Машина притормозила справа от Казанского собора, у калитки с табличкой «Въезд по пропускам». Анна (между упаковкой коробок Настя посоветовала Максиму называть ее не Анной Витальевной, а просто Анной и на «вы») взяла телефон и позвонила. Когда ей ответили, коротко сказала:

– Добрый день. Пустите на склад, машина в списке.

Ворота медленно открылись. Автомобиль подъехал прямо под колонны, и Максим невольно сполз ниже по креслу – вблизи они оказались гигантскими, монументальными ножищами.

Остановилась у входа в подвал с кривоватым козырьком, где стоял фургончик с открытой грузовой частью.

– Уже начали, – пояснила Анна, открывая дверь. – Видимо, будем складывать сразу в кузов.

Она скрылась в подвале.

– Пойдем, покажу склад, – предложила Настя, тоже выбираясь наружу.

У крыльца стояли ведра, щетки и метлы. Максим, спускаясь по ступенькам, запрокинул голову вверх. Впечатление от огромных столбов-ног только усилилось. Не верилось, что эта громада не свалится тебе на голову. Сразу у лестницы стоял большой пылесос. На него опирались еще штук пять метел, а поверх стопкой были нагромождены несколько пластиковых ведер. Дальше шеренгой шли выстроенные вдоль стенки остатки стройматериалов, прикрытые плотным полиэтиленом, сверху на них сушились мокрые тряпки. Склад, как гигантская кишка Казанского, оказался узким и длинным, с несколькими ответвлениями-закутками, полукруглые своды усиливали впечатление, что находишься внутри живого организма.

Линия лампочек бросала желтоватый свет на кирпичные своды, а провода свисали уютными полукругами. После стройматериалов начались стеллажи с коробками. Они сужали и без того узкий проход. На коробках, заклеенных разноцветным скотчем, значилось: «Детское пит., стекло», «Тушенка свин.», «Гигиен. наб. взр., 40 шт.».

В тупике Анна разговаривала с двумя женщинами. О чем шла речь, Максим не слышал, но их голоса успокаивали.

– Твоя мама верующая? – спросил Максим.

Его вопрос вызвал у Насти смех.

– Нет, только если в добрых людей.

– Почему тогда в соборе?

– Так получилось, когда искали склад. Тут не спрашивают, веришь или нет. Главное – нормально делать. Пойдем спросим, чем помочь, а то застрянем навечно.

Ближе к тупику нарастал беспорядок. Ряды и башни коробок сменились сваленными в кучу нерассортированными горами одежды и обуви, разнокалиберными коробками с электроприборами: обогревателями, чайниками, вентиляторами, – пакетами с просвечивающей гречкой, сахаром, консервами. Тут же лежали пустые коробки, скотчи нескольких цветов и ножницы. В углу притулился столик с чайником, чайными пакетиками, одноразовыми стаканчиками и распотрошенными пачками печенья.

Упаковкой занимались три приятные женщины, примерно возраста Анны, и мужчина лет тридцати со сломанным и вдавленным носом; он был одет в комбинезон защитного цвета. Волонтеры здесь выглядели так же, как в Крыму, – серьезные, озабоченные. Без шуток и улыбочек, всё только по делу, хотя, по мнению Максима, могли быть и повеселее.

– О, Настён, привет, друга привела? – поздоровалась одна из волонтеров.

– Нашего друга надо быстро отпустить, ему на работу, – предупредила Анна.

– Кстати, я вас не познакомила, – сказала та же волонтер и указала на мужчину в комбинезоне. – Это Серёжа, мой брат, приехал на две недели в отпуск.

Анна протянула ему руку, и Серёжа пожал ее.

– Приятно познакомиться! Как там у вас, нервно?

– Мы не на первой линии, поэтому относительно спокойно, – ответил Сергей.

– Пошли грузиться, – скомандовала одна из женщин.

Компания двинулась к выходу. Максим прислушивался к разговору.

– Вы же артиллерист? – вспомнила Анна. – Правду говорят про снарядный голод?

– В целом – да, экономим.

– Что сейчас со снабжением? Еда, гигиена. Всего хватает?

– Вначале было плохо, но руководство сменили, и сейчас нормально, – буднично ответил Сергей. Его спокойный тон поражал Максима. – Всего хватает, кроме воды. Подвозят только для готовки. Мы в поле стоим, не навозишься.

– Как вы моетесь? – спросила Настя, когда все вышли на улицу под гигантские ноги Казанского.

