Субботу и воскресенье они провели на отдыхе в Руане и приехали в Париж во вторник. В вестибюле дома их встретил Уокер и ни одним движением мускулов не выдал, что узнает Леони. Все было приготовлено к приезду герцога, и леди Фанни немедленно взяла бразды правления в свои руки. Убедившись, что ее сундуки распакованы и вещи развешаны и уложены, и отдав полдюжины приказаний слугам, она отправилась в библиотеку обсудить дела с герцогом. Тем временем Леони отправилась к экономке мадам Дюбуа.

– Ну, Джастин, – сказала Фанни, усаживаясь напротив него за письменным столом, – что теперь? Надо наделать шуму?

– Определенно, Фанни. И как можно больше. Какие у тебя есть предложения?

– Бал, – деловито предложила она. – Для начала бал. – Она задумчиво куснула ноготь. – Но прежде надо купить девочке туалеты. Да я и сама практически голая. Для Леони белое платье из тафты или нежно-зеленое. С ее огненными волосами…

– Дорогая, волосы должны быть напудрены.

– Как скажешь, Джастин. Это ей, наверно, тоже пойдет. Надо полагать, у тебя есть для этого причины. Я разошлю приглашения. Бал назначим через две недели. Времени, конечно, будет маловато. Но думаю, что все придут. Когда бал дают люди с твоей и моей фамилией… – Ее глаза засверкали. – Вот увидишь, здесь соберется весь Париж. А что потом?

– Потом, дорогая Фанни, Версаль.

Леди Фанни кивнула.

– Прекрасно. Она там наделает шуму, Джастин.

– Таково мое намерение. Рассылай приглашения, дорогая.

– А сколько ты согласен истратить денег? – спросила она, склонив голову набок.

– О деньгах не заботься. Думаю, надо пригласить молодого Конде и де Пентьевра. А также герцога Ришелье.

– Это уж твое дело. Конечно, должна быть мадам дю Деффан и герцогиня де ла Рок. – Леди Фанни прикрыла глаза. – Дорогой Джастин, на балу будет вся знать Парижа – я тебе это обещаю! Но сколько же меня ждет работы! Они придут хотя бы из любопытства – можешь не сомневаться. – Она пошла к двери. – А какие купить девочке туалеты?

– Я полагаюсь на твой вкус, Фанни.

– Как это интересно! Словно у меня появилась дочь, которой, слава Богу, пока нет! Значит, купить ей дорогие наряды?

– Как приличествует моей воспитаннице, Фанни.

– Будь спокоен – жаловаться тебе не придется. Господи, я не приходила в такое возбуждение со времен девичества, когда ты представил меня в Версале, Джастин. Мы откроем для гостей весь дом. В некоторых комнатах на всем, наверняка, лежит толстый слой пыли. Чтобы навести в доме порядок, понадобится армия слуг. Этот бал – только начало. – Она радостно засмеялась. – Будем устраивать званые вечера, может быть, один-два раута, карточные игры – шуму наделаем предостаточно!

И она поспешно ушла, полная решимости немедленно начать воплощать свои замыслы.

А герцог сел писать письмо Хью Давенанту.

С этого дня в доме началась непрерывная суматоха. Приходили шляпницы и портнихи, учителя танцев, парикмахеры; слуги вторглись во все комнаты, которые давно были заперты, протерли там пыль, подмели и навели марафет. Герцог почти не бывал дома. Он ездил по парижским салонам, чтобы оповестить всех о своем приезде. Руперту он поручил разжечь в городе любопытство, и тот, как только достаточно оправился, стал появляться в игорных домах и в домах своих приятелей, рассказывая везде о последнем капризе своего брата. Он не жалел эпитетов для описания красоты Леони, намекал на какую-то тайну и уверял всех и каждого, что герцог надеется на присутствие на балу принца Конде и герцога Ришелье. По Парижу пошли разговоры. И Фанни сидела в своем будуаре, окруженная рассыпанными по столу положительными ответами на приглашения.

– Ну и бал же мы закатим! – воскликнула она. – Я же сказала, что на нем будет весь Париж.

Но Леони сбежала от учителей танцев и портних в библиотеку, где находился герцог. Она стояла в дверях, грустно глядя на него. Он поднял глаза, положил на стол перо и протянул к ней руку.

– Ну как, девочка?

