Я уже хотел войти в сад вслед за дядей Эбнером, но у поворота живой изгороди замер при виде удивительной картины. В нескольких шагах от меня, там, где солнце затенялось виноградными шпалерами, мой дядя стоял как вкопанный на дорожке, а за него цеплялась девушка, уткнувшаяся лицом в его пальто. Не было слышно ни звука, но руки девушки дрожали, а плечи сотрясались от рыданий.

Всякий раз, когда я думаю о красивых женщинах, даже сейчас, я почему-то всегда первым делом думаю о Бетти Рэндольф. И все же я не могу мысленно представить себе Бетти, хотя отлично ее помню. Она остается в стране юношеских грез, и описать ее могут только поэты; их экстравагантные строки вторгаются в мой разум, подчиняют его, и я сдаюсь.

Я не могу сказать, что эта женщина была похожа на охапку яблоневых цветов, как говорят поэты, или что она была белая, как молоко, или что она была игривая, как котенок. Да, слова удачные и правдиво ее описывают, но они не мои. Я также не могу описать ее на языке цивилизации, к которой она не принадлежит… Цивилизации колес и шестеренок, где живут женщины совсем другого типа, без сомнения, превосходного, но, как мне кажется, менее привлекательного. Эпоха, воспитывавшая в женщинах романтические чувства и наделявшая их поэтическими фантазиями, была не такой уж никчемной, как вы думаете. Это странный мир: тех, кто верит в плуг, вознаграждает плуг, а тех, кто верит в чудеса, вознаграждают чудеса.

Возвращаясь к моему рассказу… Я остался под прикрытием живой изгороди, смотря и удивляясь. Мы приехали, чтобы поздравить эту юную женщину с предстоящим замужеством, и никак не ожидали, что она встретит нас вот так. Что могло стать причиной таких слез, такой трагедии? Непонятно. Ей предстоял брак по любви, если таковой вообще когда-либо существовал.

Жених Бетти, Эдвард Дункан, был прекрасным человеком; его земли граничили с землями Рэндольфа, и у него имелось достаточно предков, чтобы удовлетворить отца невесты. В наших горах он считался выдающимся человеком, но мне он не нравился. Вы улыбнетесь, вспомнив, что я только что писал о Бетти Рэндольф, и вспомнив, как отчаянно ревнует человеческое сердце в десять лет.

Сплетники графства обручили этих двоих еще с колыбели, и ожидания сбылись. Роман Бетти и Эдварда имел также привкус вызова, что делало его еще острее. Молодой человек купил землю и построил дом, но Рэндольф заявил, что жених должен полностью расплатиться за свои владения, прежде чем ввести в дом невесту, и Эдвард Дункан выполнил это условие.

Сперва прошло несколько лет ожидания, и Рэндольф уже начал яриться. Дункан многое покупал в долг, и, хотя долг со временем уменьшился, закладная на дом оставалась. Наконец, по счастливой случайности, ее удалось погасить, и для влюбленных распахнулись врата рая. Когда-то отец Эдварда Дункана приобрел на судебной распродаже за бесценок участок заброшенной земли на окраине Мэриленда. Теперь, по словам Дункана-младшего, ему удалось продать эту землю иностранцу и таким образом выручить достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами. Эдвард тут же написал Бетти, которая в то время была в Балтиморе, и она поспешила вернуться в Вирджинию с платьями и украшениями в багаже. Назначили день свадьбы, и мы приехали посмотреть на ее счастье… А вместо этого она стоит, цепляясь за руку моего дяди Эбнера, и плачет так, словно у нее вот-вот разорвется сердце.

Прошло некоторое время, прежде чем девушка заговорила, а до тех пор Эбнер стоял и гладил ее по голове, как маленького ребенка. Справившись наконец со слезами, она рассказала, почему плакала, и я расслышал все до последнего слова, потому что изгородь была совсем рядом, и я мог бы дотронуться до Бетти рукой. Она сняла с шеи истертую бархатную ленточку и протянула ее дяде Эбнеру. К ленточке на крошечном колечке был прикреплен тяжелый золотой крест. Мне хорошо был знаком этот крест, как и всем остальным: он принадлежал матери Бетти, и украшавшие его три больших изумруда были одними из немногих драгоценных камней в округе. Они стоили пять тысяч долларов и перешли к маме Бетти по наследству от бабушки-англичанки.