Сергей улыбнулся:

– Влажными салфетками. Когда есть.

– Я уже сделала заявку на день отбытия, – сказала его сестра. – Салфетки, перчатки.

– Гигиена нужна? – спросила Анна.

– Нет, ее сейчас завались, – ответил Сергей.

Сергей и Максим поднялись в фургон. Их снова ждал тетрис – необходимо было составить самые тяжелые вещи так, чтобы они не падали, не тряслись и одновременно занимали как можно меньше места. В пустые промежутки запихивали коробки с легкими, не боящимися повреждений одеждой или подгузниками.

Максим работал и искоса посматривал на своего напарника. Это был обычный мужик со сломанным носом и оттого немного гудящим голосом, со шрамами на руках и недельной небритостью. На вопрос Максима он ответил, что воевать пошел добровольно и что в Питере остались жена и годовалая дочка, с которой жене помогают его мать и сестра. С некоторой опаской Максим спросил, зачем тот пошел воевать, и тот охотно, но тоже совершенно буднично пояснил, что захотел помочь нашим, что война в любом случае началась бы, а он посчитал нужным сделать вклад в общее дело. Его рассуждения были очень простыми, и видно было, что говорит он искренне, то, что думает. Он говорил о войне как о работе, без надрыва и пафоса, хвалил сослуживцев и командира, ругал штабных управленцев. Конечно, войны он не хотел и не знает никого, кто хотел бы, но что поделать… Его уверенность в неизбежности происходящего поразила Максима.

Разговор затух, потому что оба они устали, а даже не все тяжелые коробки были пристроены. Женщины таскали со склада новые коробки, и Максим уже поглядывал на часы.

– Идти тебе надо? – спросил Сергей.

– У меня работа. Еще минут пятнадцать, и пойду.

– Хорошее дело.

Они ждали, пока волонтеры договорятся, какие коробки надо положить ближе, какие дальше от двери – это зависело от того, в какой последовательности машина будет ехать по городам. Настя подмигнула Максиму, поежилась, губами просигнализировала: «Погреться!» – и спустилась в подвал. Пока звонили и выясняли, решали, как лучше, Максим и Сергей присели отдохнуть прямо в кузове.

– Серёжа, коробки с оранжевым скотчем пихайте дальше, их будем отдавать в последнюю очередь, – скомандовала наконец Анна.

Пришлось поменять местами. Убедившись, что самое тяжелое расставлено по местам, Максим засобирался. Они с Сергеем пожали друг другу руки, и Максим спрыгнул на асфальт.

– От меня толку мало, я тоже пойду, – сказала Настя матери.

Они тепло попрощались с волонтерами и направились к троллейбусной остановке. Пошел редкий снег. Настя ловила снежинки на темно-серый рукав пуховика и рассматривала. Максим испытывал удивительное чувство того, что теперь он не имеет к войне никакого отношения, несмотря на все пережитое.

Потом мысли перескочили на Анну. Поначалу, при первой встрече, она показалась простой и приветливой, но чем дальше, тем больше ее характер казался неровным. Настроение у нее менялось мгновенно, и каждое изменение отражалось на лице. Она смотрела и слушала внимательно, и, пожалуй, это было слишком пристальное наблюдение за людьми. Максиму хотелось задать вопрос: изучает ли она людей, чтобы поселить их в своих книгах? Может быть, со стороны он кажется точно таким же?

В троллейбусе Максим смотрел в окно и поймал себя на мыслях о Насте и о том, что подбирает слова, чтобы описать ее как героиню рассказа. «А может, и романа», – подумал он, и сердце бабахнуло: «Да-да, именно романа, и-мен-но!»

Максим взял ее за руку, понимая, что ему давно следовало сделать так и обнять, прижав к себе. И она раньше бы прижалась головой к его груди, и меховой помпон на ее шапке щекотал бы Максиму нос. Максим обнял ее сильнее и снова смотрел в окно, пытался поймать мысли, но идеи плыли не буквами, как раньше, а образами: вот Настя с распускающейся розой в руке, вот руки невидимого владельца передают в другие руки такого же невидимого получателя коробку, залепленную оранжевым скотчем, вот светло-серые глаза и вдавленный нос, и голос Сергея произносит: «Это война».

