Это случилось в начале июня. Послеполуденное солнце освещало здание суда с высокими выбеленными колоннами, таверну с двухэтажной верандой и зеленые поля за таверной, а еще дальше – невысокий лесистый холм, отгороженный от прочего мира далекими горами, словно стеной.

Шел первый день заседания окружного суда, и на нем присутствовала вся округа. Уже миновал полдень, когда два человека перешли через единственную улицу окружного центра и поднялись по широким каменным ступеням в здание суда.

Любому наблюдателю бросился бы в глаза разительный контраст между этими двумя мужчинами. Один из них, невысокий, начинающий полнеть, был одет с особой тщательностью – в безупречной белизны рубашку и отличного покроя сюртук. Черный галстук подпирал его подбородок, на пальце красовалось широкое резное кольцо, с жилетного кармашка свисала связка печаток. Второй был крупным плечистым саксом с широкой грудью, судя по всему, часто бывающим на открытом воздухе, закаленным ветрами и солнцем, мощным, но без единого грамма лишнего веса – типичным строителем империи из приграничья. Его лицо чертами напоминало Кромвеля и казалось отлитым из железа, но серые глаза излучали спокойную безмятежность, как далекие просторы летнего неба. Этот человек, одетый просто, во все черное, производил впечатление чего-то большого и необъятного.

Когда они оставили позади побеленные колонны и вошли в здание, из кабинета окружного клерка показался высокий старик. Он мог бы сойти за одного из тысяч англичан, живущих в Вирджинии – высокий, худощавый, словом, ничего примечательного. Другое дело – его лицо, на котором читалось отвращение к жизни вкупе с жестокостью и отвагой. Твердая костлявая челюсть упрямо выпячивалась, от крыльев носа тянулись горькие морщины, а глаза, обведенные красными кругами, смотрели прямо вперед без всякого выражения, как будто по какой-то отвратительной небрежности природы у них не было век.

Когда эти люди встретились, щеголь заговорил первым:

– Как поживаете, Норткот Мур? Кстати, вы знакомы с Эбнером?

Старик застыл как вкопанный. Потом слегка пошевелил перед собой тростью, которую держал в руке, и ответил высоким, раздраженным голосом:

– Эй, Эбнер! Какого черта вы здесь делаете?

Невысокий разряженный человек сжал в кулаки руки, затянутые в желтые перчатки, но терпеливо ответил:

– Я попросил его заглянуть в Иствуд-корт.

– Будь прокляты мировые судьи всех графств! – воскликнул старик. – Включая вас, Рэндольф! Вы никогда ничего не доводите до конца.

Он не обращал внимания на Эбнера, а тот невозмутимо рассматривал грубияна так, как рассматривают какого-то странного, нового и особенно неприятного зверя.

– Бросьте это дело, Рэндольф, вот что я вам скажу, – продолжал раздражительный старик, – бросьте и забудьте о нем. Кого, черт возьми, оно волнует? Старый слюнявый паралитик умер. Что ж, ему следовало умереть еще четверть века назад! Он и сам не мог управлять своим поместьем и не допускал до управления меня. Я бы так и слонялся без дела до самой смерти, пока это существо раскладывало бы пасьянс, когда его сажали у стола, прислонив к стене. Негр, забравшийся в его дом в поисках шиллингов, треснул его по голове. И что, мне теперь травить этого ниггера, требуя, чтобы его повесили? Черт! Да я бы скорее выхлопотал для него патент на землю в нашем штате!

Рэндольф внимательно посмотрел на собеседника и возразил:

– Но, сэр, в этом деле есть нечто необычное, я бы даже сказал, чрезвычайно необычное.

Старик застыл, а когда снова заговорил, его голос звучал чуть тише:

– Итак, вы вынюхали новый ключ к разгадке и привели сюда Эбнера, и нам предстоит еще одно расследование.

Он задумался, лениво поводя перед собой тростью. Затем продолжил раздраженным, настойчивым тоном:

– Почему вы не можете не дразнить спящих собак? Округа уже начала забывать об этом деле, а вы собираетесь его возродить. Неужели оно всегда будет волочиться за мной, как цепь?