Я понял, в чем дело, еще до того, как девушка все объяснила. Изумруды исчезли. Оправы в кресте, лежавшем на ее руке, были пусты.

Рассказ Бетти длился недолго: драгоценности пропали некоторое время назад, но ее отец не знал об этом до сегодняшнего дня. Она надеялась, что он никогда и не узнает, но какой-то случай раскрыл ему глаза, и он начал следствие, чтобы найти вора. Вот тут-то и случилось самое большое горе Бетти Рэндольф. Потеря изумрудов сама по себе была ударом, но то, что ее старую чернокожую нянюшку Лизу, единственную мать, которую она помнила, арестовали и допрашивали как преступницу, было просто невыносимо. Рэндольф сидит сейчас в своем кабинете и разбирается с этим «возмутительным случаем». Может, дядя Эбнер повидается с ним, прежде чем отец разобьет ей сердце?

Мой дядя взял крест и подержал в руке. Он задал пару вопросов, но очень коротких, что показалось мне странным, поскольку ему предстояло разобраться в таком сложном случае. Как давно пропали изумруды? Бетти ответила, что они были на месте до ее поездки в Балтимор, а по возвращении оказалось, что их нет. Она не брала крест с собой в дорогу, он оставался среди вещей в ее комнате. Она не помнит, как скоро по возвращении его увидела. Тут она снова заплакала, ее изящные губки задрожали, крупные слезы потекли из карих глаз.

Дядя Эбнер пообещал отправиться в кабинет, где Рэндольф вел допрос, образумить его и увести оттуда мамушку Лизу. Он велел Бетти погулять в саду до его возвращения, и девушка ушла, слегка успокоенная.

Но вместо того чтобы сразу войти в дом, дядя несколько мгновений стоял с крестом в руке, а потом, к моему удивлению, повернулся и пошел обратно тем же путем, каким мы сюда явились. Я едва успел убраться с его пути, потому что он быстро зашагал по дорожке к воротам, а затем – к конюшне. Я последовал за ним, недоумевая, зачем он идет в конюшню, а не в дом, как обещал. Не доходя до стойл, дядя свернул в сторону и нырнул в большой сарай, где хранились плуги и разные сельскохозяйственные инструменты, мотыги и косы. Сарай был сложен из огромных бревен, обшит вагонкой и открыт с обеих сторон.

Я слегка задержался, обходя конюшню, а когда заглянул в щель между бревнами, мой дядя сидел перед большим точильным камнем, поворачивая его ногой и очень бережно придерживая на краю камня крест. Сделав паузу, он осмотрел свою работу, а затем продолжил точить. Я не мог понять, чем он занимается. Зачем он сюда пришел и зачем обтачивает крест на камне? Как бы то ни было, вскоре он остановил точильный круг, огляделся по сторонам, нашел кусок старой кожи и снова сел, чтобы потереть крест, как бы полируя сточенные места.

В конце концов, удовлетворенный своей работой, он встал, вышел из сарая и направился по тропинке в сад. Теперь я точно знал, куда он направляется, и решил срезать путь.

Кабинет Рэндольфа располагался в крыле, пристроенном к основному зданию, по образцу старинных особняков Вирджинии. Крыло было одноэтажным, с отдельным входом, и там хозяин дома мог принимать официальных посетителей и заниматься своими делами, не беспокоя домашних.

В те юные годы я очень хорошо умел изображать индейца и прятаться. Мне было десять лет, и я всеми силами старался подражать могавкам. Теперь-то у меня есть более важные дела, чем жить жизнью индейца, но кое-какие навыки я сохранил. В нынешние времена никто в возрасте пяти лет не подползает бесшумно к индюшке на лесистом пастбище, охваченный жаждой крови, с деревянным ножом в руке, и не добивается навыков Ункаса к солидному десятилетнему возрасту.