Снег валил хлопьями, когда они вошли в теплое, пахнущее жареным мясом кафе. Шахзод угостил их чаем. И пока они молча пили яркокоричневый напиток из мягких пластиковых стаканчиков, снег совсем разошелся, будто разозлился. Огромные снежные хлопья шлепались об окна и стекали слезами.

В шаверму забежали посетители, компания туристов, человек десять. Повар поднялся принять заказ и просигнализировал Максиму бровями.

– Я пойду, тебе надо работать, – сказала Настя.

Она взяла стаканчик и оглянулась, ища, куда его выбросить.

– Давай уберу, – протянул руку Максим.

– Ничего, я сама могу.

– Это моя работа, – твердо сказал Максим, и Настя улыбнулась и протянула ему стаканчик.

Шахзодовы брови уже прямо-таки требовали помощи, даже Настя поняла сигналы, рассмеялась и, помахав Максиму, вышла из кафе. Парень проследил, как шапка с помпоном проплыла в метели мимо окна. Он снял куртку, повесил ее на вешалку и зашел за прилавок. Туристы с удивлением смотрели на него.

– Овощи, – коротко скомандовал Шахзод, и Максим полез в холодильник за огурцами, помидорами и пекинской капустой.

Он строгал овощи, а в голове плавали картинки сегодняшнего дня вперемешку с прошлым – из больницы, из школы, из довоенного Мариуполя. Такого с ним раньше не бывало, но он понял, что это значило. Его мозг перебирает материал и скоро попросит сесть за ноутбук и что-нибудь написать. Максим расслабился. Он строгал овощи, отвечал на шутки повара, смотрел на снег за окном и думал, что наконец-то наступила настоящая зима. Еще он думал о том, что разговор с артиллеристом Сергеем, наверное, вернет его ночные кошмары. В них он в темноте прислушивается к звуку выхода снаряда и с нарастающим ужасом ждет прилета, но время тянется, а прилет не наступает. Этот кошмар часто снился ему летом. Теперь – реже, но пугал не меньше. Психиатр в больнице говорил, что это ПТСР.

Вечером Максим впервые сел разбирать конверт, выданный ему вместе с паспортом. Там оказалась реклама платных и бесплатных курсов, языковых школ, скидка на первую покупку в онлайн-магазине и приглашение на двоих на отчетный концерт творческих коллективов Литейного округа. Максим покрутил в руках приглашение – концерт через два дня, в зале буквально через дорогу от дома тетки. Обещали эстрадные и бардовские песни, танцевальные коллективы со всей России, детский хор, море смеха и улыбок. Он выбросил рекламу и скидки, сфоткал приглашение и выслал его Насте с комментарием: «Пойдем?» В ответ прилетела гора ржущих стикеров и обещание, что «да, обязательно» и что «такое нельзя пропускать, особенно вот ту певицу в правом верхнем углу». Максим присмотрелся: на коллаже, держа перед собой микрофон, широко раскрывала рот разукрашенная и нарумяненная женщина в блестящем платье с глубоким декольте.

«Блин, реально комбо», – написал он Насте.

«У тебя не будет проблем на работе? Сегодня из-за погрузки опоздали».

«Беспокоится», – умиленно подумал Максим и ответил: «Нет».

Настя несколько раз принималась писать и переставала, и Максим, ожидая, когда она отправит сообщение, уснул, не раздеваясь, на нижнем ярусе кровати, рядом с Катей.

Поутру они быстро перекусили и собрались, стараясь не разбудить спящую после смены тетку, вышли на улицу и увидели, что за ночь зима сделала большую работу. Разошедшаяся с вечера метель стихла, оставив сугробы и курганчики снега на фонарях. Легкий ветер сдувал с деревьев снег, и тот мягко и не спеша валился на прохожих. На Греческом тротуары уже почистили, но на 6-й Советской снегу было Кате по колено. Школьники, особенно младшие, шли возбужденные, голосили и падали в сугробы, играли в снежки, догоняли и валили друг друга. Взрослые спешили на работу как обычно, сосредоточившись и нахмурясь, но некоторые (и Максиму приятно было на них смотреть), наблюдая за школьниками, ловили рукой снежные облачка и улыбались. Максим довел Катю до корпуса младшей школы и там помог раздеться и переобуться. Когда она пикнула своей карточкой у турникета и зашла в гардероб, Максим почувствовал, что передал ответственность за нее этому турникету и приветливой охраннице на входе. Потом он вышел и побрел – не в свой корпус, а в сторону Таврического сада. Выпавший снег словно очистил мысли и покрыл белым цветом то, что прежде было серым.

