Я никогда не видел такого снегопада, какой шел в ночь на семнадцатое февраля. День был теплым, воздух – мягким и неподвижным. Казалось, небосвод вот-вот опустится и накроет землю, как будто небо долго гналось за землей и теперь загнало ее в угол. Весь день оно неподвижно парило над своей добычей, а земля была встревожена, как испуганный зверь. Животные вели себя беспокойно, а люди, разговаривая друг с другом, поглядывали вверх.

В тот день мы были в окружном суде. Заседало большое жюри, и Эбнера вызвали для дачи показаний. Большое жюри расследовало убийство старого Кристиана Лэнса. Однажды утром его нашли в его доме привязанным к стулу; Лэнс сидел, наклонившись вперед, на лице его застыл ужас. Старик жил один, и соседи обнаружили его только в полдень. Трагедия собрала большое жюри присяжных и вызвала много разговоров в холмах, поскольку тайна осталась неразгаданной.

Эту тайну, которую Кристиан унес с собой в могилу, никто не смог разгадать при его жизни: что он делал со своими деньгами? Лэнс разводил скот и получал солидную прибыль. Он почти ничего не тратил, никому ничего не одалживал и не вкладывал деньги под проценты. Люди знали, что плату за скот он принимал только золотом, да он и не делал из этого секрета. Напрашивался естественный вывод: он закопал монеты где-то в своем саду… Но после того, как он в очередной раз продавал партию скота, праздные люди целыми ночами наблюдали за его домом и ни разу не видели, чтобы он выходил с лопатой. И молодые люди – не преступники, а просто любопытные – не раз забирались в отсутствие хозяина в дом и все там обыскивали. Не было ни одного уголка, в который бы они не заглянули, не было ни одной половицы, которую они бы не приподняли, не было ни одного камня у очага, который они бы не простукали в поисках тайника.

Однажды, когда люди обсуждали эту тайну, кто-то, начитавшийся рассказов, предположил, что ручки железной подставки для дров – золотые. Вскоре, вернувшись вечером с мельницы, старик обнаружил, что одна из ручек отломана. Но поскольку вор так и не вернулся за второй ручкой, стало ясно, что фантастическая идея не пролила свет на тайну сокровища Кристиана.

После одного из таких озорных обысков старик, уходя, приколол к каминной полке дельфийское послание, нацарапанное карандашом на листке ежедневника: «Почему бы вам не заглянуть в корову?»

Теперь досужим болтунам пришлось ломать голову над странной запиской. Что бы это значило – «заглянуть в корову»? Насмешка? Старик имел в виду, что раз уж люди заглянули в каждый уголок его дома, почему бы им не заглянуть в пасть коровы? Или он имел в виду, что его деньги вложены в скот, только там их и стоит искать? Или в загадочном изречении в стиле древнего оракула зашифрован секрет накопленного им золота?

В любом случае старый Кристиан не боялся уходить и оставлять дверь открытой, уверенный, что его секрет в безопасности. И его уверенность оправдалась: озорники прекратили свои обыски, а тайна стала чем-то вроде легенды.

Поскольку любопытные не сводили глаз со старика и здесь была замешана тайна, неудивительно, что его трагическая смерть всколыхнула округу.

Я уже говорил, что покойный сидел, окоченев, в кресле, с искаженным от ужаса лицом. И этот ужас нельзя описать одним-единственным словом. Глаза, мускулы челюсти, сама плоть на костях, казалось, напряглись с какой-то фатальной решимостью, как будто неукротимый дух Лэнса одной лишь силой воли заставил тело слушаться даже тогда, когда смерть вступала в свои права. Тут надо отметить одну любопытную вещь. Покойник наклонился не в сторону дальних комнат, где, возможно, были спрятаны его сокровища, а к двери, как будто собирался последовать за кем-то, вышедшим из дома.

Соседи оторвали его от стула, выпрямили конечности и похоронили. Но черты лица, застывшие в отчаянной решимости, разгладиться не могли. Ни безмятежность смерти, ни пальцы тех, кто готовил человека к погребению, не смогли расслабить мышцы или опустить веки. Старик лежал в гробу с отвратительной решимостью на лице и с ней ушел в землю.

Когда нашли труп, Рэндольф послал за моим дядей Эбнером, и они вдвоем осмотрели дом. Следов вторжения не было. На крюке висел котелок, рядом с очагом лежали глиняные формы для пудингов, со стропил свисали связанные шкурками початки кукурузы, пучки стручков фасоли и пряных трав, у камина – гирлянды из сушеных яблок, на каминной полке лежали пудинги с почечным говяжьим жиром. Кровать, как и вся мебель в доме, осталась в полном порядке.