Крадучись я добрался до пышных кустов гортензии, откуда открывался прекрасный вид на комнату, в которой Рэндольф вел следствие, и заглянул в окно.

Думаю, если бы Бетти дождалась в кабинете отца этого момента, она не ушла бы в таком горе. Рэндольф восседал за столом со своим обычным напыщенным видом, щеголяя королевской осанкой, но, несмотря на свои внушительные манеры, не сумел внушить трепет мамушке Лизе.

Пожилая женщина сидела в кресле перед его столом, прямая, как палка: черное шелковое платье расправлено ровными складками, белый, без единого пятнышка, чепец аккуратно надет, на носу – очки в квадратной оправе, руки сложены на коленях. Если в жилах какого-нибудь уроженца Конго и текла королевская кровь, то именно в ее жилах, потому что достоинство ее было неподдельным. Думаю, именно такое поведение удержало Рэндольфа от каких-либо прямых обвинений. Он пробовал подойти к ней с благовидными и назидательными намеками и доводами a priori[15] и умозаключениями post hoc ergo propter hoc,[16] чтобы привлечь ее к ответственности как виновницу. Но с высоты своей безупречной жизни старая женщина этого не понимала, и он не мог заставить ее понять. Она относилась к беседе в кабинете как к встрече двух важных персон, собравшихся на совещание, двух глав дома Рэндольфов, обсуждающих вопрос, касающийся имущества и чести дома. И, несмотря на все свои усилия, судья не мог поколебать ее безмятежное равновесие.

– Ваша комната примыкает к комнате Бетти? – услышал я его голос.

– Да, масса Рэн, – ответила старая негритянка. – Я всегда спала рядом с моей дитяткой, с тех пор как ее мама передала ее мне из кровати, на которой она родилась.

– И никто, кроме вас, не заходит в ее комнату?

– Нет, сэр. Заходят только если я там и могу за ними присмотреть.

– Значит, ни один слуга в доме не смог бы вынести что-либо из комнаты Бетти без вашего ведома?

– Верно, масса Рэн.

– В таком случае, – сказал Рэндольф, сжимая круг своих предпосылок, – если только вы имеете доступ в комнату и никто не может войти туда без вашего согласия или ведома, как мог другой слуга в этом доме взять драгоценности?

– Они и не брали! – ответила старуха. – Я уже поставила перед собой всех негров и всех до единого обыскала. – Она жестко сжала губы, вспомнив об этом. – Уж я-то их знаю! Я знаю их всех – и хнычущих негров, и негров со сладкими речами, и кричащих негров, и ругающихся негров. Я знаю все их проделки, все их пакости, все их подлые ухищрения. И они знают, что я все это знаю.

Сделав паузу, она подняла длинный черный палец.

– Они дурачат мисс Бетти, и дурачат тебя, масса Рэн, но им не одурачить мамушку Лизу.

Старуха снова чопорно сложила руки на коленях, покрытых шелковым платьем, и продолжила доверительным тоном:

– Конечно, мы знаем, что негры воруют, но они крадут еду, и никто не обращает на это внимания. Ваш дедушка никогда не обращал на это внимания, и ваш отец, и мы тоже не обращаем. Нельзя быть слишком суровыми к неграм, но и слишком добренькими тоже нельзя быть. Если вы слишком строги, они делаются пришибленными, а если вы слишком мягки, они начинают чваниться. Пришибленный негр – всегда бесполезный негр, а самодовольный негр – просто отвратительно!

Раз уж начав назидательную речь, мамушка пустилась в рассуждения:

– Я не буду тыкать пальцем, но есть в этом доме кой-кто, за кем стоило бы понаблюдать, и я наблюдаю. Но они как бездумные животные, если что и умыкнут, так кусок цыпленка с кухни, или бекон из коптильни, но они не стали бы воровать ничего из добра вашей бабушки.

Старуха замолчала, задумалась, и ее лицо осветилось боевым задором.

