И опять герцог Эвон въехал в деревню Бассенкур на взятой напрокат лошади. На нем были светло-коричневые панталоны и шитый золотом камзол из лилового бархата. На сапогах со шпорами лежал слой пыли. В одной руке он держал перчатки, в другой хлыст. Он въехал на рыночную площадь со стороны сомурской дороги и пустил лошадь шагом по булыжной мостовой. Окрестные крестьяне и их жены, приехавшие в Бассенкур на рынок, таращили на него глаза и перешептывались между собой так же, как и в прошлый раз.

Герцог подъехал к дому кюре и там остановился. Оглянувшись по сторонам, он увидел неподалеку мальчишку, поманил его и легко спрыгнул с седла.

– Отведи мою лошадь на постоялый двор, – сказал он подбежавшему мальчику, – и вели ее напоить и поставить в конюшню. – Он бросил мальчику луидор. – А хозяину скажи, что я с ним рассчитаюсь позже.

– Да, милорд! Спасибо, милорд! – заикаясь, пробормотал мальчик, стискивая в кулаке луидор.

Герцог открыл калитку, которая вела в садик кюре, и прошел по аккуратной дорожке к крыльцу. Как и в прошлый раз, дверь открыла румяная экономка. Она его узнала и сделала книксен.

– Господин кюре у себя в кабинете.

Герцог пошел за ней по коридорчику в кабинет де Бопре. В дверях он на секунду помедлил, держа в руке шляпу.

Кюре вежливо встал ему навстречу.

– Чем могу служить? – Потом, увидев улыбку Эвона, пошел к нему с протянутой рукой. – Счастлив вас видеть, сын мой!

Эвон пожал ему руку.

– Моя воспитанница у вас, святой отец?

Кюре широко улыбнулся.

– Бедная девочка! Да, она благополучно до меня добралась.

Эвон тихо вздохнул.

– Вы сняли тяжесть с моей души, святой отец, – сказал он.

Кюре улыбнулся.

– Сын мой, еще несколько дней, и я, наверно, нарушил бы данное ей слово и уведомил вас, что она здесь. Она очень страдает, очень. А этот негодяй – этот Сен-Вир?

– Он мертв, святой отец, – наложил на себя руки.

Де Бопре перекрестился.

– Покончил с собой, сын мой?

– Да, но я к этому имел некоторое отношение, – с поклоном ответил герцог. – И я приехал забрать домой мадемуазель де Сен-Вир.

– Это правда? – озабоченно спросил де Бопре. – Вы в этом уверены, герцог?

– Уверен. В этом уверен весь Париж. Я постарался довести эту историю до всеобщего сведения.

Де Бопре схватил его за руки и крепко их пожал.

– Тогда вы осчастливили девочку. Бог многое вам простит за доброе отношение к ней. Она все мне рассказала. Я вижу, что недаром вступил в сговор с… Сатаной. Вы подарили ей жизнь – и даже больше.

– Святой отец, не советую вам верить всему, что вам рассказал обо мне мой малыш, – сухо заметил герцог. – Она возвела меня на пьедестал, на котором мне очень неуютно.

Де Бопре открыл дверь.

– Нет, сын мой, она отлично знает, какую жизнь «монсеньор» вел раньше, – сказал он. – А теперь пойдемте к ней.

Он привел герцога в солнечную комнату в задней половине дома и, открыв дверь, радостно провозгласил:

– К тебе гость, малышка!

Затем он отступил от двери, пропустил вперед Эвона, тихонько вышел и осторожно закрыл за собой дверь.

– Воистину, Господь всемилостив, – сказал он и пошел к себе в кабинет.

Леони сидела у окна, держа на коленях раскрытую книгу. Глаза у нее были заплаканные, и она не сразу повернула голову. Она услышала легкую твердую походку и услышала любимый голос:

– Что все это значит, девочка?

Леони вскочила с кресла с радостно-изумленным криком:

– Монсеньор! – Она опустилась у его ног, смеясь и плача одновременно, и поднесла его руку к своим губам. – Вы приехали! Вы приехали ко мне!

Он наклонился и погладил ее кудри.

