобную глупость.

– Что ж, тогда я могу ответить за тебя: Элиотт не поехал по такой тропе.

Кэмпбелл достал большие серебряные часы и открыл футляр ногтем большого пальца.

– Девушка уже должна быть готова.

– Кэмпбелл, отложи этот брак, – сказал мой дядя.

Тот вскинул глаза.

– Почему я должен его отложить?

– Ну, по той простой причине, что предзнаменования для твоей свадьбы неблагоприятны.

– Я не верю в приметы и предзнаменования.

– Священное писание пестрит описанием знамений, – заметил дядя Эбнер. – Было знамение для Иисуса Навина и знамение для Ахаза, и есть предзнаменование для тебя.

Могучий мужчина с ругательством шагнул к моему дяде.

– На какое такое проклятое предзнаменование ты намекаешь, Эбнер?

– Кэмпбелл, я согласен с твоим определением: предзнаменование и вправду проклятое.

– Скажи прямо! Какое предзнаменование? Какой знак?

– А вот какое: Макферсон, который родился в рубашке, видел летящего стервятника.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул Кэмпбелл. – Ты что, веришь в такую чушь? Макферсон видит свои предзнаменования в оловянной кружке с кукурузным виски, от которого ему могли бы примерещиться даже крылатые животные Иоанна Патмосского! Ты хочешь сказать, Эбнер, что веришь в видения Макферсона?

– Я верю в то, что вижу сам, – ответил мой дядя.

– И что же ты видел? – спросил мужчина.

– Я видел стервятника. А я родился без рубашки и не имею пристрастия к спиртному.

– Эбнер, ты бродишь в темноте, и у меня нет времени искать тебя на ощупь. Моя невеста, наверное, уже готова.

– Но готов ли ты? – спросил мой дядя.

– Приятель! – вскричал Кэмпбелл. – Ты что, вечно будешь ходить вокруг да около? Что ж, тогда иди к дьяволу! Я готов, а вот и женщины!

Но это была не невеста в сопровождении женщин, а Макферсон, который спросил, пора ли уже вести невесту.

Встав из-за стола, Эбнер заявил глубоким ровным голосом:

– Кэмпбелл, если невеста готова, то ты не готов.

Но его собеседник уже терял терпение.

– Черт бы тебя побрал! – закричал он. – Если ты имеешь в виду что-то конкретное, скажи, а не петляй по кустам!

– Кэмпбелл, по обычаю следует спрашивать, знает ли кто-нибудь причину, по которой брак не должен состояться. Должен ли я предстать перед собравшимися и назвать причину? Или мне сообщить ее тебе еще до начала свадьбы?

Эта угроза заставила Кэмпбелла насторожиться.

– Попроси всех подождать, – сказал он Макферсону.

Потом закрыл дверь комнаты и повернулся к моему дяде лицом – плечи расправлены, кулаки сжаты, с губ срываются проклятия.

– Итак, сэр, – и он снова выругался, – в чем дело?

Мой дядя встал, достал что-то из кармана и положил на стол. Это был кусочек хлопчатобумажного ворса, скрученного так, будто кто-то крепко покатал его в ладонях.

– Кэмпбелл, сегодня утром, когда я ехал по тропе на твоем горном пастбище, мне на глаза попалось что-то белое. Я наклонился и подобрал с твердой земли кусочек ворса. Это меня озадачило. Почему он здесь и в таком виде? Я начал осматривать землю, медленно двигаясь по все расширяющемуся кругу. Вскоре я нашел второй кусочек, затем третий, так же крепко скрученные, как и первый. И тут я заметил интересную вещь: все эти кусочки лежали на одной линии, которая вела вниз от тропы по склону пастбища к границе леса. Я вернулся на тропу и там, на спекшейся земле, рядом с этими кусочками ворса нашел место, куда вылили ведро воды.

Кэмпбелл подошел, встал напротив Эбнера и слегка наклонился, уставившись на ворс.