– Хотелось бы мне посмотреть, как черномазый умыкнет то, что принадлежит моей деточке. Уж я бы с него шкуру содрала! Я бы проучила его! Нет, сэр, здесь нет ни одного негра, который осмелился бы меня разозлить.

И она в порыве энтузиазма поведала Рэндольфу несколько простых истин:

– Они не боятся вас, масса Рэн, потому что знают, что могут одурачить вас какой-нибудь нелепой выдумкой; и они не боятся мисс Бетти, потому что знают, что могут размягчить ее сердце жалобной физиономией; но я – другое дело. Я правлю ими железной рукой! Никто из них не сможет меня обмануть, потому что я знаю самые сокровенные желания негра.

Она свирепо вытянула сжатую в кулак руку.

– И я говорю им: масса Рэн отстегает тебя кнутом, но я отхлещу тебя плетью с колючками!

Именно в этот момент в кабинет вошел мой дядя Эбнер.

Мамушка Лиза немедленно приняла свой обычный светский вид, встала и слегка поклонилась.

– Масса Эбнер, как поживаете?

Дядя вежливо ответил, и Рэндольф встал, чтобы тоже поприветствовать его. Усадив моего дядю на стул, он начал объяснять суть дела, которым сейчас занят. Дядя Эбнер сказал, что уже слышал всю историю от Бетти.

Тогда Рэндольф вернулся на прежнее место за столом и снова принял судейскую позу.

– Прямых улик в этой краже нет, – сказал он. – Следовательно, при проведении расследования мы должны руководствоваться установленной формулой, изложенной законотворцами. Мы должны тщательно изучить все обстоятельства, касающиеся времени, места, мотива, средств, возможностей и образа действий подозреваемых. И если во время судебного разбирательства судья должен исходить из невиновности каждого из замешанных лиц, то во время расследования следователь должен исходить из их вины.

Он поджал губы и продолжал с подчеркнутым достоинством:

– Никого нельзя сбрасывать со счетов, даже самых старых и доверенных слуг. Мудрость такого подхода была наглядно продемонстрирована в деле лорда Уильяма Рассела, где факты указывали на самоубийство, но строгое применение изложенного мною правила продемонстрировало, что милорда Рассела на самом деле убил его камердинер.

Дядя Эбнер слушал, не перебивая. Но мамушка Лиза не могла скрыть своего восторга. Она очень гордилась Рэндольфом и, как все негры, считала доказательством талантов громкие речи. Его высокопарность и напыщенность приводили ее в экстаз. Ее глаза сияли от восхищения.

– Продолжайте, масса Рэн, – сказала она. – Вы говорите так, что заслушаешься.

Рэндольф стукнул кулаком по столу и взревел:

– Молчать! В этом доме человек не может и рта раскрыть, чтобы его не перебили!

Но мамушка Лиза только безмятежно сияла. Она привыкла к таким вспышкам гнева своего господина, и они нисколько ее не смущали. Она сидела в кресле, выпрямившись, глядя на Рэндольфа, как ученица – на любимого учителя.

Одно из преимуществ тщеславия заключается в том, что его нельзя опрокинуть случайным тычком. Какой бы удар ни был нанесен человеческому тщеславию, оно всегда возвращается на свой пьедестал. Другой бы уже признал безнадежность дела, за которое взялся, только не Рэндольф. Он продолжал в лучших традициях судейского красноречия:

– Исходя из вышеизложенного, давайте проанализируем все обстоятельства. Конечно, возможно, что криминальный авторитет умело спланирует преступление, осуществит его без сучка без задоринки и будет невозмутимо хранить тайну, так что все допросы будут совершенно бесполезны. Но обычно это не так, о чем убедительно свидетельствует дело сэра Эшби Купера.

Он сделал паузу и соединил кончики вытянутых пальцев.

– Что у нас есть, что указывало бы на преступника? Ни один человек не видел вора за работой, никаких свидетелей нет; но мы не должны отказываться от расследования из-за данного препятствия. Специалисты по юриспруденции говорят, что косвенные улики в случае тайных преступлений являются наиболее убедительными для того, чтобы сделать вывод о виновности, поскольку людей можно склонить к лжесвидетельству из низменных побуждений, но факты, как метко выразился мистер барон Легг, не могут лгать.