Она подбежала к нему и опустилась на колени возле кресла.

– Монсеньор, мне страшно.

Он ласково погладил ее по голове.

– Чего ты боишься, малыш?

– Всего! Будет столько знатных людей, и все сейчас так заняты. У меня даже нет времени поговорить с вами, монсеньор.

– Тебе это не нравится, детка?

Она сморщила носик.

– Мне интересно, монсеньор, и – да, очень нравится. Но мне это напоминает Версаль. Помните, я вас там потеряла? Все такое огромное и сверкающее.

– Детка… – Он посмотрел ей в глаза. – Я же всегда буду рядом. – Он слегка улыбнулся. – Боюсь, что светская жизнь отнимет тебя у меня. Ты уже не захочешь сидеть со мной.

Она затрясла головой.

– Я этого всегда буду хотеть. Монсеньор, у меня захватывает дух от всего этого веселья, и до поры до времени мне это нравится. Но я всегда хочу убежать к вам. С вами я чувствую себя в безопасности, и у меня не идет кругом голова. Вам это понятно?

– Конечно, – сказал герцог. – Можешь всегда на меня надеяться, малыш.

– Да, монсеньор. – Она положила ему в ладонь свою руку и тихонько вздохнула. – Почему вы все это для меня делаете?

– Для этого много причин, малыш. Не ломай над этим голову.

– Ладно, не буду, – послушно сказала она. – Те дни, что я жила с Жаном и Шарлоттой, ушли в далекое прошлое.

– Забудь про них, дорогая. Это был просто дурной сон.

– Спасибо, монсеньор. – Она прислонилась головой к его руке и застыла в этом положении.

В тот же вечер приехал Давенант. Ему сказали, что герцог обедает. Он отдал плащ и шляпу лакею и, отмахнувшись от него, пошел в столовую, откуда доносились многочисленные голоса.

Длинная комната была освещена свечами, стоявшими в подсвечниках на столе. В их мягком свете поблескивало серебро и хрусталь. В конце стола сидела леди Фанни, справа от нее – Марлинг, который вел оживленный спор с сидящим напротив Рупертом. Рядом с Марлингом сидела Леони в платье из тускло-желтого шелка с воротничком и манжетами из старинных кружев. Она что-то говорила герцогу, который расположился во главе стола, но, подняв глаза на звук открываемой двери, вдруг захлопала в ладоши.

– О, это мистер Давенант. Он все-таки приехал! Посмотрите, монсеньор!

Герцог встал и положил на стол салфетку.

– Дорогой Хью! Ты очень вовремя приехал. Жак, принеси господину Давенанту прибор.

Давенант стиснул его руку, кивнул Руперту и Марлингу.

– Я не мог устоять против твоего приглашения – или это был приказ? – спросил он и низко поклонился Фанни. – Честь имею, миледи.

Она протянула ему руку и весело произнесла:

– Невероятно рада с вами встретиться, Хью. Мы так давно не виделись.

– Вы все так же красивы, – сказал он, целуя ее руку. Но взгляд его был устремлен на Леони.

– Где там! – надула губки леди Фанни. – Меня давно затмила эта девчонка. Думаешь, с этим легко смириться?

Она улыбнулась Леони и знаком подозвала ее к себе.

Леони подошла и сделала безукоризненный реверанс. На губах ее играла озорная улыбка, и она невинно смотрела на Давенанта широко открытыми глазами.

– Неужели мои глаза не обманывают меня? – спросил он, наклоняясь над ее рукой.

– Ты поражен? – спросил герцог, который подошел и встал рядом со своей воспитанницей.

– Я сражен. Никогда бы не поверил, что такое может быть. Поздравляю тебя, Элистер.

– Есть с чем, – ответил герцог.

Леони сделала маленький поклон.

– Иногда я все еще Леон, сударь.

– Узнаю Леона, – улыбнулся Хью. – А тебе нравится быть Леони?

– Сначала совсем не нравилось, – ответила она. – Но теперь я решила, что это не так уж плохо. Если ты девушка, у тебя есть красивые платья, и ты ходишь на балы. На следующей неделе у нас будет бал, сударь.

– Слышал, – сказал он. – Кого вы ждете?

Все уселись за стол. Давенант оказался напротив Леони.

– Мы ждем всех, Хью, – ответила на его вопрос Фанни. – Господи, сколько сил я положила на этот бал!