В саду сугробы намело еще выше и было волшебно оттого, что в этот час Максим оказался здесь один. Снег накрыл кусты, висел огромными шапками на деревьях, замел низкие огради, отделявшие тропинки. Парень побрел через главную лужайку, превратившуюся в белое поле.

Написала Настя, спрашивала, где он. Он сделал фото поля и предложил присоединиться. Она ответила, что не хочет пропускать контрольную по математике. Максим думал, что ему тоже не следовало бы пропускать контрольную и надо бы вернуться ко второму уроку, но мысли были вялые, неуверенные.

По главной аллее шустро пронесся снегоочиститель, спихнул белую массу за ограду и ушуршал дальше. Следом за ним проехал маленький трактор с цистерной. Он взобрался на холм и там перестал стрекотать. Максим подошел ближе. У трактора дворник разворачивал шланг. Он открыл вентиль и принялся лить воду.

– Зачем вы поливаете холм? – спросил Максим.

– Дак горку заливаю! Чтоб дитям кататься! – ответил дворник. – Ты чего не в школе?

– Прогуливаю, – признался Максим.

– А-а-а, – протянул дворник. – Я тоже прогуливал. Теперь горки заливаю.

Максим рассмеялся и постоял еще немного, посмотрел, как вода поедает белое полотно снега и как темное пятно растет и ползет, спускаясь, по склону. Потом он развернулся и, чувствуя, как медленно промокают не предназначенные для снега ботинки, побрел в сторону школы.

Он успел к математике и остался на английский, чтобы не злить училку пропусками – он и без этого нахватал хилых троек. Не отрываясь от окна, досидел до конца уроков.

– Пойдем погуляем? – предложил он Насте.

Та замотала головой:

– Мне на юннатку бежать. Тимон заболел.

– Это который сурикат?

– Угу.

Он проводил ее до юннатки, потом написал учительнице Кати, что сестра останется на продленке до пяти, и пошел бродить по городу. Потеплело, но снег не таял. Низко висело серо-жемчужное небо. Снегоуборщики тарахтели тут и там, люди в касках и с пуповиной страховки сбрасывали с крыш снег. На углу мигала огнями скорая, в нее грузили полного пожилого мужчину. Фельдшер и врач держали пострадавшего под руки, а он прыгал на одной ноге.

Город словно распахнулся, показался Максиму изнутри. Голуби на карнизах нахохлились. По льду Фонтанки летели снежные змейки. Бюст Маяковского со снежными беретом и воротником строго смотрел на прохожих. Улицы – идеальные, свежие, замкнутые друг на друге линии.

Ближе к вечеру по тротуарам потянулись родители с детьми на санках и ватрушках. Все направлялись в сторону Таврического. «Кататься на горке», – догадался Максим.

Он зашел в булочную, сел у окна и съел пирожок с капустой, запивая горьким кофе. Тут, в булочной, Максим почувствовал, как с его плеч сваливается, оттаяв, тяжесть, накопившаяся за год. Стало легче. Могло быть и лучше, но так тоже хорошо. Он выбрался из кокона тесной теткиной комнатки, где они втроем сидели друг у друга на головах.

Максим закрыл глаза и подышал, разглядывая себя со стороны. Он заново рассмотрел свое лицо с большим носом и высоким лбом, темные волосы до плеч, грудь с волосками, живот, руки и ноги. Он открыл глаза и вернулся в собственное тело. Не фантомом, бегущим впереди себя в мыслях о Кате, ее уроках, не в постоянной тревоге, как сэкономить и как успеть сделать домашку, а в своем теле, где было спокойно. Он больше не суетился, не несся из школы на работу, не сидел на кухне до ночи за уроками.

Без пяти пять Максим вспомнил о Кате и со всех ног припустил к ее корпусу. Потом они зашли в магазин, ужинали, делали уроки – ежедневная суета. Но сегодня Максим смотрел на нее сверху, суета перестала разрывать его.