Старик постучал по полу кончиком своей трости и вскричал:

– Черт возьми! Неужели в Вирджинии нет других тайн и вы собираетесь вечно тявкать над старыми следами дела Иствуда? Какая разница, кто его укокошил? Считайте, что это была общественная акция. На землях Вирджинии нужны мужественные люди: наш штат сложен из старых гниющих бревен. В молодости Дункан Мур был глупцом; в старости ему лучше было умереть. Пусть дело наконец-то закроется, Рэндольф.

С этими словами он повернулся и пошел обратно к кабинету окружного клерка.

Рэндольф, мировой судья Вирджинии, проводив старика взглядом, обратился к своему спутнику:

– Норткот Мур здесь для того, чтобы переписать земли Дункана Мура на свое имя. Он оформляет поместье на основании статута Вирджинии о пожизненном владении, принятом, чтобы смягчить суровость закона о наследстве мистера Джефферсона. Согласно статуту поместье с его великолепным английским особняком было передано первоначальным владельцем его потомку Дункану Муру в пожизненное владение, после его смерти перейдет в пожизненное владение этому Норткоту Муру, а когда Норткот умрет, перейдет Эсдейлу Муру. Это могло бы продлиться еще двадцать один год, если бы нотариус знал статут. Мистер Джефферсон не полностью отменил закон о порядке наследования.

Судья многозначительно поднял палец.

– Это странная семья, я думаю, самая странная в Вирджинии. В каждом из Муров есть нечто ненормальное. У покойного Дункана Мура не было детей. Два его брата умерли от эпилепсии. Этот старик, сын старшего брата, слепой. А сын младшего, мистер Эсдейл Мур, адвокат…

Объяснения Рэндольфа были прерваны маленьким энергичным человечком, загорелым, с непокрытой головой, щеголевато одетым, с резкими и напористыми манерами хорошо воспитанного англичанина из колонии. Этот человек протолкался сквозь толпу и хлопнул судью по плечу.

– Ну, как успехи, Рэндольф? – спросил он. – Я уверен, что Эбнер уже загнал убийцу в угол.

– А вот и мистер Эсдейл Мур, легок на помине, – проворчал Рэндольф. – Мы только что о вас говорили.

Эсдейл Мур кивнул Эбнеру, как человек, который считает, что по роду своей деятельности имеет право на некоторую фамильярность.

– Пойдемте в таверну. «Я бы послушал ваши чудесные рассказы», как сказано у Гомера.

Мур зашагал вперед размашистой походкой военного, то и дело окликая кого-то из коллегии адвокатов, приветствуя знакомых и отпуская шутки в той грубоватой сердечной манере, которая, по его мнению, подходила человеку из народа, самостоятельно добивающемуся успеха. В свои сорок лет он находился в расцвете сил и отличался энергией и напористостью.

– Ужасно скучно, Рэндольф, – болтал он. – С самого утра ничего интересного, кроме бесконечных тяжб старого Баронвича. Но все равно приходится сидеть в канцелярии, будь то дождь или солнце. Люди должны знать, где найти адвоката, если он им понадобится. Жизнь юриста – это вам не фунт изюма. Я бы предпочел покончить с адвокатурой, Рэндольф, если бы у меня были охотничьи угодья и небольшой пруд с форелью. Увы, я беден! – И он драматически развел руками.

Несмотря на легкомысленный тон юриста, чувствовалось, что этот человек говорит правду. Хотя он питал искренний интерес к делам, которые вел, закон был для него лишь своего рода игрой, а не чем-то жизненно насущным. Он играл на победу и выбирал свою профессию тщательно и после долгих размышлений, как заводчик выбирает жеребенка для дерби или как влиятельная английская семья выбирает для своего наследника в Оксфорде первоклассный полк. Эсдейла Мура ни на грош не волновали ни законы, ни большая политика Вирджинии. Что его действительно волновало, к чему он относился с неизменным интересом, так это к стоимости охотничьих угодий, где водились куропатки, или к перекрытию плотиной ручья с форелью. Вот что для него было жизненно важным, а не судебные иски или разбирательства в канцелярии.

– Как в наше время можно получить состояние, не подскажете, Эбнер? – спросил он, все еще обращаясь к своим спутникам через плечо. – Потому что мне позарез нужно состояние. С помощью брака или преступным путем, а? Преступление требует определенного мужества, а про юристов в открытую говорят, что мы – трусливые вырожденцы. Когда вы с Рэндольфом начеку, я бы побоялся идти на преступление!