– Да уж, и превратила дом в осиное гнездо, – пробурчал Руперт. – Как поживаешь, Хью?

– По-прежнему, Руперт. А ты?

– Ничего, – ответил Руперт. – Видишь – тут собрались раскаявшиеся грешники. Такой дружной семьи еще свет не видывал. И все так обходительны друг с другом. Не знаю только, как долго это продлится.

Давенант засмеялся и сказал через стол Марлингу:

– Значит, мы с вами будем жить в доме, пользующимся сомнительной славой, Марлинг?

– Нас пригласили, чтобы прибавить ему достоинства. Это Леони придумала. А как ваш брат?

– Главное – держаться от него подальше, Хью, – с гримасой сказал Руперт.

– В самом деле, – сказал герцог. – Невыносимый Фредерик. Ну и как он, Хью?

– Другого такого скучного человека просто нет на свете! – воскликнула Фанни. – Представь себе, Хью, когда-то Коулхеч был в меня влюблен. Ха. Вот уж честь оказал!

– Боюсь, что он все так же невыносим, – ответил Хью. – Он был очень недоволен, что я опять собираюсь поселиться в этом доме.

– Неужели он за тобой ухаживал, Фанни? – воскликнул Руперт. – Ну, я всегда знал, что он болван.

– Спасибо, милорд! – Хью отвесил ему насмешливый поклон. – Как вы все добры к моему достойному брату!

– И ко мне тоже, – вздохнула Фанни. – Противный мальчишка! Ты помнишь, как Коулхеч за мной ухаживал, Джастин?

– Когда я пытаюсь разобраться в твоих кавалерах, Фанни, у меня все путается в голове. Это он требовал у меня согласия на брак с тобой практически под дулом пистолета? Нет, это, кажется, был Фонтерой. А Коулхеч написал мне письмо, в котором просил твоей руки – все, как положено. Я до сих пор храню это сочинение. Он писал, что готов пренебречь такими твоими недостатками, как легкомыслие и мотовство.

– Фанни, я приношу извинения от его имени, – со смехом сказал Хью.

Марлинг взял из вазы персик.

– Ничего не скажешь, пылкий влюбленный, – заметил он. – Надеюсь, я не говорил, что готов пренебречь твоими недостатками?

– Дорогой Эдвард, ты сказал, что обожаешь во мне все – от пяток до макушки, – вздохнула Фанни. – Какие это были денечки! Милый Камминг вызвал на дуэль Джона Дрю за то, что тот осмелился плохо отозваться о моих бровях. А Вейн – ты помнишь Вейна, Джастин? – хотел бежать со мной в Гретна-Грин.

Леони эти воспоминания чрезвычайно заинтересовали.

– А вы не согласились? – спросила она.

– Ну что за вопрос, милая? У него, у бедняги, не было за душой ни пенса, да к тому же у него не все дома.

– Мне бы хотелось, чтобы мужчины дрались из-за меня на дуэли, – сказала Леони. – На шпагах.

– Неужели, Леон, то есть Леони? – со смешком спросил Давенант.

– Ну конечно, сударь, – это же так интересно! А вы видели, как они дрались, мадам?

– Господь с тобой, милая, конечно нет! Дамы при этом никогда не присутствуют.

– Как жаль, – разочарованно сказала Леони. – А я думала, что вы смотрели.

Давенант взглянул на герцога.

– Эта дама, кажется, обожает кровопролития, – заметил он.

– Страстно, дорогой. Превыше всего на свете.

– Не потворствуй ей, Джастин, – потребовала Фанни. – Это просто возмутительно.

В глазах Леони мелькнула смешинка.

– Я таки заставила монсеньора научить меня одному очень кровожадному искусству.

– Какому, киса?

– Не скажу, – покачала она головой. – Вы скажете, что это не подобает леди.

– О, Джастин, чему ты ее еще научил? Наверняка какому-нибудь мальчишеству!

– Скажи нам, – попросил Марлинг. – Ты раздразнила наше любопытство, девочка, и, если мы начнем гадать…

– О чем ты говоришь? Уж не про… – воскликнул Руперт.

– Нет-нет, дурак! Замолчи! – Она благонравно поджала губы. – Господин Марлинг будет шокирован, а мадам скажет, что это неприлично. Велите ему молчать, монсеньор!