– Я же тебе говорил, малыш, что не дам тебе потеряться. Надо было мне верить, дитя мое. У тебя не было никаких причин бежать из моего дома.

Она встала на ноги и с трудом сглотнула.

– Монсеньор, но я же… знаю! Я не могла… Вы не понимаете! Это было невозможно… О, монсеньор, монсеньор, зачем вы приехали?

– Отвезти тебя домой, малыш. Зачем же еще?

Она покачала головой:

– Нет-нет, я ни за что не поеду! Я не могу! Я знаю, что…

– Сядь, дитя мое. Я тебе многое должен рассказать. Не плачь, милая. – Он поднес ее руку к губам и продолжал нежным голосом: – Клянусь, малыш, у тебя больше нет оснований огорчаться. – Он усадил ее на кушетку и сел рядом, все еще держа ее за руку. – Ты вовсе не незаконнорожденная, и ты даже не дочь крестьян. Я с самого начала догадался, что ты – Леони де Сен-Вир. Дочь графа и его жены Мари де Леспинас.

Леони непонимающе глядела на него.

– Как это? – едва выговорила она.

– Да, дитя мое, все именно так.

И герцог вкратце рассказал ей ее историю. Она слушала его, широко раскрыв глаза, и, когда он закончил, некоторое время не могла найти слов.

– Значит… значит, я благородного происхождения, – наконец, сказала она. – Это правда, монсеньор? Неужели это правда?

– Разве я стал бы говорить тебе неправду, малышка?

Она вскочила на ноги. На щеках ее играл румянец, глаза блестели.

– У меня благородное происхождение! Я мадемуазель де Сен-Вир! Мне можно вернуться в Париж! Монсеньор, я сейчас расплачусь!

– Не надо, девочка. Оставь слезы для моей следующей новости.

Она прекратила кружиться в ликующем танце и обеспокоенно поглядела на герцога.

– Должен сообщить тебе, малыш, что твой отец мертв.

– Правда? – радостно спросила она. – Вы его убили, монсеньор?

– К сожалению, малыш, в полном смысле слова я его не убил. Я просто поставил его в положение, когда ему оставалось только наложить на себя руки.

Она подошла к кушетке и опять села рядом с ним.

– Но как это произошло? – воскликнула она. – Расскажите скорей, монсеньор! Когда он покончил с собой?

– Во вторник, детка, на суаре у мадам дю Деффан.

– Вот как? – хладнокровно сказала Леони. – А почему?

– Я решил, что он достаточно побезобразничал на земле.

– Так это – ваших рук дело! Я так и знала, что это вы с ним разделались! – с ликованием воскликнула она. – Вы сделали так, чтобы он умер!

– Да, малыш.

– А Руперт там был? А леди Фанни? Ох, как Руперт, наверно, доволен!

– В меру, дитя мое. Такого злорадного восторга, который охватил тебя, он не выказал.

Она взяла его за руку и доверчиво посмотрела на него.

– Но он же был настоящим кабаном. А теперь расскажите. Как все это случилось? Кто там был?

– Мы все там были, малыш, даже Марлинг и Меривейл. Кроме того, была чета де ла Рок, д’Эгиньоны, Сен-Виры, включая Армана, Лавулер, д’Анво, в общем, весь парижский свет.

– А леди Фанни и остальные знали, что вы собираетесь убить этого кабана, монсеньор?

– Малыш, только не говори всем и каждому, что его убил я.

– Не стану, монсеньор. Но они знали?

– Они знали, что я в тот вечер нанесу удар. И все были чрезвычайно кровожадны.

– В самом деле? И даже господин Марлинг?

– Даже он, – кивнул Эвон. – Дело в том, детка, что они все тебя любят.

Леони покраснела.

– О!.. А во что вы были одеты, монсеньор?

– Вот вам типичный женский ум, – проговорил герцог. – На мне был шитый золотом камзол, малыш, и изумруды.

– А, знаю. Это очень красивый наряд. Продолжайте, монсеньор.