Он хлопнул по спине проходившего мимо великана, которого назвал Харрисоном, обвинил его в том, что тот метит в Конгресс, и продолжал болтать, оглядываясь на Рэндольфа и Эбнера:

– Значит, остается женитьба? Вы, случайно, не знаете сиротку, у которой есть золотая гусыня? У нас с такой красоткой была бы идиллия – удовольствие плюс выгода! Простолюдины знают в этом толк. Разве парижские писатели не рассказывают, как французский крестьянин в первую брачную ночь, одной рукой обнимая свою невесту, другой щупает мешок с ее приданым?

Тем временем они поднялись на верхний этаж веранды в таверне. Мистер Эсдейл Мур, следуя английской моде, послал негра за чашкой чая, потом выбрал столик в конце веранды, несколько в стороне от остальных, и трое мужчин уселись.

– А теперь, Рэндольф, – сказал Мур, – выкладывайте – что еще вы откопали в убийстве в Иствуд-корте?

– Боюсь, мы нашли мало нового, – ответил мировой судья. – Улики, с незначительными дополнениями, остаются прежними; но Эбнер пришел к некоторым интересным выводам по поводу этих улик.

– Я уверен, что Эбнер сумеет поймать убийцу, – сказал адвокат. – Ну же, сэр, позвольте мне наполнить вашу чашку, и, пока я стою на одной ноге, как говаривал святой Августин[25], поведайте, кто лишил жизни моего дядю, достопочтенного Дункана Мура.

Слуга-негр вернулся с большим серебряным кофейником и подносом, уставленным чашками с изображением странных коленопреклоненных пурпурных коров.

Эбнер протянул свою чашку и сказал голосом таким глубоким и ровным, будто он был самым уравновешенным созданием на свете:

– Сэр, чтобы ответить на ваш вопрос, я должен быть полностью уверен, что не ошибаюсь.

Подождав, пока наполнят его чашку, он поставил ее на стол и медленно продолжал:

– А я пока не до конца в этом уверен. – Эбнер неторопливо положил в чашку кусочек сахара. – Всё знает только тот, кто управляет событиями, сэр; мы же способны лишь строить догадки. Мы не можем увидеть обнаженную истину, какую видит всевышний, и поневоле ищем ее наощупь, следуя от одного указания к другому, пока не найдем…

– Но здравый смысл, Эбнер, – перебил адвокат, ерзая на стуле, – у нас же есть здравый смысл, и у бога тоже нет ничего лучшего!

– Сэр, я не могу себе представить, чтобы бог зависел от такой грубой вещи, как здравый смысл. Если поразмыслить, сразу станет ясно, что здравый смысл – это качество, присущее исключительно человеческому рассудку. А бог никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы в нем нуждаться. Здравый смысл – метод, с помощью которого не знающие истины шаг за шагом продвигаются к ней и, в конце концов, ее обнаруживают.

Эбнер посмотрел через стол на далекие горы и продолжил:

– Итак, сэр, один только бог, не собрав улик и не потрудившись определить, куда указывают эти улики, знает, кто в Вирджинии приложил руку к делу в Иствуд-корте. Но мы с Рэндольфом похожи на детей, собирающих головоломку. Сперва мы должны собрать все кусочки, а потом сесть и аккуратно их сложить.

Он посмотрел в свою чашку со спокойным и задумчивым лицом.

– Ах, сэр, если бы каждый мог быть уверен, что знает все, что нужно, больше не существовало бы такой штуки, как человеческая тайна. Каждое событие связано с другими событиями: с предшествующим ему и с последующим. Если сложить их все воедино, истина не ускользнет от нас. Но, увы, сэр, человеческий разум слаб и легко вводит в заблуждение сам себя, а взаимосвязи и последствия событий обширны и запутанны.

– Значит, сэр, вы не верите, что преступник может создать серию ложных улик, которые во всех отношениях будут напоминать истинные? – спросил Эсдейл Мур.

– Ни одному человеку такое не под силу, – ответил мой дядя Эбнер. – Ибо для этого нужно знать все, что происходило до события, которое он пытается сфальсифицировать, и все, что произошло после. А подобное всеведение доступно только разуму бога. Человеческий ум не в состоянии создать ложную последовательность событий, разве что в очень ограниченной протяженности.