– Видимо, какой-то позорный секрет, – сказал герцог. – И я много раз просил тебя, малыш, не называть Руперта дураком.

– Но он же и в самом деле дурак, монсеньор! – возразила Леони. – Вы сами это знаете!

– Несомненно, дорогая, но я не говорю об этом каждому встречному и поперечному.

– Тогда я не знаю, как его называть, – сказала Леони. – Он меня называет «пороховой бочкой», монсеньор, и еще «дикой кошкой».

– Она и есть дикая кошка! – воскликнул Руперт.

– Неправда! Я – леди. Так монсеньор говорит.

– Это – страшное преувеличение. И я не помню, чтобы я когда-нибудь такое говорил, малыш.

Она бросила на него проказливый взгляд сквозь ресницы. Этот взгляд был ее самым действенным приемом.

– Но, монсеньор, вы только что сказали, что у вас плохая память.

Все расхохотались. У Эвона весело блеснули глаза. Он поднял со стола веер и хлопнул им Леони по руке. Она засмеялась и торжествующе обратилась к остальным:

– Вот я вас всех и рассмешила! Я и хотела вас рассмешить. Значит, я остроумная женщина.

Давенант смотрел на Эвона с изумлением на лице: глаза Эвона были полны такой нежности, что Хью было трудно поверить, что это все тот же так хорошо ему знакомый герцог.

– Господи, что за девчонка, – сказала Фанни, вытирая глаза. – В твоем возрасте я никогда не осмелилась бы так разговаривать с Джастином.

– Я тоже, – отозвался Руперт. – Но эта девчонка не боится ни бога, ни черта. – Он повернулся к Давенанту: – Другой такой сорвиголовы свет не видывал, Хью. Знаешь, ее даже похищали.

– Похищали? – Хью обвел всех недоверчивым взглядом. – Это еще что за новость?

– Да этот кабан меня похитил, – пренебрежительно заметила Леони.

– Детка, как ты выражаешься? – подскочила леди Фанни.

– Но монсеньор позволяет мне называть этого типа кабаном. Вы ведь не возражаете, монсеньор?

– Малыш, это не очень изящный способ выражаться. И мне он не по душе, но, по-моему, я действительно позволил тебе так говорить, если ты воздержишься от употребления слов… свиное… пойло.

– Да, позволили! – торжествующе воскликнула Леони.

– Но кого ты так называешь? – спросил Давенант. – Кто похитил Леони? Ее в самом деле похищали?

С противоположной стороны стола ему утвердительно кивнул Марлинг.

– Возмутительное злодейство! – сказал он.

– Но кто его совершил? Кто этот «кабан»?

– Гадкий граф де Сен-Вир! – ответила Леони. – Он заставил меня выпить снотворное и увез во Францию. А Руперт меня спас.

Давенант, вздрогнув, посмотрел на герцога.

– Сен-Вир! – воскликнул он. И повторил совсем тихо: – Сен-Вир.

Герцог окинул комнату взглядом, но лакеев в ней не было.

– Да, Хью, да. Любезный граф.

Давенант открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же его захлопнул.

– Вот именно, – подтвердил герцог.

– Но, Эвон, – заговорил Марлинг. – Фанни говорит, что вы послали Сен-Виру и его жене приглашение на бал. Зачем вы это сделали?

– По-моему, у меня была причина, – задумчиво ответил герцог. – Без сомнения, я ее когда-нибудь вспомню.

– Если этот тип явится на бал, я его вызову на дуэль, – заявил Руперт.

– Вряд ли он примет приглашение, юноша. Хью, если ты поел, пошли в библиотеку. Это – единственная комната, в которой Фанни не учинила разгром.

Фанни встала и погрозила ему пальцем.

– Но в день бала она будет открыта для гостей. Я собираюсь установить в ней карточные столы.

– Нет, – решительно возразила Леони, – это же наша комната, монсеньор. Не позволяйте ей! – Она положила пальцы на согнутую в локте руку герцога и приготовилась выйти вместе с ним. Хью услышал, как она шепчет герцогу: – Монсеньор, только не в этой комнате! Мы всегда там сидим. Вы привели меня туда в самый первый вечер.

Эвон повернул голову к Фанни.

– Слышала, Фанни?

– Как это утомительно! – со страдальческим видом сказала миледи. – Ну, какая тебе разница, девочка? Почему ты не хочешь туда никого пускать?