Рэндольф широким жестом указал на книжную полку.

– Воистину я не стал бы заходить так далеко, как судья Батлер в деле Донеллана. Я бы не счел косвенные доказательства более весомыми, чем прямые, и не стал бы утверждать, что за пределами человеческих возможностей выдумать цепочку обстоятельств, которая могла бы ввести в заблуждение обычного неопытного судью. Я бы вспомнил дело Врума и прискорбную ошибку сэра Мэтью Хейла, когда тот повесил нескольких моряков за убийство товарища по команде, а тот на самом деле оказался живым. Но даже эта ошибка, сэр, несла в себе драгоценный камень, – теперь в пылу красноречия судья обращался непосредственно к моему дяде, – если в юриспруденции позволительно использовать поэтические метафоры. Ведь она дала нам правило Хейла.

Он сделал длинную многозначительную паузу, и мой дядя спросил:

– И что же это за правило?

– Это правило, сэр, – ответил Рэндольф, – не следует цитировать по памяти. Цитирование по памяти – гнусная практика наших судей, из-за которой в текст вкрадываются ошибки. Его следует читать так, как оно написано, сэр, изящным языком сэра Мэтью…

– Оставив в стороне изящный язык сэра Мэтью, – перебил дядя Эбнер, – что же означает это правило?

– По сути и по результату (хотя оно сформулировано ни в коем случае не в подобных выражениях) правило предписывает судье сначала убедиться в том, что преступление и впрямь было совершено, прежде чем он применит к кому-то наказание.

– Отлично сказано! – кивнул мой дядя. – И это самое здравое правило юриспруденции, о котором я когда-либо слышал.

С этими словами он протянул Рэндольфу на широкой ладони золотой крест.

– Можешь забрать свое дело. Какой смысл строить догадки о том, кто украл изумруды, когда совершенно ясно, что они не были украдены!

– Не были украдены! – воскликнул Рэндольф. – То есть как? Они же исчезли!

– Да, исчезли, но их никто не крал. Я бы попросил принять во внимание такой факт: если бы изумруды выковыряли из креста, металлические зубцы, удерживавшие камни на месте, были бы либо отломаны, либо вырваны, и мы бы обнаружили следы в виде искривленных обломков или отверстий в металле… Но вместо этого все гнезда остались гладкими. О чем это говорит?

Рэндольф взял крест и внимательно его осмотрел.

– Ты прав, Эбнер, – сказал он, – все оправы стерлись. Я не удивлен, крест очень старый.

– А если оправа стерлась, – продолжал мой дядя, – что стало с камнями?

Рэндольф стукнул кулаком по столу.

– Они выпали. Потерялись! Черт возьми, сэр!

Дядя Эбнер откинулся на спинку стула, всем своим видом говоря: «комментарии излишни».

Зато Рэндольф произнес целую речь. Она была адресована мамушке Лизе, и ней звучали поздравления по поводу счастливого случая, который отвел подозрения от любого члена семьи. Он становился все красноречивее, описывая свои душевные муки и то, каким суровым, беспристрастным чувством справедливости он руководствовался, ведя свое расследование, и то, с какой барственной радостью он теперь осознал правду.

Старуха сидела перед ним в экстатическом восторге. Она щебетала и тихо постанывала, ритмично двигая приподнятыми локтями в такт ритму периодов речи Рэндольфа. Она была очарована оратором, но смысл речи так до нее и не дошел. Будучи выше как обвинений, так и оправдательного приговора, она продолжала лучезарно сиять и кланяться даже после того, как Рэндольф договорил.

– Да, сэр, – сказала она, – Да, сэр. Масса Рэн, я говорила вам, что драгоценности не взял бы никто из наших негров.