Осмотр так и не сказал дяде Эбнеру и Рэндольфу, кто же убил старого Кристиана. Мой дядя по натуре был неразговорчив, но уж это-то он людям заявил, а мировой судья рассказал все, что знал, каждому встречному-поперечному. Правда, он не сказал ничего такого, о чем и без того не было известно всей округе, но все равно Эбнер раздраженно заметил, что Рэндольф язык на привязи не держит. Думаю, именно это замечание навело людей на мысль, что мой дядя знает нечто такое, о чем не поведал судье.

В любом случае, прошло много времени, прежде чем дядя Эбнер предстал в тот февральский день перед большим жюри присяжных. Жюри заседало за закрытыми дверями; в него входили суровые молчаливые люди, и ни звука не просачивалось наружу через замочную скважину. Но после того, как были заслушаны показания свидетелей, сложилось впечатление, что большое жюри так и не пришло к выводу, кто убил старого Кристиана. Это вскоре подтвердилось, когда присяжные предстали перед судьей без обвинительного заключения. Судья поинтересовался, известно ли им что-нибудь, что могло бы оправдать дальнейшие действия прокурора в интересах штата, но старшина присяжных покачал головой.

Уже опускалась ночь, когда мы выехали из столицы округа. Дядя Эбнер со своим обычным суровым выражением лица сидел в седле, как бронзовая статуя; я ехал рядом с ним.

Хотел бы я, чтобы вы могли увидеть моего дядю Эбнера. Он был одним из тех строгих, глубоко религиозных людей, которые могли бы стать преемниками Кромвеля. Его лицо с седеющей бородой словно выковал кузнец; дядя отличался крепким, железным телосложением. Его богом был бог фесвитянина[24], который исчислял своих последователей по числу тех, кто обнажал меч. Наша земля нуждалась в таких людях, как Эбнер. Аллеганские горы находились в ведении правительства Вирджинии, и в этой огромной, плодородной скотоводческой стране, отгороженной от всего света стеной далеких гор, требовалось поддерживать мир. Именно такие железные люди и поддерживали его. Их отцы получили эту землю в дар от короля Англии и защищали ее от дикарей, а после и от самого короля… И их сыновья были точно такими же.

Лошади нервничали, мотали головами, звенели удилами и шли бок о бок, как люди, опасающиеся, что их вот-вот настигнет беда. Царила та же мертвящая тишина, какая царила днем, но теперь начал падать снег. Никогда раньше я не видел такого снега: он не сыпал крупинками или крошечными хлопьями, нет – время от времени с грязного неба цвета замазки срывались снежинки величиной с ноготь большого пальца и падали на землю, как живые существа. Такая снежинка вцеплялась в предмет, на который падала, будто облюбовала его еще с небес, чтобы уничтожить. На помощь первой снежинке приходило другое мягкое белое создание и устраивалось рядом, и третье, и еще, и еще – пока голый стебель амброзии или коричневый лист бука не ломались под тяжестью этих небесных хищников.

Удивительно, как быстро снег укрыл мир, и как быстро и бесшумно он падал. Деревья и заборы сделались гротескными, деформированными, пейзаж – изменившимся и размытым. Надвигалась ночь, а рой летящих снежинок все густел, пока, казалось, они не начали теснить друг друга в застоявшемся воздухе.

Дядя Эбнер придержал своего гнедого и посмотрел в небо, но ничего не сказал, и мы продолжили путь. Но теперь вся дорога была завалена мокрым снегом. Под его тяжестью огромные ветви отламывались от стволов; лошади начали спотыкаться, и дядя наконец остановился на каком-то лесном перекрестке. Не знаю, где именно – снег скрыл все знакомые мне ориентиры. Уже около часа мы ехали по местности такой же незнакомой, как татарские степи.

Дядя Эбнер свернул с дороги в лес. Моя лошадь последовала за его гнедым, и вскоре мы выехали на открытое место и остановились под навесом какого-то строения. Это был большой амбар из тесаных бревен, пустой и заброшенный с виду, его открытая дверь висела на сломанных петлях. Мы спешились, ввели лошадей внутрь, расседлали и наполнили кормушки старым сеном с чердака. Я понятия не имел, где мы находимся. Мы не могли двигаться дальше, и я подумал, что нам придется здесь заночевать. Но это не входило в планы дяди Эбнера.