– В таком случае, джентльмены, вы найдете оправдание тому, что я бросил разбираться в этом загадочном деле! – воскликнул адвокат.

– Да, – сказал Эбнер, – мы сможем найти для вас оправдание, веское и обоснованное, и это оправдание – ваша некомпетентность.

Мистер Эсдейл Мур рассмеялся громко и сердечно.

– С вашей репутацией, Эбнер, и репутацией сквайра Рэндольфа из Вирджинии я бы отказался соперничать с вами в разгадывании загадок.

– Увы, – покачал головой Эбнер, – мы ничем не лучше других людей. Определенный опыт, некоторое знание привычек преступников и наблюдательность – вот единственные наши преимущества. Если бы среди нас родился человек, скажем, с удвоенным объемом черепа, ни один преступник никогда бы от него не сбежал.

– Такой человек посмеялся бы над нашей неумелостью, Эбнер, – сказал судья.

– Без сомнения, и смеялся бы без умолку, но больше всего его рассмешил бы неумелый преступник. Для такого человека самое хитроумное преступление было бы провалом, сфабрикованные события – бросающейся в глаза заплаткой, и он увидел бы личность преступника в тысяче улик.

Эбнер немного поколебался, затем добавил:

– К счастью для человеческого общества, противоречивость сфабрикованных улик обычно настолько очевидна, что увидеть ее способен каждый из нас.

– Как в случае с лордом Уильямом Расселлом, – подхватил судья, – когда убивший своего хозяина камердинер, пытаясь замаскировать все под самоубийство, по неосторожности унес нож, которым его жертва якобы перерезала себе горло.

– Совершенно верно, – кивнул мой дядя Эбнер. – Думаю, в каждом случае есть такие же противоречия, надо только присмотреться повнимательнее, чтобы их обнаружить.

Он повернулся к мистеру Эсдейлу Муру.

– Проявив немного наблюдательности, сэр, чтобы найти улики, и немного здравого смысла, чтобы истолковать их, мы с Рэндольфом сумели продвинуться вперед.

– И какие вопиющие противоречия вы обнаружили в деле Иствуд-корта? – спросил адвокат.

Эбнер посмотрел на Рэндольфа, как бы испрашивая разрешения ответить. Судья кивнул.

– Дело в том, сэр, – сказал мой дядя Эбнер, – что в комнате нашли взломанным незапертый секретер.

– Но кто, кроме меня, знал, что секретер не заперт? – возразил адвокат. – По традиции его запирали на ключ, хотя в нем не было ничего, кроме игральных карт моего дяди. Как я уже рассказывал Рэндольфу, в день дядиной смерти, открыв в секретер, я убрал в него ключ, а после не смог быстро его отыскать, поэтому просто прихлопнул крышку. Но об этом знал я один. Все остальные подумали бы, что секретер заперт, как обычно.

– Не все, – покачал головой Эбнер. – Задумайтесь на минутку: чтобы поверить, что секретер в ту ночь был заперт, требовалось знать, что его запирали и в предыдущие ночи. Чтобы поверить, что при закрытой крышке он точно заперт, нужно было знать, что раньше секретер всегда запирали после того, как закрывали крышку. Далее… Кто-то, должно быть, так хорошо был знаком с этим обычаем и так не сомневался в его нерушимости, что понимал: не стоит пытаться открыть секретер, просто подняв крышку, поэтому сразу его взломал. Итак, сэр, не исключает ли это версию о том, что Дункана Мура убил обычный грабитель, который проник в дом с целью ограбления? Преступник не мог знать обычаев в доме. Возможно, он полагал, что секретер заперт, или воображал, что так оно и есть, но он не мог быть твердо в этом уверен. Он не мог быть настолько уверен, что не сможет поднять крышку, чтобы не попытаться это сделать. Даже от самого отъявленного преступника следует ожидать толики здравого смысла.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул адвокат, ударив кулаком по столу. – Я чувствовал, что дядю убил не обычный вор! Я так и думал, что власти не докопались до сути дела, именно поэтому я наседал на Рэндольфа, именно поэтому убедил его привезти вас в Иствуд-корт.

– Сэр, я признателен вам за комплимент, – ответил Эбнер. – Ваше предчувствие было оправданным, и ваша настойчивость, думаю, будет вознаграждена. Тем не менее, сэр, простите меня за отступление, но ваше замечание меня глубоко заинтересовало. Интересно, откуда взялось то чувство, которое заставило вас отвергнуть очевидное объяснение и потребовать дальнейшего и более тщательного расследования?