Несколько следующих дней, пока снег не начал таять и оставлять грязные лужи, Максим бродил по городу, ощущая себя здоровее и свободнее. Но в коммунальной комнате его новая вселенная болезненно сжималась до половины обеденного стола, выделенного теткой под уроки. Он впервые физически ощутил, какая комната тесная и неудобная, заставленная старой мебелью, как неловко тетке переодеваться при нем и при Кате – она или уходила в ванную, или пряталась за шторой. Он по-новому посмотрел на башни газет в коридоре, ободранные косяки, щели в полу и несчастный унитаз с нестираемой оранжевой полосой. Соседи тоже лишились флера романтики и оказались самыми обычными мужчинами, женщинами, стариками и старухами со своими бесконечными нерешаемыми проблемами. Это было невыносимо, и Максим вырывался, сбегал из дома и бродил по улицам даже ночью. Тетка, не вылезавшая из дежурств, не замечала изменений – к счастью для Максима, сейчас он не мог бы объясняться.

Когда снег растаял, настроение стало безразлично-ровным. Он сократил прогулки, потому что нахватал еще больше троек и стало уже неудобно отпрашиваться со смен в шаверме, смотреть, как Шахзодовы брови выражают сомнение и беспокойство.

Несколько раз они с Колей и Валей ходили к Насте вместе готовиться к контрольным, и было так приятно – находиться в этой большой квартире, где каждый сантиметр настраивал мозг на учебу: обнаженная кирпичная кладка у окна, геометрически ровные линии балок и декора, шары и круги – свет. Родителей Насти они не встречали, потому что мать была в разъездах, а отец ни разу не вышел из своего кабинета, откуда доносился его уверенный голос и голоса других людей по громкой связи.

Занимались уроками без болтовни, встречались на час-два, в свободное у всех время. Максим поначалу думал, что он просто занял место Давида в их четверке, но оказалось сложнее. Давид уехал, но никуда не пропал – он был в разговорах трех друзей, в коротких, между делом брошенных фразах: «надо Грузину рассказать» или «Грузин вернется – и разберемся». Да и сам Давид (Максим называл его про себя исключительно по имени) напоминал о себе в классном чате – присылал фото из санатория. И по обожающим стикерам и фразам одноклассников Максим понимал, что того любят и на самом деле Давид исчез только для него, Максима, а для всех остальных он по-прежнему остался объектом обожания, по необходимости ненадолго отлучившимся.

Временами Максим думал, что есть отдельный чат для их четверки – Насти, Коли, Вали и Давида – и наверняка есть отдельная переписка с Настей, и от этих мыслей в нем поднималась волна ревности и ударяла в голову. Неизвестное ранее чувство оказалось неприятным и жило своей жизнью, приходило и уходило без видимого повода. Особенно тяжело было думать о звонках Давида. Коля и Валя говорили, что они иногда разговаривают. Настя помалкивала, но было ясно, что и ей Грузин может звонить просто поболтать, писать, когда вздумается, ведь в санатории он не был привязан к урокам, к курсам и кружкам, как все они. Чувство клетки, запертости в теткиной комнатке, и бесконечных обязанностей ширилось и нервировало Максима еще больше на фоне мыслей о свободе Давида, о светлой палате и прогулках у подмерзшего Финского залива.

С Настей отношения были спокойными. Хотя по словам нынешних и бывших одноклассников, отношения – это сплошная драма и вынос мозга, причем парни и девчонки были в этом согласны. С Настей никакого выноса мозга не было. Максим даже удивлялся, что она ничего не взяла от своей нервной, переменчивой матери, а, наоборот, была уравновешенна и весела. Она не закидывала Максима сообщениями, он писал чаще, чтобы убедиться, что она тут, с ним, и Настя отвечала мгновенно – словами или стикерами, которые обожала. Она казалась Максиму гораздо взрослее и умнее его самого, и с каждым днем, рассматривая ее, Максим влюблялся все больше. В ее спокойные глаза и голос, в неизменную вежливость, в то, как она куталась в худи, когда ей становилось холодно, и в то, как подтягивала носки. Он обожал выбившиеся из ее косы волоски и поцарапанные коготками животных руки с коротко остриженными ногтями. И то, как она внезапно начинала смеяться, глядя в телефон.

– Шортс прикольный, – объясняла она, тыкая в экран пальцем.

И Максим обожал и ее палец, и экран и заочно любил тот шортс, который ее насмешил.

В снежные дни он перестал читать новости, прислушиваться к телевизору в соседней комнате и к разговорам на кухне. Питерская мирная реальность устраивала его. Ему даже перестали мерещиться гул самолетов и ракет, скрежетание танковых гусениц и звон хрусталя. Но однажды ночью Мариуполь напомнил о себе.

Максим, уложив Катю, вышел погулять. Заиграл телефон. Парень едва не сбросил звонок в вотсапе, но что-то остановило.