– Давай попробуем найти дом, Мартин, – сказал он, – и разведем очаг.

Мы вышли из сарая, ставшего конюшней. Дядя прокладывал тропу в глубоком снегу, я шел за ним след в след. Должно быть, он хорошо здесь ориентировался, потому что я ничего не видел сквозь снегопад. Мне показалось, что мы пробирались так целый час, но на самом деле прошло самое большее несколько минут, прежде чем мы поднялись по широким ступеням и оказались между высокими столбами портика.

Теперь я понял, где мы. В дальней части истощенных полей, на опушке леса, где река текла между отвесными берегами высотой в дюжину саженей, стояла старая заброшенная усадьба. Поля вокруг нее заросли сорняками, дом готов был рухнуть, но когда мы ступили под крышу портика, сквозь полукруглое стекло над дверью пробивался слабый свет. Этот свет встревожил дядю Эбнера. Он остановился как вкопанный под прикрытием колонн, явно пребывая в замешательстве.

– Кто бы это мог быть? – спросил он не меня, а себя самого.

Некоторое время дядя стоял, наблюдая за пятном света и прислушиваясь. Но из дома не доносилось ни звука, он явно был заброшен, даже окна заколочены досками. Наконец дядя Эбнер подошел к старой двери и постучал. В ответ прогрохотал выстрел, и из панели на головой дяди вылетели белые щепки. Он отскочил, ружье громыхнуло снова, и снова полетели щепки. Я увидел то, чего раньше не замечал: дверь и доски на окнах были изрешечены пулевыми отверстиями. Дядя Эбнер выкрикнул свое имя и призвал человека в доме прекратить стрельбу и открыть дверь.

Некоторое время стояла тишина, затем дверь приоткрылась, и на пороге появился мужчина со свечой в руке. Это был маленький смуглый старичок с клочковатой бородкой, рыжими с проседью волосами и проницательными глазами, похожими на осколки стекла; его плащ с широким меховым воротником скрепляли у горла большие медные застежки в виде волчьих голов.

Я узнал его. Это был старый сельский врач Сторм, который приехал в наши горы бог весть откуда и жил неподалеку от нас.

В раннем детстве я его боялся. Я боялся хлопанья его плаща на ветреном гребне, потому что он путешествовал пешком по всей округе, а верхом ездил только тогда, когда требовалось покрыть большое расстояние. Никто не знал, почему он сюда перебрался, и негры рассказывали о нем всякие небылицы. Их фантазии порой приобретали забавные формы: дескать, Сторм – противник дьявола и сражается с ним за жизни как людей, так и животных. Этот доктор и вправду мог лечить лошадь, щелкая зубами и бормоча странные проклятия, так же долго и терпеливо, как и человека. И, конечно, если бы кто-нибудь в такое время наблюдал за ним, то сразу поверил бы, что Сторм пытается отвоевать у кого-то добычу.

Я как сейчас вижу его, стоящего в дверях с высоко поднятой свечой, вглядывающегося в темноту.

Узнав Эбнера, он вскричал:

– Входите, клянусь всевышним, добро пожаловать!

– Сторм! – сказал дядя Эбнер. – Так вот кто обосновался в доме!

– А почему бы и не обосноваться? – ответил старик. – Я хожу пешком, и меня застиг снегопад. Ты-то вон даже верхом не смог от него ускакать.

Он рассмеялся, показав кривые желтые зубы, повернулся, и мы последовали за ним в дом.

Мы оказались в холле – обычном холле большого старого южного особняка: закрытые широкие двери красного дерева с белыми косяками, белая лестница, ведущая на просторную лестничную площадку, огромный камин с медными решетками. В камине горел огонь, на столе оплывала еще одна свеча. Тут было тепло, но пахло плесенью. Дом давно уже обчистили и выпотрошили, здесь все затянула паутина и припорошила пыль. На столе стоял небольшой саквояж из черной кожи с маленькими ремнями и пряжками, вроде тех, что обычно брал с собой в дорогу отец, а рядом с саквояжем – синий железный кувшин и грязный стакан.

Сторм поставил свечу и ироничным жестом указал на кувшин и камин.

– Предлагаю гостеприимство чаши и очага, Эбнер.

– Мы удовольствуемся камином, Сторм, если не возражаешь, – ответил мой дядя.

Мы подошли к камину, сняли наши теплые пальто, стряхнули с них мокрый снег и уселись на старую скамью красного дерева.