Но что касается меня – я был поражен. Мой дядя убедил Рэндольфа с помощью улики, которую сам же изобразил с помощью точильного камня. Так вот чем он занимался в сарае – шлифовал зубцы и полировал оправы кусочком кожи, чтобы они выглядели потертыми. Со своего наблюдательного пункта в зарослях гортензии я наблюдал за дядей с растущим интересом. Он сидел, не обращая внимания на болтовню Рэндольфа, и смотрел мимо него, в открытое окно, на далекие зеленые поля. Он приложил все усилия, чтобы оправдать мамушку Лизу. Но кто-то все-таки был виновен! Кто же? Не прошло и пяти минут, как я это понял и испытал еще одно потрясение.

– Лиза, – сказал Рэндольф, переходя к деловому тону, – кто подметает комнату мисс Бетти?

– Масса Рэн, – ответила старая негритянка, – конечно, я делаю все, что нужно для моего дитятки. Домашние негры ничего не делают… То есть, ничего не делают, если я не сижу там и не наблюдаю за ними. Я сижу, когда они забирают белье, и я сижу, когда они подметают, и я сижу, когда они застилают постель. Я сидела там все время, пока мисс Бетти не было дома… Конечно, кроме того времени, когда там был масса Седвард.

Она хихикнула.

– Благослови меня бог, до чего же влюблены эти молодые люди! Каждый день масса Седвард приезжает верхом и говорит: «Привет, мамуля, вот что я подумал – если я не могу увидеть мисс Бетти, поднимусь-ка я наверх взглянуть на ее маму». И он привязывает лошадь и говорит: «Бери свой ключ, мамушка, – говорит он, – и открывай священные тайники». И я достаю ключ из кармана и отпираю дверь, и он заглядывает туда, где фотография мамы мисс Бетти висит у нее над бюро.

Пожилая женщина замолчала и смахнула слезу. Потом протерла очки безукоризненно чистым и тщательно сложенным носовым платком.

– Да, да, сэр, потому что мисс Бетти действительно похожа на свою маму – она ее точная копия… Ну я иду обратно, сажусь на ступеньку лестницы и жду, пока масса Седвард закончит свое богослужение. А он такой спускается и говорит: «Спасибо, мамуля, думаю, теперь я продержусь до завтра», и тогда я возвращаюсь и запираю дверь. Я очень хорошо ее запираю. Не хочу, чтобы у меня в доме нахальный негр совал свой нос, куда не следует.

Но тут дядя прервал ее и отослал к Бетти в качестве живого доказательства того, что мамушка не пострадала от допроса Рэндольфа. И двое мужчин заговорили о другом.

Но я больше не слушал. Я сидел под кустами, изучая бесстрастное лицо дяди Эбнера, пытаясь сложить противоречивые сведения в нечто цельное и понятное. И постепенно до меня начало доходить! Но я не стал торопиться с неизбежными выводами, потому что они получались слишком ужасными. Я видел это и боялся идти дальше в своих рассуждениях.

Кто-то вытащил изумруды из креста, тот, кто мог входить в комнату Бетти. И этим человеком была не мамушка Лиза! Эбнер все понял и намеренно сфальсифицировал улики. Чтобы оправдать мамушку Лизу? Мне казалось, что не только поэтому. Ей все равно ничего не грозило: даже Рэндольф, несмотря на свои судейские замашки, ни на секунду не допускал мысли о том, чтобы обойтись с ней сурово. Тогда, получается, мой дядя намеренно скрыл настоящего преступника. Но почему? Эбнер был не из тех, кто делает исключения для людей из уважения к ним. Он выступал за справедливость – чистую и безжалостную справедливость, не терпящую никаких различий. Так почему же он кого-то покрывает?

И тут меня осенило. Эбнер думал не о преступнике, а о ком-то другом и о последствиях для этого «другого», если правда выплывет наружу… И то, что он сделал, он сделал для нее! И теперь я тоже думал о ней.

Ее вера, ее доверие, самая дорогая иллюзия ее жизни были бы поставлены под угрозу, разрушены, если бы не твердый, обдуманный поступок моего дяди.

