На следующей неделе Давенант уехал в Лион.

В тот же день Эвон позвал к себе своего дворецкого Уокера и сообщил ему, что завтра уезжает из Парижа. Привыкший к внезапным решениям своего господина, Уокер ничуть не удивился. Он был очень сдержанный человек, и его чувства никогда не отражались на его физиономии. Он служил у герцога уже много лет и доказал свою неподкупную честность и надежность. Поэтому герцог и доверил ему управление своим парижским домом. У герцога был еще один дом – в Лондоне на площади Сент-Джеймс, и в обоих был полный штат прислуги. Так что должность Уокера была немаловажной. В его обязанности входило поддерживать парижский дом в состоянии готовности в любой момент принять своего хозяина или его брата.

Выйдя из библиотеки, Уокер спустился в помещение для слуг и велел камердинеру Гастону, конюху Микину и пажу Леону подготовиться к отъезду на следующее утро. Леона он нашел в комнате экономки. Он сидел, качая ногами, на стуле и ел пирожное. Мадам Дюбуа расположилась в кресле возле камина и смотрела на него жалостливым взглядом. Она игриво улыбнулась Уокеру – она очень неплохо выглядела для своих лет, – но Леон, глянув на чопорную фигуру в дверях, лишь склонил голову набок и продолжал есть.

– Хорошо, сударь, – сказала экономка, одергивая платье и улыбаясь дворецкому.

– Простите, что я вторгся в вашу комнату, мадам, – с поклоном сказал Уокер. – Я ищу Леона.

Леон повернулся к нему лицом.

– Вот он я, Уокер.

На лице Уокера промелькнула гримаса неудовольствия. Из всех слуг один Леон звал его только по фамилии.

– Его светлость послал за мной несколько минут тому назад и уведомил меня, что завтра уезжает в Лондон. Я пришел тебе сказать, чтобы ты готовился его сопровождать.

– Ба! – пренебрежительно ответствовал Леон. – Он мне это уже сказал утром.

Экономка кивнула:

– Да, и малыш пришел сюда в последний раз полакомиться моими пирожными. – Она шумно вздохнула. – Как мне жаль расставаться с тобой, Леон. А ты – ты ведь рад уехать, неблагодарный мальчишка!

– Но я никогда не был в Англии, – виноватым тоном ответил Леон. – Мне страшно интересно, матушка.

– Тебе так интересно, что ты готов забыть старую толстую мадам Дюбуа.

– Ничего подобного! Клянусь, что я вас не забуду. Уокер, не хочешь пирожного?

– Спасибо, нет.

– Поглядите только! Он пренебрегает вашими изделиями, матушка! – со смехом сказал Леон.

– Уверяю вас, мадам, что это совсем не так.

Уокер поклонился экономке и ушел.

– Он похож на верблюда, – безмятежно заметил Леон.

На следующий день он повторил свое описание Уокера герцогу, когда они ехали в карете по направлению к Кале.

– На верблюда? – переспросил Эвон. – Чем?

– Н-н-ууу, – протянул Леон и сморщил нос. – Я как-то видел верблюда и запомнил, как он ходит – высоко задрав голову и улыбаясь в точности как Уокер. Ну, просто преисполнен достоинства, монсеньор.

– Понятно, – зевая ответил герцог, откидываясь на спинку сиденья.

– Как вы думаете, монсеньор, мне понравится Англия?

– Надеюсь, что понравится, малыш.

– А на корабле меня не будет тошнить?

– Надеюсь, что нет.

– Я тоже надеюсь, – с чувством сказал Леон.

* * *

Переезд в Англию прошел безо всяких осложнений. Они заночевали в гостинице на полпути к Кале и на следующий день вечером взошли на борт. К большому неудовольствию Леона, герцог отослал его в каюту и запретил оттуда выходить. Сам он, пожалуй, впервые за все переезды через пролив, остался на палубе. Однажды он спустился в крошечную каюту, увидел, что Леон заснул в кресле, поднял его на руки, положил на постель и накрыл пледом. Потом опять поднялся на палубу и ходил там взад и вперед до утра.

Когда на следующее утро Леон появился на палубе, он был потрясен, узнав, что его хозяин провел там всю ночь, и громко выразил свой протест. Эвон дернул его за кудрявую прядь и после завтрака пошел в каюту и проспал там до прихода в Дувр. Там он вышел и с подобающим выражением скуки спустился на берег вместе с Леоном. Гастон сошел с судна одним из первых, разбудил хозяина гостиницы на набережной и приказал пошевеливаться. Так что герцога ожидала отдельная комната и стол, накрытый к завтраку.

Леон посмотрел на обильную еду с неодобрением и каким-то удивлением. На одном конце стола на блюде лежал ростбиф в окружении кусков ветчины и жареных цыплят. На другом конце красовалась жирная утка, а также тарелка с пудингом и другая тарелка с пирожками с яблоками. Еще на столе находился графин с бургундским и кувшин с пенистым элем.