– Каждый поступает по велению своего сердца и по своему обычаю, – заметил Сторм.

Он взял кувшин, вылил содержимое в стакан, и комнату наполнил резкий острый аромат яблочного ликера. Подняв стакан, Сторм стал наблюдать, как играет в бело-голубом напитке свет каминного огня.

– Ты наполняешь разум призраками, – сказал он, вертя стакан так, словно в нем было какое-то странное снадобье. – Мы поглощаем тебя и видим то, чего нет, и мертвецов, вставших из могил.

Поиграв стаканом, он поставил его на стол и сел.

– Эбнер, я знаю тело человека до мельчайших деталей, но разум человеческий – это страна тайн. Мы не смеем доверять разуму. – Доктор сделал паузу, барабаня по столу мозолистыми пальцами. – От чего-то другого мы можем себя обезопасить, но кто может обезопасить себя от себя самого? Человек может не бояться вашего еврейского бога, Эбнер, или вашего ассирийского дьявола, однако его собственный разум может обернуться против него и наполнить его душу ужасом. Человек может тайно убить своего врага и спрятать его труп, а потом вернуться в свой дом живым и невредимым – и обнаружить там мертвеца, сидящего в кресле, залитого кровью. И при всем своем философском подходе к жизни человек не сможет отогнать этот призрак. Он скажет, что его просто не существует. Но что толку от слов, когда призрак – вот он!

Сторм поднялся на ноги и наклонился над столом, выставив перед собой скрюченные пальцы.

Мне стало страшно, я придвинулся ближе к дяде, завороженно глядя на странного старика, который склонился над столом, вглядываясь в тени. Его жесткие выцветшие рыжие волосы, казалось, стояли дыбом, как будто пред ним предстало нечто ужасное в мрачных одеяниях.

Дядя Эбнер повернул к доктору суровое лицо. Прошло некоторое время, прежде чем дядя заговорил:

– Сторм, чего вы боитесь?

– Боюсь? – воскликнул старик. Его голос перешел в резкое стаккато, он махнул рукой в сторону. – Вы боитесь вашего бога, Эбнер, а я боюсь самого себя!

Но в голосе моего дяди и в его вопросе было нечто такое, что изменило Сторма как по волшебству. Он сел, взял в руки стакан с выпивкой и пристально уставился на Эбнера. Некоторое время Сторм молчал и как будто тщательно обдумывал какую-то проблему.

Во всех событиях той ночи было много загадок, которые предстояло разгадать. Мы обнаружили старика случайно, и он встретил нас самым странным образом. Его объяснение, что он пришел сюда раньше нас из-за снегопада, не могло быть правдой, потому что в доме было тепло, а ведь его не могли протапливать. В чем заключался секрет этого человека? Почему он сидел здесь и кто его осаждал? Он, должно быть, кого-то боялся и обрадовался, увидев нас. Он был рад, что к нему сквозь снегопад явились мы, а не тот, другой, кого он боялся. И все же мы потревожили его, и теперь он не знал, что делать. Я увидел, как взгляд его скользнул по нам, потом по залу и обратился к черному саквояжу.

Пока доктор размышлял над своими планами, дядя Эбнер заговорил:

– Сторм, что все это значит?

Старик быстро огляделся – как мне показалось, с опаской – и заговорил так тихо, что мы едва его расслышали:

– Позвольте сформулировать это так, Эбнер: человек приходит сюда, как приходите вы; его встречают так, как встречают вас… И что же из всего этого следует? У посетителя возникает подозрение. В этом кроется опасность для хозяина, и он оказывается перед выбором. Он должен все объяснить или пристрелить гостя… Что ж, он выбирает сначала объяснить, а если объяснение не поможет, всегда есть второй выход. «Вы оказали мне услугу, придя сюда, – говорит хозяин, – и я рад вас видеть». А вы спрашиваете: «Чего вы боитесь?» Он отвечает: «Грабителей». Вы спрашиваете: «Что вам терять в этом доме?» И тогда он рассказывает вот что…

Доктор помедлил, потом начал свой рассказ:

– Этим домом владел Майкл Дейл. Он был богат. Когда он умирал, он сидел здесь, у очага, постукивая тростью по кирпичам и глядя на своего никчемного сына. Вы помните его сына, Эбнер: он был похож на Юпитера Элидского, пока в него не вселился дьявол. «Веллингтон, – сказал сыну Майкл Дейл, – я оставляю тебе сокровище». Он говорил о своем поместье, и все решили, что он имеет в виду земли, поэтому не обратили внимания на его слова. Но позже люди о них вспомнили и начали задумываться. Один из них вспомнил, где сидел Майкл Дейл, и как он постукивал тростью. Что ж, когда человек терпит неудачу, он готов ухватиться за любую соломинку. Почему бы не проскользнуть в дом и не посмотреть?