– Руперт и Хью стояли у дверей. А Меривейл занимал Сен-Вира светской беседой. Леди Фанни взяла на себя твою мать. Я рассказал им твою историю, малыш, – вот и все.

– Экий пустяк! – воскликнула она. – И что случилось потом?

– Твоя мать впала в истерику. Видишь ли, дитя мое, я намекнул, что ты утопилась. Тогда мадам де Сен-Вир закричала, а Сен-Вир, поскольку жена его выдала, застрелился.

– Как это все было, наверно, очень интересно, – заметила Леони. – Как обидно, что меня там не было. Мне немного жаль мадам де Сен-Вир, но я рада, что этот кабан умер. Что же теперь станет делать виконт? Он, наверно, очень огорчен.

– Да нет, не очень, – ответил герцог. – Твой дядя, несомненно, позаботится о нем.

У Леони засияли глаза.

– Потрясающе – теперь у меня есть семья! А сколько у меня дядей, монсеньор?

– Точно не знаю, малыш. Со стороны отца у тебя один дядя. И одна тетя, которая замужем. А со стороны матери у тебя, по-моему, несколько дядей и, может быть, еще куча теток и двоюродных братьев и сестер.

– Во всем этом так трудно разобраться, – сказала Леони, покачав головой. – И вы все время об этом знали? Откуда? И почему не сказали мне?

Герцог опустил глаза на свою табакерку.

– Я выкупил тебя у твоего брата, потому что заметил, как ты похожа на Сен-Вира. Я хотел использовать тебя как орудие… чтобы наказать его за старое оскорбление.

– И вы поэтому взяли надо мной опекунство и так много мне всего подарили? – упавшим голосом спросила она.

Он встал и подошел к окну.

– Не совсем, – сказал он без обычной ленцы в голосе.

Леони с надеждой посмотрела на него.

– Может быть, еще и потому, что я вам немного понравилась, монсеньор?

– По прошествии некоторого времени. Когда я тебя лучше узнал, девочка.

Леони мяла в руках платок.

– А я теперь… вы мне позволите остаться вашей воспитанницей?

Он помолчал, потом сказал:

– Дорогая, теперь у тебя есть мать и дядя, которые будут заботиться о тебе.

– Да? – спросила она.

Профиль герцога был суровым.

– Они будут хорошо с тобой обращаться, девочка, – размеренно произнес он. – Ты не можешь быть моей воспитанницей, когда у тебя есть мать и другие родственники.

– А зачем они мне? – горестно спросила Леони.

Герцог даже не улыбнулся.

– Ты им нужна.

– Разве? – Леони встала. Ее глаза потускнели. – Они меня не знают, монсеньор.

– Они – твоя семья, дитя мое.

– Они мне не нужны.

При этих словах он повернулся, подошел к ней и взял за руки.

– Дорогая, поверь мне – тебе лучше всего жить с ними. И когда-нибудь ты встретишь человека моложе меня, который сделает тебя счастливой.

Две огромных слезы выкатились из глаз Леони. Она жалобно посмотрела на герцога.

– Пожалуйста, не говорите со мной о замужестве, монсеньор, – прошептала она.

– Детка… – Он сжал ее руки. – Ты должна забыть меня. Я тебе не подхожу. Постарайся не думать обо мне.

– Монсеньор, я никогда и не надеялась, что вы на мне женитесь, – бесхитростно призналась Леони. – Но… если я вам нужна… хотя бы на время… возьмите меня… пока я вам не надоем.

Наступила тишина. Затем герцог заговорил непривычно жестким тоном:

– Ты не должна так говорить, Леони! Тебе понятно?

– Извините, – проговорила она. – Я не хотела вас рассердить, монсеньор.

– Я не сержусь, – заверил он. – Даже если бы такое было возможно, Леони, я не хочу, чтобы ты была моей любовницей. Я тебя слишком для этого уважаю.

– Но не любите? – по-детски спросила она.

– Я тебя очень люблю – потому и отказываюсь на тебе жениться, – сказал он, отпуская ее руки. – Это невозможно.

Леони молча стояла, глядя на красные пятна, которые его пальцы оставили у нее на руках. На ее лице играла легкая улыбка.