Передо мной встал еще один отчаянный вопрос. Как дядя мог позволить этой девушке жить, не зная правды? Разве он не должен был, в конце концов, открыть ей глаза? У меня пересохло во рту при мысли о том, что бы она тогда испытала. И все же, почему дядя Эбнер этого не сделал? В конечном счете, мотивом преступника была любовь к ней. С другой стороны, зачем ей об этом знать? Тайна могла остаться только в памяти причастных. Больше того, несмотря на свои суровые манеры, дядя Эбнер трактовал справедливость в ее широком и человеческом аспекте, ставя дух истины выше буквы закона.

И все же даже тогда, будучи несмышленым ребенком, я, казалось, чувствовал, что Бетти надо все рассказать. И когда дядя наконец-то вышел от Рэндольфа и свернул в сад, я со всевозможными предосторожностями начал красться за ним. Я сгорал от нетерпения, желая знать, что он будет делать дальше. Заговорит ли он? Или навсегда сохранит молчание? Я присутствовал при двух актах этой драмы и хотел увидеть, на какой сцене опустится занавес. И я действительно это увидел, укрывшись за высокой тимофеевкой.

Дядя нашел Бетти в глубине сада. Она подбежала к нему, обрадованная тем, что мамушка Лиза оправдана, и начала жарко благодарить. Но мой дядя Эбнер, не говоря ни слова, взял ее за руку и подвел к скамейке, а когда Бетти села, сел рядом с ней. Я не мог видеть их лиц, но слышал дядин голос, на удивление добрый:

– Дитя мое, всегда есть причина, не одна, так другая, почему хорошие люди не должны браться за работу, пользуясь орудиями дьявола. Одна из причин в том, что они неумело обращаются с этими орудиями.

Он достал из кармана золотой крест.

– Сегодня мне пришлось выручать человека, который из рук вон плохо обращался с дьявольским инструментом. Я сам не очень искусен в обращении с ним, но, боже мой, по сравнению с тем человеком я не такой уж плохой мастер! Взгляни-ка… Тот, кто извлек изумруды из этого креста, оставил искривленные и сломанные зубцы, что указывает на преднамеренное преступление, поэтому мне пришлось их отшлифовать, чтобы все выглядело как случайность. А случайность оправдала всех – и мамушку Лизу, у которой не было мотива для воровства, и Эдварда Дункана, у которого мотив был.

Девушка выпрямилась.

– О, – сказала она, и ее голос, сломавшись, превратился в долгий дрожащий шепот, – никто бы никогда не подумал на него!

– Почему же? У него была возможность и был мотив. Он заходил в комнату во время твоего отсутствия, и он нуждался в деньгах, которые мог выручить за эти изумруды, чтобы расплатиться с долгами по закладной.

Девушка вскочила и прижала к сердцу кулаки.

– Но вы же не думаете, что он их украл?

И снова ее голос перешел в дрожащий шепот.

Я лежал, затаив дыхание.

– Нет, – ответил дядя Эбнер, – я не думаю, что Эдвард Дункан украл эти изумруды, потому что я знаю, что они никогда не были украдены.

Он протянул руку и снова усадил девушку рядом с собой.

– Дитя мое, мы всегда должны верить, что даже самый плохой вор обладает хоть каким-то проблеском ума. Когда я впервые увидел этот крест на твоей ладони, я понял, что тут поработал не вор, потому что ни один вор не стал бы с огромным трудом вытаскивать изумруды, но оставлять крест как доказательство своей вины. Есть причина, по которой крест не исчез вместе с изумрудами, но такой причины не могло быть у вора… Вообще-то причины даже две: во-первых, кто-то захотел оставить крест у себя, а во-вторых – он не побоялся его оставить. Итак, дитя мое, – тут дядя Эбнер нежно обнял девушку за плечи, – кто бы это такой мог быть – человек, который дорожил крестом и не побоялся его сохранить?

Бетти прижалась к моему дяде, и я услышал ее признание сквозь рыдания. Эдвард Дункан жертвовал многим ради нее, и она пошла на такую же жертву ради него. Она продала изумруды в Балтиморе и через агента купила землю Дункана в горах. Но он никогда не должен об этом узнать, ни за что на свете, и Эбнер должен поклясться честью, что ничего ему не скажет!

И, лежа в густой тимофеевке, я услышал дядину клятву.