– И что дальше?

– Мне пришло в голову, – продолжал мой дядя, – что, возможно, такие же кусочки можно найти над тропой, а не только под ней, поэтому я поехал вверх по склону к ограде. Я не нашел ни единой скрученной ворсинки, но обнаружил кое-что другое: сорняки по другую сторону забора были вытоптаны. Я спешился и присмотрелся повнимательнее. Прямо над вытоптанными сорняками поперек верхней перекладины не так давно клали что-то железное.

– Продолжай, – сказал Кэмпбелл, когда Эбнер замолчал.

И тот, не сводя глаз с жениха, продолжил:

– От вытоптанного места след тянулся по прямой линии к тропе, туда, где выливали воду. Озадаченный, я сел в седло и поехал обратно вдоль линии, образованной кусочками ворса. На опушке леса я нашел огромное кострище. Там я снова спешился, пошел назад вдоль линии скрученного ворса и, присмотревшись повнимательнее, увидел, что клочки сухой травы и полынь тут и там примяты, как будто что-то протащили вниз по склону от тропы к куче сгоревших бревен. Итак, Кэмпбелл, что же произошло на том склоне?

Кэмпбелл распрямился и посмотрел моему дяде в лицо.

– А как по-твоему, что там произошло?

– Я думаю, – ответил Эбнер, – что кто-то сидел в траве за забором, положив на перекладину заряженное ружье с квадратным стволом, и из засады подстрелил того, кто шел по тропе. Потом стащил труп вниз по склону к куче бревен. Думаю, воду на тропе вылили для того, чтобы смыть кровь с того места, где упал убитый. Я не знаю, откуда взялись кусочки ворса, но, наверное, они очутились на траве тяжестью мертвого тела. Я правильно рассуждаю, а, Кэмпбелл?

– Правильно, – ответил тот.

Мой дядя изумленно посмотрел на Кэмпбелла, который ответил мрачным, решительным взглядом человека, готового справиться с любой угрозой.

– Эбнер, – сказал он, – ты что-то себе напридумывал. Так изложи свои выдумки простыми словами, будь добр.

Дядя Эбнер удивился еще больше.

– Кэмпбелл, раз уж ты хочешь полной ясности – вот она. Двое мужчин владеют большим стадом скота, которое нужно перегнать через горы в Балтимор и продать. Если один из партнеров будет выбит из седла выстрелом и преступление не раскроют, второй партнер сможет сам продать все стадо и положить кругленькую сумму себе в карман, верно? И если бы оставшийся в живых партнер был человеком дьявольской решимости, он мог бы попытаться добиться успеха в этом предприятии. Предположим, он нанял людей для перегона скота, сказав им, что партнер уехал вперед, а сам вернулся за женщиной, которую хотел взять в жены. Тогда он смог бы отвезти ее в Балтимор, продать скот и с женщиной и деньгами отплыть из Чесапика в шотландские высокогорья, откуда он родом! Кто сможет сказать, что стало с пропавшим партнером? Разве кто-нибудь сможет доказать, что пропавший не получил свою половину денег, а по дороге домой не столкнулся с грабителями, которые его убили?

Мой дядя замолчал, когда Кэмпбелл разразился громким издевательским хохотом.

– Пусть это послужит тебе уроком, Эбнер. Твои маленькие умозаключения верны, но твой главный вывод – глупость. В нашем стаде одна буйная телка никак не желала идти вместе со всеми, поэтому пришлось ее убить. Мне стоило большого труда пристрелить ее, но в конце концов я сделал это из-за ограды.

– А кусочки ворса, – спросил мой дядя, – и мокрое пятно на тропе?

