Настя не понимала Максима еще больше, чем не понимала Давида. Он то приветливо улыбался и общался как ни в чем не бывало, то замыкался и ограничивался сухим «привет», «как написала математику?» и «до завтра».

Настя часто видела краем глаза, как Грузин смотрит в их с Максимом сторону долгим взглядом. Давид делал вид, что его не задевает их общение.

Настю часто тянуло прикоснуться к руке Максима, но не хотелось, чтобы это видели одноклассники, чтобы их личную, на двоих, историю начали пересказывать и обсуждать.

«Грузин весь на нервах. Ты бы с ним поговорила», – написала ей Валя на математике.

«Ладно, но я умру».

Валя прислала в ответ смайлик – корги разводил лапками. «Даже корги понимает, что ничего не поделать», – подумала Настя.

После уроков Максим быстро ушел.

– На работу, – пояснил он.

Валя с Колей тоже испарились. «Валька подговорила исчезнуть», – с досадой догадалась Настя.

Она догнала Грузина на лестнице, тот тяжело спускался на одном костыле, другой рукой держался за перила.

– Давай понесу рюкзак, – предложила Настя.

Он остановился и замешкался. Настя перехватила костыль, сняла с плеча Грузина набитый учебниками рюкзак, но не рассчитала силы, и он ухнул на ступени.

– Тяжелый…

В гардеробе она помогла Давиду переобуться, и они двинулись в сторону дома. В зимней одежде идти на костылях было тяжелее, Давид останавливался на каждом шагу.

– Болит? – спросила Настя.

– На погоду каждый раз, – поморщился он. – Говорят, на всю жизнь.

– Наверное, когда заживет, будет только ныть.

– Может быть. Пока очень больно.

Давид прыгал медленно, и на зеленый перейти Греческий не успели. Машины терпеливо ждали, когда они доберутся до тротуара. Там он остановился отдохнуть, потирал подмышку.

– Черт, никак не привыкну, подмышка болит.

– Врачи что говорят?

– Говорят, что все пройдет! – усмехнулся он в ответ.

Провожать Давида большой необходимости не было, доковылять он мог и сам, но последние дни снег то шел, то таял, асфальт покрывался коркой льда, и друзья боялись, что Грузин упадет и сломает вторую ногу.

Насте казалось, что Давиду не хватает прежнего общения. Чат на четверых забросили: Грузину было не до того, Коля и Валя заняты друг другом, а сама Настя переписывалась с Максимом. Давид притих, не собирал вокруг себя кучу поклонников, как прежде, хотя его больная нога не могла помешать – ведь еще в больнице за ним таскалась толпа мелких обожателей. Он ничего не говорил и не делал: было ясно, что бесится из-за Максима. Настя тоже не говорила с другом последние недели. Делала вид, что ничего не происходит.

Они молча дошли до двери в парадную.

– Хорошего дня и до завтра, – попрощался Давид.

У Насти на языке вертелись нелепые объяснения, но ни одно из них она не произнесла вслух.

– Давай… – заторможенно сказала она. – Я тогда домой пойду?

Давид обернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Ты свободный человек и можешь делать что хочешь, – улыбнулся он.

– Ага, – пробормотала Настя, глядя, как друг набирает код замка.

Дверь запикала. Настя открыла и придержала ее. Грузин вошел в парадную и запрыгал вверх по ступенькам не оглядываясь.

Настя стояла и тупо смотрела ему в спину. Мысли дергались. Хотелось надавать себе пощечин. Или ему. Но она закрыла дверь и, пометавшись на тротуаре, пошла домой.

Остаток дня прошел паршиво – родители ругались, выясняя, кто кого больше подавляет, преподавательница написала, что серьезно заболел сурикат, и попросила завтра прийти раньше обычного, чтобы помочь ей сделать зверьку процедуры. Вечером, когда Настя уже лежала в постели, написал Максим. Он прислал фотку билетов и приглашал послушать джаз. Настя ответила, что с удовольствием и что вживую джаза она никогда не слушала. Обменялись смайликами, и она отключила телефон. Долго крутилась, пыталась уснуть, но вместо этого заплакала.

Утром пришлось замазать покрасневшие припухшие глаза хайлайтером и накрасить ресницы. Получилось еще заметнее, что плакала.

В раздевалке столкнулась с Валей, та сразу увидела и задала вопрос. Они пропустили звонок и молча сидели в раздевалке. Прошла половина урока, прежде чем их увидела и шуганула уборщица. Тогда поднялись на второй этаж в закуток, невидимый для камер наблюдения и учителей, и уселись там на подоконник.

– С Давидом говорила? – спросила подруга.

Настя кивнула.

– И как он?

Настя мимикой и жестами показала непроницаемое лицо.

– Ясно. Что еще ожидать.

Остаток математики Валя поглаживала Настину руку, а та смотрела в окно.

Следующей была литература. Задавали краткий пересказ, но, оказалось, никто не прочитал, кроме Максима. Он вызвался отвечать.

«Молодец», «Макс красавчик!» – сыпалось в классном чате.

Максим рассказывал медленно и подробно, чтобы потянуть время. Классуха обещала тест. Но она отвлеклась на обстоятельный пересказ, растроганно кивала и, по всей видимости, забыла о проверочной. Настя поняла, что Давид никогда и ни за что не стал бы так выручать одноклассников. Она украдкой посмотрела на него – лицо без эмоций, делано усмехается, поглядывая на кивающую Зинаиду Геннадьевну. «Поболит и перестанет», – вспомнила Настя. Вчерашний разговор о сломанной ноге открылся ей с другой стороны.