– Ну, Эбнер, я не могу ответить на ваш вопрос, – признался Эсдейл Мур. – Просто у меня появилось нечто вроде наития или проснулась интуиция… Не знаю, как еще объяснить.

– У меня была возможность, – сказал дядя Эбнер, – изучить теорию наитий, и я понял, что мы должны склониться к одному из двух: либо наития приходят к человеку извне, о чем у нас нет надежных свидетельств, либо они основаны на каких-то знаниях, корреляция которых в мозгу на данный момент неясна. Иными словами, наития могут быть своего рода тенью, отбрасываемой несформировавшимся выводом. Неосознанный или подсознательный мыслительный процесс, вот что воздействует на человека, порождая наитие. Мы склонны считать, что наития спускаются к нам со звезд, хотя на самом деле они просто указывают на рациональный вывод, к которому мы пришли бы, если бы приложили серьезные сознательные усилия к разрешению стоящей перед нами загадки.

Эбнер отпил чай и осторожно поставил чашку обратно на стол.

– Возможно, сэр, если бы вы продолжили мыслительные процессы, которые привели к вашему наитию, вы нашли бы решение загадки. Интересно, почему ваши выводы остались подсознательными?

– Это вопрос науки, изучающей наше сознание, – ответил юрист.

– Разве не все науки относятся к нашему сознанию? – спросил дядя Эбнер. – Разве люди не приносят ученому факты в мешке, чтобы тот мог сложить их воедино? Давайте на минутку задумаемся, сэр: не являются ли примитивные эмоции, такие, например, как страх, на начальных стадиях всегда подсознательными, или, как мы говорим, инстинктивными? Разве тысячи раз на дню наше тело не отшатывается от опасности, о которой мы не подозреваем? Мы не идем навстречу этим опасностям и минуем их, даже не зная об их существовании. А что, если разум так же инстинктивно ощущает опасность в конце определенных мыслительных процессов, поэтому обрывает их на полпути?

Адвокат посмотрел на собеседника с удивлением.

– Эбнер, вы забываете, что я принимал живое участие в этом деле. Именно я тормошил Рэндольфа. Какой же инстинктивный страх мог меня сдерживать?

– Ну, сэр, тот же страх, который инстинктивно сдерживал меня и Рэндольфа.

Мистер Эсдейл Мур посмотрел на собеседника в упор.

– И чего же вы боялись?

– Мы боялись того, к чему приведут наши умозаключения.

Придвинув стул чуть ближе к столу, Эбнер понизил голос:

– Итак, сэр, если мы исключим несостоятельную гипотезу о том, что преступление было совершено неизвестным вором, забравшимся в дом ради ограбления, какое же объяснение остается? Давайте посмотрим: секретер мог быть взломан только тем, кто знал, что по обычаю секретер должен быть заперт. Кто был уверен в существовании такого обычая? Очевидно, сэр, только тот, кто жил в доме престарелого Дункана Мура.

На лице адвоката отразился неподдельный интерес. Он наклонился, оперся правым локтем о стол, подпер подбородок большим и указательным пальцами, а другой рукой достал из кармана пачку сигарет и начал ее распечатывать.

– Был ли то слуга из Иствуд-корта? – продолжал Эбнер.

Тут его перебил Рэндольф:

– В ночь, когда произошла трагедия, все негры, жившие в доме, присутствовали на балу для прислуги, устроенном в соседнем поместье. Они отправились туда все вместе и все вместе вернулись. Престарелый Дункан Мур был жив, когда они уходили, и мертв, когда они вернулись домой.

– Но, Рэндольф, – сказал Эбнер, – независимо от этого убедительного, но случайного события… А мне кажется, что в таких важных делах мы вряд ли имеем право строить выводы, основываясь на случайности… Независимо от него – разве наши выводы не указывают на то, что в Иствуд-корте действовал умный злоумышленник, а не слуга? Люди в здравом уме не совершают насильственных преступлений без мотива. Ни один слуга не извлек бы из смерти престарелого Дункана Мура никакой выгоды, если не считать возможности ограбить его секретер. Но тот, кто знал об этом секретере столько, чтобы не сомневаться, что он заперт, должен был также знать, что там нет ничего ценного.