– Слушаю, – произнес он в трубку.

– Макс, это ты? – раздался знакомый, заставивший остановиться голос. – Здорóво, извини, что поздно.

– Ничего, я не сплю. – Максим присел на ограду.

– Старик, так рад тебя слышать, что даже забыл, чё хотел сказать! – Голос Захара действительно бурлил от радости, в обычное время он не был эмоциональным.

– Я тоже ужасно рад, – ответил Максим, широко улыбаясь сам себе. – Слушай, а как ты узнал мой номер?

– Милка сегодня встретила твою мать в Ростове, и мы теперь знаем, где ты.

– Милка? – тупо переспросил Максим.

– Да, она выехала в Ростов, но мы на связи.

– Подожди, а ты где? – не понял Максим.

– В Мариуполе! – воскликнул Захар. – Наш дом целый, мы вернулись еще в сентябре.

– Та-ак… – протянул Максим. Новости были потрясающие. – А ты… ты учишься?

– Учусь! И со мной еще Сашка и Артём, и еще девчонки из «ашек».

– Анна Васильевна там? – спросил Максим о классной.

– Ага, она ведет русский и литру. Но из учителей только она, остальные еще не вернулись.

Захар произнес «еще не вернулись» с легкостью, будто возвращение целого класса и учителей было делом решенным, вопрос только времени. Максим встал с ограды и побрел по улице, молчал и только дышал в динамик. Захар в Мариуполе, по всей видимости, делал то же самое.

– А я в Питере, у тети.

– Как тебе там? Моя мать без ума от Питера. Обещает свозить туда.

– Красиво.

– Учишься?

– Конечно, тетя бы не разрешила не учиться. В английской гимназии, все дела.

Они проговорили полчаса, Максим успел замерзнуть. Он рассказал о школе, о тетке, о Насте и выслушал от Захара о его отношениях на расстоянии – Захар переживал, что он со своей девушкой почти год не видели друг друга, она с родителями была в Германии, и семья еще не решила, приедут ли обратно.

– Вы в Питере останетесь? – раздалось в трубке.

Максим растерялся, в его голове все было решено: они с Катей останутся в Питере с теткой, куда рано или поздно приедет мама. Дальше этого он не мыслил. Вероятно, подумалось сейчас, мама устроилась бы на работу, и они зажили бы как прежде. Вопрос Захара подразумевал, что есть еще как минимум один вариант. Поэтому ответил:

– Пока не знаю. Просто живем, и всё.

– Возвращайтесь, – сказал Захар. – В городе не так, как раньше, и все ходят малеха пристукнутые, но будет, наверное, нормально. А, знаешь, еще Витька Овечкин скоро приедет. Они сейчас в Крыму.

И это говорил Захар, всегда державшийся отдельно, которому не было дела ни до Витька, ни до Милки, ни до самого Максима.

– Я спрошу у матери. – это было честно и не оставляло вопрос без ответа. – У нас там не было квартиры, некуда возвращаться.

– А-а-а, ну это другое дело. Мои не захотели бросать нашу трешку. Да и, кажется, все равно вернулись бы.

Тепло попрощавшись, они пообещали добавить друг друга в «ВК». Через секунду после того, как Максим положил трубку, пришло сообщение, что Захар добавил его в друзья. Максим ответил на заявку и прокрутил его аккаунт – фотки обезображенного Мариуполя, видео с новой спортивной площадки, фото моря, стихи, судя по всему, написанные самим Захаром. Максим читал стихотворения на ходу, поднимаясь в квартиру.

– Вы думали вернуться? – спросила Настя, когда на следующий день Максим рассказал о звонке. Голос – ровный, спокойный, как всегда, но смотрит внимательно, ждет ответа.

– Нет, не думали, – ответил Максим.

Они обнялись прямо в школьном коридоре, ни от кого уже не прячась.

– Я, наверное, не смогла бы жить, если бы ты уехал, – просто сказала она.

– Не беспокойся. Мама приедет, и мы останемся.

– Вы идете или нет? Мы ждем, – крикнула с лестницы Валя.

Уроки закончились, и они, забив на внеурочку, ушли в «Невский центр» отмечать день рождения Вали. На фудкорте заняли угловой стол на четверых, напялили картонные бургерские короны, взяли еды за баллы с карты Валиной мамы. Коля пожелал подруге вырваться на свободу. Валя закусила губу и протянула свой бумажный стакан с газировкой – чокаться. Они успели «выпить» по второму разу, когда Вале позвонил Давид. Она включила громкую связь и смеялась, слушая его сложносочиненное поздравление.