Старик показал на кирпичный очаг.

– Нет, сейчас золота там нет. Оно в этом саквояже.

Он встал, открыл саквояж, порылся в нем и вернулся к нам с несколькими монетами в руке.

Дядя Эбнер взял золото и внимательно рассмотрел при свете камина. Монеты были старинными, он потер их и что-то соскоблил с их граней ногтем большого пальца. Затем вернул Сторму, а тот сложил деньги в саквояж, застегнул ремни, снова сел и придвинул к себе кувшин.

– Знаете, Эбнер, – сказал доктор, – в сокровищах есть нечто зловещее. Они вселяют в человека страх. Сокровища следует охранять, и это действует на нервы. В ветре в трубе слышится чей-то голос, в каждом звуке – шаги. Сначала человек ходит с оружием в руках, а потом, не в силах больше выносить напряжение, стреляет на каждый звук.

Дядя Эбнер не шевелился, а я слушал старика так, будто тот рассказывал восточную сказку. Теперь все тайны были раскрыты – и его присутствие в доме, и его страх, и отверстия от пуль в косяке, и то, почему наше появление обрадовало и в то же время встревожило его. Я видел, что он обдумывает – должен ли он довериться нам и поведать всю правду или же лучше предоставить нам самим делать выводы. Я примерил на себя каждую деталь его истории. Во всем я поступал бы точно так же, как поступал он, и хорошо понимал его страх; а тот, кто имеет основания так бояться, в конце концов начнет стрелять по теням. Я таращился на старика, как на некое чудо.

Дядя Эбнер некоторое время молча поглаживал большой жилистой рукой свое бронзовое от загара лицо.

– Сторм, – наконец, сказал он, – загадка Майкла Дейла – не единственная разгаданная загадка.

И он рассказал о смерти Кристиана Лэнса и о его дельфийском послании, которое, несомненно, и погубило старика.

– Вы знали старого Кристиана и его причуды?

– Знал, – ответил Сторм. – И я знал человека, который унес из его дома ручку подставки для дров. Но как вы можете утверждать, что кто-то разгадал его загадку, Эбнер, и откуда вы знаете, что загадка вообще была? Я воспринял ту записку как пустую насмешку.

– И Рэндольф тоже так думал, – сказал дядя Эбнер, – но вы оба ошибались. В нацарапанном послании был секрет, и кто-то его разгадал.

– Откуда вы знаете, Эбнер? – спросил Сторм.

Мой дядя не ответил на вопрос прямо.

– Старый Кристиан любил деньги, – вместо этого сказал он. – Он скорее умер бы, чем выдал, где они спрятаны. И то, что он наклонялся в сторону двери, как будто даже после смерти хотел последовать за вышедшим из его дома человеком, означало, что тайна Кристиана была раскрыта и золото унесли этим путем.

– Вы делаете выводы, хватаясь за соломинку, Эбнер, – возразил Сторм. – И это все доказательства, какие у вас есть?

– Что ж, у меня еще есть теория.

– И какая?

– А вот какая. Когда старый Кристиан написал: «Почему бы вам не заглянуть в корову», он имел в виду нечто определенное. На полке в ряд лежали пудинги с говяжьим жиром. Моя теория заключается в том, что каждый год, получая золото от продажи скота, он вкладывал монеты в один из пудингов, вынимал его из формы и ставил на полку. В сердцевине этих пудингов с почечным жиром и хранилось сокровище старика!

– Но вы же говорили, что пудинги стояли на полке, когда старого Кристиана нашли мертвым, – сказал Сторм.

– Так и было, – подтвердил дядя Эбнер.

– Все до единого пудинги?

– Все до единого.

– Какой-нибудь из них был порезан или раскрошен?

– Ни один; все пудинги были гладкими, целехонькими.

– Тогда ваш первый вывод опровергается, Эбнер. Если Кристиан и вправду прятал выручку в пудингах, никто не выносил деньги через дверь, они остались на полке.

– Нет, их там нет, – покачал головой дядя Эбнер. – Человек, убивший старого Кристиана Лэнса, извлек золото из пудингов.

– А теперь вся ваша теория рушится! – воскликнул старик. – Как можно было придать пудингам золотистый оттенок и сделать их целехонькими?