– Мадам, я не могу вспомнить слово. Монсеньор всегда говорит это, когда вы его спрашиваете, почему он сделал то или другое.

– Знаю, что это за слово! – сказал Руперт, открывая дверь. – Каприз.

– Верно! – Леони даже слегка подпрыгнула. – Сегодня ты страшно умный, Руперт, даже удивительно.

Дамы рано легли спать, а Руперт потащил упирающегося Марлинга в игорный дом Вассо. Эвон и Хью остались наедине в тихой библиотеке. Хью с улыбкой огляделся.

– Совсем как в былые времена, Джастин!

– Точнее говоря, как три месяца тому назад, – ответил герцог. – Я стал чем-то вроде патриарха.

– Правда? – спросил Хью и улыбнулся своим мыслям. – Прими поздравления с успехами, которые сделала твоя воспитанница.

– Спасибо. Она тебе нравится?

– Чрезвычайно! Париж будет очарован. Она так оригинальна!

– Озорница ужасная, – заметил герцог.

– Джастин, какое отношение к ней имеет Сен-Вир?

Герцог поднял тонко очерченные брови.

– Припоминаю, что я всегда выражал неодобрение твоему любопытству.

– Но я не забыл ту басню, которую ты мне рассказал в этой самой комнате. Ты хочешь использовать Леони как орудие для того, чтобы сокрушить Сен-Вира?

Герцог зевнул.

– Ты меня утомляешь, Хью. Разве ты не знаешь, что я всегда разыгрываю игру один?

Давенант увидел, что из герцога ничего не вытянешь, и оставил попытки что-нибудь узнать. Вскоре в библиотеку вошел Марлинг и сообщил, что Руперт, по-видимому, вернется домой только утром.

– А с кем он сел играть? – спросил Давенант.

– Там полно народу, но я мало кого знаю, – ответил Марлинг. – Я оставил Руперта с господином по имени Лавулер. – Он посмотрел на герцога. – Этот юноша неисправим, Эвон. Когда-нибудь он проиграет свою душу черту.

– Вряд ли, – не согласился Эвон. – А он что, проигрывает?

– Проигрывает, – ответил Марлинг. – Это, конечно, не мое дело, Джастин, но мне кажется, тебе нужно пресечь его страсть к игре.

– Я тоже так думаю, – согласился Давенант. – Парень слишком беспечен.

Эвон прошел к двери.

– Уважаемые гости, оставляю вас тут морализировать в мое отсутствие, – объявил он и вышел.

Давенант засмеялся, но Марлинг нахмурился.

– И впрямь Сатана! – усмехнулся Хью.

– Его как будто совсем не волнует благополучие Руперта, – сердито сказал Марлинг. – Должен же он руководить юношей.

– Не волнуйтесь, Марлинг, Руперт укротит свои порывы, как только Эвон шевельнет пальцем.

– Все это прекрасно, Хью, но я не вижу, чтобы он им шевелил.

– А я видел, – заявил Давенант и пододвинул кресло ближе к камину. – И я также вижу, что наш Сатана сильно изменился.

– Да, – согласился Марлинг. – Под действием этой девочки. Жена мечтает, чтобы он на ней женился.

– Хорошо бы, – согласился Хью. – Когда он на нее смотрит, у него в глазах появляется что-то необычное.

– Я ему не доверяю.

– А я на этот раз доверяю. – Хью усмехнулся. – Когда я видел Леони – она тогда была Леон – в последний раз, она не позволяла себе больше, чем «Да, монсеньор!», «Нет, монсеньор». А теперь? «Монсеньор, сделайте вот так!», «Монсеньор, я хочу вот этого»! Она им вертит как хочет, а он этим наслаждается.

– Но, при всем том, в его поведении не заметно влюбленности. Он часто ей выговаривает, делает замечания.

– Правильно, но каким нежным тоном! Он, конечно, не будет за ней ухаживать, как это принято в свете, но браком тут определенно пахнет.

– Она моложе его на двадцать лет!

– Ну и что в этом такого? Зачем Джастину сорокалетняя жена? Пусть бережет и лелеет этого ребенка. И я убежден, что он ее будет зорко беречь.

– Может быть. Я не знаю. Она его глубоко уважает, Давенант. Прямо-таки боготворит!

– На этом пути его и ожидает спасение, – сделал заключение Хью.