– Эбнер! – воскликнул Кэмпбелл. – Ты всю жизнь имеешь дело со скотом и не знаешь, как животные боятся крови? Мы не хотели волновать стадо, поэтому вылили несколько ведер воды там, где упала телка. А твои кусочки ворса! Что ж, я раскрою эту тайну. Чтобы не оставить кровавого следа, мы положили годовалую телку на старое стеганое одеяло и протащили ее на одеяле вниз по склону холма. Кусочки ворса, скатавшиеся под весом телки, остались там, где одеяло цеплялось за сорняки. Это случилось несколько недель тому назад, но дождя не было уже месяц, и «следы преступления», Эбнер, по воле провидения сохранились до твоего приезда!

– А груда бревен, – не отступал мой дядя – судя по тону, он желал получить исчерпывающие объяснения, – зачем надо было сжигать бревна на опушке леса?

– И после всех своих умозаключений ты еще задаешь такие вопросы? Чтобы избавиться от потрохов забитого животного, разумеется. Если бы мы оставили пятна крови, наш скот бы взбесился.

Кэмпбелл снова захохотал; теперь в его смехе слышались победные нотки.

– А теперь, Эбнер, – воскликнул он, – останешься ли ты посмотреть, как я женюсь? Или разочарованно уедешь? Ведь ты явился сюда в надежде увидеть, как меня повесят?

Мой дядя тем временем подошел к окну и сейчас, казалось, прислушивался не столько к собеседнику, сколько к тому, что происходило снаружи. Вдалеке, на крытом деревянном мосту, раздался слабый топот лошадиных копыт, и дядя Эбнер с мрачной улыбкой обернулся.

– Я останусь, – сказал он, – и посмотрю на твою свадьбу.

Свадьба была очень странной. Высокая, решительная женщина, похожая на саму Судьбу, одетые в лохмотья слуги со свечами в руках, священник – и невеста, укрытая фатой, такая безжизненная, что напоминала статую.

Церемония началась, и воцарилась тишина.

Мой дядя все еще стоял в соседней комнате у окна. Снег на дороге заглушал топот приближающихся коней, пока железные подковы не зазвенели по камням перед самой входной дверью. И тогда, будто он только того и ждал, дядя Эбнер громко объявил, что он против этого брака.

Рыжеволосая женщина с орлиным носом, повернувшись к нему, воскликнула:

– Ты-то почему против, ведь тебя это дело никак не касается?

– Я против потому, что Кэмпбелл направил Элиотта по ложному пути!

– По ложному пути! – повторила женщина.

– Да, по ложному пути. Иов говорит, что есть тропа, которой не видит глаз стервятника. Но тропу, по которой Кэмпбелл направил Элиотта, стервятник все-таки увидел.

Эбнер большими шагами вошел в комнату.

– Кэмпбелл, прежде чем я покинул то проклятое пастбище, я заметил, как канюк спустился в лес за кучей сожженных бревен. Я пошел туда и увидел в кустах обнаженное тело Элиотта с простреленным сердцем. Ты задался целью, Кэмпбелл, сжечь одеяло и одежду убитого, а остальное доверил стервятникам… Но стервятники, Кэмпбелл, тебя подвели.

Голос моего дяди стал громче:

– Я послал весточку моему брату Руфусу, чтобы тот собрал отряд и привел его в таверну Максвелла. Затем я заехал сюда отдохнуть и задать корм своей лошади, и застал тебя, Кэмпбелл, за осуществлением второго этапа твоего дьявольского плана! Я уговорил миссис Элиотт послать за Руфусом, чтобы он был свидетелем на твоей проклятой свадьбе, и взял с нее обещание отложить церемонию до его приезда.

Дядя поднял огромную руку со сжатыми бронзовыми пальцами, большими, как сцепные штифты телеги.

– Я бы остановил ее собственноручно, – сказал он, – но мне хотелось, чтобы люди с холмов повесили тебя… И вот они здесь.

В холле снаружи послышался громкий топот, вошла группа мужчин – широкоплечих, мрачных, решительных, и Эбнер назвал их всех по именам:

– Арнольд, Рэндольф, Стюарт, Элнатан Стоун и мой брат Руфус!