К концу уроков Грузин совсем скис, сказал, что снова разнылась нога. Сидевшая рядом Настя тоже почувствовала себя больной.

– Хватит его мучить. Завтра я затею пересадку, – сказала Валя, когда после уроков они с Настей спускались в гардероб. Выше этажом ковылял вниз Грузин, опираясь на руку Коли. – Скажу, что у меня глаза косят.

– Ты же на среднем ряду, – напомнила Настя.

– Скажу, что косят у Даньки.

Но история с косящими глазами не потребовалась. Назавтра Грузин не явился в школу. Зинаида Геннадьевна сообщила, что родители перевели его на домашнее обучение. На третьем уроке он сам написал в общий чат, что с больной ногой ходить тяжко и месяц он побудет на домашнем. Пока без перевода, то есть формально он как бы болеет и делает уроки дома, а там они посмотрят. Еще позже, после четвертого урока, написал, что родители отправляют его в загородный санаторий на реабилитацию – упражнения, лечение, все дела, чтобы нога быстрее пришла в порядок. Одноклассники, особенно девчонки, закидали чат тоннами сожалений и плачущих стикеров. Грузин заверял, что никуда не исчезает, и просил каждый день выкладывать домашку.

Настя весь день смотрела на его пустой стул с неприятным чувством жалости и освобождения.

Еще через день Валя все-таки затеяла пересадку, чтобы под шумок снова сесть с Колей. Настя хотела сесть с Максимом, но сама не решилась. Он осторожно поглядывал на нее и, похоже, желал того же. Внезапно обнаружили, что первая парта под носом у учителя осталась пустой. Хотели тянуть жребий, кому сидеть, но Максим вызвался сам. Пройдя вдоль ряда, он бросил рюкзак на место у окна. Валя украдкой, чтобы никто не видел, сигнализировала Насте: «Иди к нему!»

– Ладно, но только если будете давать списывать контрольные! – сказала Настя и под одобрительные возгласы села рядом с Максимом.

В тот день они впервые шли домой вместе. Настя пригласила на чай, и Максим согласился. Родители помирились еще вчера вечером, и дома была привычная тишина. Папин голос раздавался из кабинета. Мама паковала коробки с гуманитаркой.

– О, как хорошо, что вы пришли вдвоем! Нужны четыре руки держать вот здесь и вот тут, а я буду заклеивать скотчем.

Настя и Максим подержали вот здесь и вот тут. Мама поняла, что происходит, но никак этого не показала. «Что за невозмутимые люди вокруг!» – подумала Настя.

– Куда эти коробки? – поинтересовался Максим.

– В донецкий дом для детей-инвалидов. Тут подгузники, влажные салфетки. Складной массажный стол и мобильный туалет уже внизу, в машине.

– Они это все попросили или вы сами знаете, что нужно? – спросил Максим.

– Это называется «точечная помощь». Волонтеры запрашивают, что нужно, получают ответ, собирают все по списку и везут на место.

– Ого-о! – протянул Максим. – Не знал, что все так организовано.

– Ты ведь сталкивался с волонтерами? – аккуратно уточнила мама.

– Когда мы жили в пункте временного размещения. Всякие мелочи – мыло, зубные щетки – они раздавали. А за одеждой мы ездили прямо на склад.

Мама внимательно слушала.

– Чтобы у беженцев была гигиена, пункты размещения делают запросы по наборам. Например, сто взрослых наборов и двадцать детских. Мы собираем и отправляем.

– А я думал, люди сами присылают.

– И так тоже бывает, – улыбнулась мама. – Но чтобы у всех были зубные щетки и подгузники, нужно знать, сколько в этом центре живет людей и как часто они меняются.

Она принялась за следующую коробку, и Настя с Максимом снова держали тут и там, а она заклеивала. Коробок было пять штук, на четвертой у них стало так ловко получаться, что Настя предположила, что они втроем могли бы работать на упаковке.

– О да, я бы начисляла бонусы за оптимизацию фасовки. Знаете, сколько лекарств помещается в пару детских сапожек?

Настя и Максим отрицательно замотали головами.

– И куда это теперь? – спросил Максим о коробках.

– Хороший вопрос. Папу вместе с его машиной вызвали спасать мир, а погрузка в Казанском уже идет, – задумчиво ответила мама. – Наверное, мне придется вызвать грузовое такси.

– Давайте я помогу перетаскать, – предложил Максим.

– Не хочу вас отвлекать. У вас же были планы? – Она посмотрела на часы.

– Ничего, мне несложно. Хочу посмотреть, что за погрузка в Казанском. Все равно работа сегодня с четырех, – сказал Максим.

– Ого, ты работаешь? – удивилась мама. Настя поняла, что ей это понравилось.

– Так, ерунда. В шаверме на Греческом.

– Отличная работа. Я в вашем возрасте маме на рынке помогала. – Мама переключилась на коробки. – В принципе, в мою машину должно поместиться.

Они перетаскали относительно легкие коробки вниз и там некоторое время перетасовывали их, играя в тетрис, чтобы Максим и Настя тоже влезли в салон. До Казанского ехали молча, только один раз Максим, которого посадили на переднее сиденье, не удержался от комментария:

– Надо же, какая большая разница, когда смотришь на проспект с тротуара и с середины перспективы!

Настя и мама переглянулись в зеркало заднего вида. Обе улыбались.