– Я на это отвечу. На крюке висел котелок, рядом с очагом стояли глиняные формы, и все пудинги на полке были белыми… Их заново заливали в форму! Рэндольф этого не увидел, но я увидел.

Сторм поднялся на ноги.

– Значит, вы не верите, Эбнер, что золото в саквояже добыто из этого очага?

– Не верю, – низким ровным голосом ответил мой дядя. – На монетах был жир!

Я заметил, как он бросил взгляд на железную кочергу, а после – на руки Сторма.

Но старик не схватился за ружье, а беззвучно рассмеялся, скривив рот.

– Вы правы, Эбнер, – сказал он, – это золото Кристиана, а вся моя история – ложь. Но вы сделали ошибочные выводы. Лэнса убил не такой маленький человек, как я, его убил такой здоровяк, как вы!

Он замолчал и наклонился вперед, упершись руками в стол.

– Человек, который убил его, не отгадал загадку, Эбнер… Сопоставьте все улики… Лэнса привязали к стулу перед тем, как убить. Зачем? Чтобы пригрозить ему смертью, если он не скажет, где спрятано золото… Лэнс бы этого не сказал, но убийца сам нашел ответ на вопрос – случайно. Он наклонился, чтобы сунуть кочергу в огонь, разогреть ее и начать пытать Кристиана. Пудинги лежали на подвесной полке у побеленного камина; выпрямляясь, убийца задел полку плечом, и один из пудингов упал в очаг и разломился. А потом убийца прикончил Кристиана ударом раскаленной кочерги. Я знаю это, потому что волосы вокруг раны были опалены! Вы многое заметили в том доме, Эбнер, но заметили ли вы трещину в дымоходе там, где по нему ударила полка, и след от плеча на побелке? А это плечо, Эбнер, – он поднял руку над головой, – было на такой же высоте, как ваше!

Воцарилось молчание.

Двое мужчин смотрели друг на друга, и тут раздался шум, как будто кто-то топал по дому за дверями холла. Сначала я гадал, что это за звук, потом решил, что поднялся ветер и сбрасывает с деревьев комья снега. Но такое объяснение пришло в голову только мне.

И тут кое-что произошло. Одна из дверей красного дерева, ведущих в холл, распахнулась, и на пороге появился мужчина с пистолетом в руке. Никогда еще я не видел такого человека! В его лице было нечто прекрасное и благородное, но лицо это напоминало руины. Отвратительные руины. Тело, созданное для того, чтобы стать обиталищем божественного, стало обиталищем дьявольского. Я имею в виду не чистого и злобного дьявола, а низкого и животного, который погряз в грехах и пресытился ими. И еще кое-что я заметил, хотя мне трудно это описать. На лице мужчины был ужас, но не было страха! Как будто он шел навстречу чему-то, что ужасало его, но шел смело. В нем чувствовался дух того, кто видит и осознает опасность, но его нельзя обратить в паническое бегство.

– Дейл! – сказал дядя Эбнер таким тоном, будто увидел нечто экстраординарное.

А Сторм воскликнул:

– Mon dieu! Он ходит после целой ложки опиума!

Человек нас не заметил; некоторое время он прислушивался к звукам снаружи, а после направился к двери.

– Ты там, – проревел он, – опять! Будь ты проклят! Ну, на этот раз я тебя достану. Я отправлю тебя в ад!

И он колеблющимся голосом начал сыпать непристойностями и ругательствами, а после распахнул дверь и вышел. Его пистолет выпалил, и по выстрелам и пьяным крикам мы могли проследить за его путем. Он двинулся на север, как будто кто-то заманивал его туда.

Мы вскочили и стояли, прислушиваясь.

– Он бежит к реке, – сказал дядя Эбнер. – Такова воля божья.

Тут вдалеке раздался последний выстрел и громкий ревущий крик, от которого содрогнулся лес.

Той ночью у огня Сторм рассказал нам, как снегопад загнал его в этот дом, где он обнаружил пьяного Дейла, сражающегося с призраком Кристиана Лэнса. Выслушав его историю, доктор подсыпал наркотик в его стакан, а когда мы пришли, спрятал Дейла, пообещав не выдавать. Он рассказал, что стал препираться с Эбнером, видя его подозрения, но больше всего доктора раздражало то, что его препарат не сработал, как положено.

– Будь опиум чистым, такая доза усыпила бы Дейла! Завтра вечером приму десять капель и посмотрю, как он подействует.