Эбнер замялся и передвинул за ручку свою чашку.

– Таким образом, сэр, – сказал он, – в подозреваемых остаются два человека.

Адвокат, потеребив в пальцах пачку сигарет, открыл ее и предложил Эбнеру и Рэндольфу. Потом закурил и через стол посмотрел на собеседника.

– Вы имеете в виду Норткота Мура и меня, – сказал он твердым, ровным голосом. – Итак, сэр, кто же из нас?

Дядя Эбнер остался невозмутим.

– Сэр, тот, кто сфабриковал улики так, чтобы они указывали на работу взломщика, действовал скрупулезно. Он открыл окно в северном крыле, откуда длинный, извилистый коридор ведет в комнату в южном крыле, где убили престарелого Дункана Мура. Как вы указали Рэндольфу при первом осмотре Иствуд-корта, кто-то прошел по этому коридору, потому что на стенах на поворотах и углах остались отпечатки пальцев. Отпечатки были заметны в пыли на стенах коридора с восточной стороны; на западной же стороне, ближе всего к комнате Дункана Мура, они сделаны кровью. Отметины на стене указывают на то, что убийца действительно прошел по коридору и по нему же вернулся. Но проник он в дом не через окно, потому что створки окна были зацементированы пылью и ее стерли только изнутри. Больше того, человеку, открывшему окно, пришлось потрудиться, и все следы его усилий отчетливо видны на внутренней стороне рамы. Коридор – самый привычный и фактически единственный путь, ведущий из северного крыла Иствуд-корта в южное. Дункан Мур один занимал все южное крыло. И в ту ночь, сэр, только вы и Норткот Мур оставались в северном крыле. Вам обоим коридор был одинаково хорошо знаком, поскольку вы жили в доме и постоянно по нему ходили.

Эбнер многозначительно посмотрел на мистера Эсдейла Мура.

– Мне продолжать, сэр?

– Прошу вас, продолжайте, – ответил адвокат.

Эбнер снова заговорил глубоким ровным голосом:

– Теперь, сэр, вы поймете, почему мы с Рэндольфом испытывали инстинктивный страх перед результатами своих умозаключений, и, возможно, поймете также, почему ваши подсознательные выводы не пошли дальше ощущения.

– Но законы Вирджинии, – вставил судья, – не делают различия между людьми. Если сам губернатор совершит убийство, должность не спасет его от виселицы.

– Не спасет, – согласился адвокат. – Продолжайте, Эбнер.

Тот слегка шевельнулся на стуле.

– Если бы престарелый Дункан Мур скончался, Норткот Мур получил бы поместье и земли. Чтобы Эсдейл Мур получил поместье, необходимо было устранить как престарелого Дункана Мура, так и его наследника, Норткота. Был устранен только престарелый Дункан Мур. Кто же в таком случае планировал извлечь выгоду из преступного деяния? Эсдейл Мур или Норткот Мур? Еще один важный момент: мистер Эсдейл Мур знал, что секретер в ту ночь не был заперт, а Норткот Мур не знал. Кто же тогда с большей степенью вероятности вскрыл бы крышку секретера в качестве доказательства предполагаемого ограбления? И, наконец, сэр, кто стал бы пробираться ощупью по этому коридору, дотрагиваясь до углов, зрячий или слепой?

Эбнер замолчал и откинулся на спинку стула.

Адвокат подался вперед и положил обе руки на стол.

– Джентльмены, – сказал он, обращаясь одновременно к Рэндольфу и Эбнеру, – вы меня удивляете! Вы обвиняете самого выдающегося человека в Вирджинии.

– Перед законом, – заявил судья, – все люди равны.

Адвокат повернулся к Эбнеру, как к более уважаемому собеседнику.

– Пока вы строили логическую цепочку, я просил вас продолжать, потому что сам вовлечен в это дело. Я был обязан выслушать вас до конца, хотя вы шокировали меня на каждом шагу. Но теперь я прошу вас поразмыслить. Норткот Мур принадлежит к древнему и благородному роду. Он стар и слеп. Несомненно, что-то можно сделать, чтобы его спасти.

– Ничего сделать нельзя, – твердо ответил судья.

Лицо Эбнера было неподвижно, как маска.

– Можно, – сказал он.