– И вы хотите отвезти меня к матери и дяде, которых я не знаю?

– Да, – коротко ответил он.

– Тогда, монсеньор, я лучше останусь здесь. Раз я вам не нужна, я не вернусь в Париж. Я так решила. Вы меня купили, монсеньор, и я буду принадлежать вам до самой смерти. Я вам это уже говорила. Помните?

– Я помню каждое твое слово.

– Монсеньор, я не хочу вас обременять. Вы устали, вам не нужна воспитанница – и я лучше расстанусь с вами, чем стану дожидаться, пока вам совсем надоем. Но в Париж я не поеду. Я не могу! Мне будет… хорошо здесь с господином де Бопре. Но мне невыносима мысль, что я вернусь в тот мир, где жила с вами, но буду там одна.

Герцог бросил на нее пытливый взгляд. Она заметила, что его рука так сжимала табакерку, что у него побелели костяшки пальцев.

– Детка, ты совсем меня не знаешь. Ты создала мифическое существо в моем образе и воздвигла его на пьедестал. Но это – не я, малыш. Я тебе много раз говорил, что я никакой не герой, но ты, кажется, мне не поверила. И я повторяю: я не гожусь тебе в мужья. Нас разделяют двадцать лет, и я не очень разумно их провел. У меня жуткая репутация, детка. У нас в роду было много ужасных людей, и я не добавил чести фамильному имени. Ты знаешь, как меня называют, детка? И я заслужил эту кличку – я даже гордился ею. Я никогда не был верен ни одной женщине, я бесконечно впутывался в позорные истории. Я богат, но одно состояние я уже спустил в молодости, а теперешнее выиграл в карты. Тебе я, возможно, предстал в своем лучшем обличье – худшего ты не видела. Малыш, ты заслуживаешь лучшего мужа. Тебе нужен юноша, который придет к тебе с чистым сердцем, а не пожилой человек, с пеленок погрязший в пороке.

На кончиках ее ресниц засверкала слеза.

– Ах, монсеньор, вам незачем было мне это говорить! Я все это знаю – и всегда знала. И все равно люблю вас. Я не хочу чистого юношу – мне нужны только вы.

– Леони, подумай хорошенько. Ты не первая женщина в моей жизни.

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Я предпочла бы стать последней женщиной в вашей жизни.

– Это – сумасшествие, малыш!

Она подошла к нему и положила руку ему на рукав.

– Монсеньор, по-моему, я не смогу жить без вас. Мне надо, чтобы вы обо мне заботились, чтобы вы меня любили и выговаривали мне, когда я сделаю что-то не так.

Он невольно взял ее за руку.

– Тебе бы больше подошел Руперт, – с горечью сказал он.

Глаза Леони сверкнули.

– Ба! – пренебрежительно воскликнула она. – Руперт просто глупый мальчишка – вроде принца Конде. Если вы на мне не женитесь, монсеньор, я вообще не выйду замуж.

– Это будет весьма прискорбно. Ты уверена, детка?

Она кивнула и улыбнулась дрожащими губами.

– О, монсеньор, я и не представляла себе, что вы можете быть так слепы.

Герцог заглянул ей в глаза, затем опустился на одно колено и поднес ее руку к губам.

– Моя маленькая, – произнес он тихим голосом, – раз уж ты готова снизойти до меня, обещаю тебе, что не дам тебе оснований об этом пожалеть.

Ее рука легла на его плечо. Он встал и раскрыл ей свои объятия. Леони бросилась ему на грудь, он обнял ее, и их губы сошлись в поцелуе.

Господин де Бопре тихо вошел в комнату и, увидев эту картину, приготовился поспешно ретироваться. Но они услышали звук открываемой двери, и герцог выпустил Леони из своих объятий.

Кюре смотрел на них с благосклонной улыбкой.

– Все уладилось, дети мои?

Герцог взял Леони за руку и подвел ее к кюре.

– Святой отец, – сказал он, – вы можете нас обвенчать?

– Ну конечно, сын мой, – спокойно ответил де Бопре и погладил Леони по щеке. – Я готов это сделать хоть сию минуту.