– В «Бургере» сидите? – спросил Давид.

– Ага, сейчас видео включу, – ответила Валя.

– О, все в сборе! – ехидно произнес Грузин.

Коля, искоса взглянув на Максима, перевел разговор:

– Ты когда домой?

– Придется сидеть тут, пока проблема не рассосется. – В словах Давида Максиму снова почудилась издевка, будто тот называл его, Максима, проблемой, которая должна рассосаться. Давид, как истинный мастер плетения интриг, не говорил прямо. Или Максу показалось? Он оглядел троих друзей – болтают о фигне, ничего не заметили. Или делают вид.

Валя наконец закончила разговор. Они с Колей притиснулись друг к другу на стульях, не пряча, сцепили руки на столе. Выглядели они несчастными, хотя причин тому Максим не видел. Может, дело в несвободе, о которой говорил Коля?

Вечером Максим и Настя дошли до отчетного концерта, билеты на который дали с паспортом. Ведущая в платье с блестками объявляла выступающих. На сцену выходили странноватые мужчины и женщины – пели о любви. Танцевали детские ансамбли. Певица с правого верхнего угла пригласительного обладала чудовищно сложным псевдонимом, насмешившим Настю. В жизни она была так же сильно накрашена и выступала в том же декольтированном платье, настолько узком, что, когда спускалась в зал за цветами, ей пришлось ступать по ступенькам бочком, опираясь на руку охранника.

– Офигенная! – смеялась Настя. – Сколько ей, лет семьдесят?

Максим видел только Настин профиль, проколотые уши без сережек. Все представление он смотрел, как она прижимает к себе рюкзак и как тот соскальзывает, когда Настя о нем забывала. Максим отворачивался к сцене и пытался сосредоточиться на очередном певце или певице, но не получалось.

Первое отделение длилось два часа.

– Пойдем? – в перерыве спросила Настя.

– Не понравилось? – встревожился Максим.

– Понравилось, только устала. И инглиш надо сделать.

– Какие-то мы правильные, – заметил Максим, когда они брели к дому Насти. – Инглиш, юннатка, контрольная по математике. У тебя были подростковые бунты?

– Раньше было тяжелее, – пожала плечами Настя. – Психи, всякое такое. А у тебя?

– Я один раз сбежал из дома, – признался он.

– Ого! – Снова тревожный взгляд. – И что?

– Поболтался до вечера и вернулся. Мама не заметила.

Настя рассмеялась.

Они дошли до ее подъезда.

– Мы еще не целовались, – сказала она, когда они остановились у двери.

– Хочешь? – Максиму казалось неправильным целовать ее без согласия.

Настя кивнула и потянулась к нему, уткнулась в шею губами, а помпон шапки угодил Максиму в рот. Он обхватил руками ее голову, поднял лицо к себе и несколько секунд смотрел в ее глаза, на нос, губы, потом стал целовать ее лоб, щеки, пока Настя не прошептала:

– Да блин!

Она перехватила его руки и сама прижалась губами к его губам.

Максим немного отстранился, не мог насмотреться на нее, но Настя снова его притянула и несколько раз поцеловала. Она пахла кофе и шампунем, и это были лучшие запахи на свете.

Настя снова потянула его к себе, и он несколько раз коснулся губами ее верхней губы, а потом прижался к ее губам крепко-крепко и замер. Она оторвалась на секунду, вдохнула, как перед погружением в воду, и снова потянулась, приоткрыв рот. В этот раз их языки коснулись, но только на мгновение, как будто испугались друг друга.

Настя снова уткнулась губами в Максимову шею, и они стояли так долго, и было хорошо, что поцелуев не много.

Максиму показалось, что он ненадолго уснул прямо там, стоя, прижимая Настю к себе, потому что она стала тормошить его, дергать за рукав:

– Максим, Максим, мне пора.

– Да, – очнулся он, – да, пора, хватит.

– Чего – хватит? – рассмеялась Настя.

Он отпустил ее, и она финально чмокнула его в щеку, набрала код и открыла дверь.

– До завтра? – вопросительно сказала она.

– До завтра? – повторил он.

Настя забежала в подъезд.

Он смотрел в закрывающуюся дверь, как она поднимается по лестнице.