Двое других людей за столом вздрогнули от удивления.

– «Можно»? – воскликнул мировой судья. – Это же Вирджиния!

Но больше всех изумился адвокат. Он не двинулся с места, не шелохнулся, но на его лице, как по волшебству, отразилось ошарашенное недоумение.

В таверне уже никого не было – все вернулись в здание суда, остались только эти трое за одним столом. В комнате стояла тишина, которую нарушали только голоса в деревне и отдаленное жужжание насекомых. Мистер Эсдейл Мур сидел лицом к северу, мой дядя – напротив него, а Рэндольф – лицом на восток, в сторону здания суда. Когда Эбнер потянулся через стол за сигаретой, адвокат машинально взял коробку той рукой, что была ближе к мировому судье, и двумя пальцами открыл крышку. Эбнер выбрал сигарету, но не стал ее зажигать.

– Специалисты по юриспруденции, – начал он, – предостерегают нас от очевидных выводов, когда мы имеем дело с умным преступником. И вот по какой причине: преступник низшего разряда стремится только скрыть свою личность, преступник разрядом выше напрямую пытается перевести стрелки на кого-то другого, но преступник высшего разряда прибегает к тонким ухищрениям с двойным намерением. Примитивный преступник не переводит подозрения на кого-то другого вместо себя. Преступник чуть поумнее ставит перед своей дверью соломенное чучело в надежде на то, что одураченные представители власти схватят это чучело вместо него. Но преступник высшего разряда ставит чучело перед дверью другого человека, ожидая, что власти штата опрокинут чучело и заберут человека, перед дверью которого оно стоит. Итак, сэр, если посмотреть на дело с такой стороны, не кажется ли вам, что нашим очевидным выводам не хватает убедительности? Если бы Норткота Мура повесили за убийство, Эсдейл Мур получил бы поместье и земельные владения. Следовательно, он мог желать, чтобы Норткота Мура повесили, точно так же, как Норткот Мур мог желать смерти Дункана Мура. А если кто-то намеренно вместо себя поставил чучело, есть ли непоследовательность в том, чтобы вскрыть явно незапертый секретер? Торчащая из чучела солома, сэр, стала бы лишь чуть более заметной! И третий вывод…

Эбнер сощурил серые глаза и медленно договорил:

– Если один из подозреваемых слеп от рождения, а другой привык день за днем ходить по проходу, кто из них шел бы ночью, в темноте, нашаривая углы коридора – зрячий человек или слепой?

Изумленный судья стукнул кулаком по столу.

– Клянусь богами, – воскликнул он, – только не слепой! Ибо для слепого в коридоре всегда темно!

Адвокат не сдвинулся с места, но на его лице отразилось отчаянное недоумение, на лбу выступил пот. Судья резко повернулся к нему, но Эбнер протянул руку и сказал:

– Минутку, Рэндольф. Человеческое тело – любопытная штука. У него две стороны, как будто два похожих механизма соединены центральным стволом – правая сторона, та, что обращена к югу, когда человек стоит лицом к восходящему солнцу, и левая сторона, та, что обращена к северу. Эти стороны неравнозначны. Одна из них отвечает за контроль, и когда перед человеком стоит трудная задача, он подступает к цели именно с этой, более эффективной, контролирующей стороны. Таким образом, человек, решившийся на убийство и отчаянно стремящийся не издать ни звука, не сделать ни одного неверного шага, ни на градус не отклониться от цели, инстинктивно держался бы той стены, которую смог бы нащупать своей контролирующей рукой. Коридор тянется с севера на юг. Все кровавые отпечатки пальцев находятся на западной стороне стены, пыльные отпечатки – на восточной; следовательно, убийца следовал по восточной стороне стены, когда отправлялся на свое смертоносное дело, и по западной стороне, когда возвращался от окровавленного трупа. То есть, – голос моего дяди Эбнера стал громче, – убийца всегда держался левой стороны стены. А почему?

Эбнер вскочил, показывая пальцем на потеющего, загнанного в угол человека.

– Да потому что его управляющая сторона находилась слева – потому что он был левшой! А вы, сэр… Я наблюдал за вами…

До сих пор Эсдейл Мур сдерживался, но теперь его прорвало.

– Это ложь! – закричал он и бросился на Эбнера через стол, сжав в кулак левую руку.