– В чем дело, Леон?

Леон повернулся. Герцог вошел в комнату и стоял позади него, обмахиваясь веером. Леон сердито посмотрел на веер, и герцог улыбнулся.

– Тебе не нравится мой веер, малыш?

– Совсем не нравится, монсеньор.

– Как это прискорбно. А что ты думаешь об английской кухне?

Леон покачал головой:

– Она ужасна, монсеньор. Варварство какое-то.

Герцог засмеялся и подошел к столу. Леон хотел встать у него за стулом.

– Малыш, ты видишь, что стол накрыт на две персоны. Садись.

Он расправил салфетку и взял в руки нож и вилку.

– Утку будешь есть?

Леон застенчиво сел за стол.

– Да, монсеньор, пожалуйста.

Герцог положил ему кусок утки, и Леон принялся за еду. Он явно был не в своей тарелке, но манеры у него были прекрасные.

– Значит, это Дувр, – заметил Леон вежливым светским тоном.

– Правильно, малыш, – ответил герцог. – Это Дувр. Он тебе нравится?

– Да, монсеньор. Конечно, странно видеть кругом надписи по-английски, но мне здесь нравится. Конечно, мне бы тут не понравилось, если бы не было вас.

Герцог налил себе бургундского.

– Боюсь, что ты большой льстец, – сурово заметил он.

Леон улыбнулся.

– Нет, монсеньор. А вы обратили внимание на хозяина гостиницы?

– Я его хорошо знаю. Что в нем такого?

– Он такой толстый коротышка, и у него такой ярко-красный нос. Когда он вам поклонился, монсеньор, я думал, что он лопнет от натуги. Ужасно было смешно.

Глаза Леона искрились смехом.

– Об этом страшно подумать, дитя мое. Какое у тебя, однако, мрачное чувство юмора.

Леон с восторгом хихикнул.

– Знаете, монсеньор, – сказал он, с трудом разжевывая жесткое мясо, – я до вчерашнего дня не видел моря. Оно замечательное. Но поначалу у меня внутри все колыхалось, как его волны. Вот так. – И он покачал рукой вверх и вниз.

– Мой милый Леон! Я не согласен говорить на эту тему за завтраком. Мне уже стало нехорошо.

– Мне тоже было нехорошо, монсеньор. Но меня не стошнило. Я крепко закрыл рот…

Герцог взял со стола веер и стукнул им Леона по костяшкам пальцев.

– Вот и держи его закрытым, малыш, прошу тебя.

Леон потер руку и с обиженным удивлением посмотрел на герцога.

– Хорошо, монсеньор, только…

– И не спорь.

– Я и не собирался спорить, монсеньор. Только…

– Дорогой Леон, ты и сейчас споришь. Ты мне действуешь на нервы.

– Я только хотел объяснить, монсеньор, – с достоинством сказал Леон.

– Не надо ничего объяснять. Налегай лучше на утку.

– Хорошо, монсеньор.

Минуты три Леон ел молча. Потом поднял на герцога глаза.

– А когда мы начнем ехать в Лондон, монсеньор?

– Как странно ты это формулируешь. Мы начнем примерно через час.

– Тогда после завтрака мне можно будет пойти погулять?

– Как это ни прискорбно, но я вынужден тебе отказать. Я хочу с тобой поговорить.

– Поговорить со мной? – переспросил Леон.

– Думаешь, это – безумная затея? Мне надо тебе сказать нечто важное. И чем тебе не угодил пудинг?

Леон рассматривал ржаной пудинг с выражением, близким к отвращению.

– Монсеньор, эта еда, – он презрительно указал на пудинг, – не годится для людей. Ба!

– А что в ней плохого?

– Все! – уничтожающим тоном отрезал Леон. – Сначала меня сажают на корабль, где мне делается дурно. Потом мне опять делается дурно при виде этого – как вы сказали? – пудинга. До чего ж противный! Не ешьте его, монсеньор! Вас от него стош…

– Пожалуйста, малыш, не описывай еще мои симптомы. С тобой, конечно, поступили ужасно жестоко, но постарайся об этом забыть. Съешь пирожок с яблоками.

Леон выбрал пирожок и осторожно от него откусил.

– Вы всегда так питаетесь в Англии?

– Всегда, малыш.

– Тогда нам лучше долго здесь не задерживаться, – твердо сказал Леон. – Я позавтракал.

– Тогда поди сюда.

Герцог пересел на дубовый диванчик у камина. Леон покорно сел рядом с ним.

– Слушаю вас, монсеньор.

Эвон поигрывал веером, жестко сжав губы. Он хмурился, и Леон принялся лихорадочно вспоминать, чем он его рассердил. Вдруг герцог взял Леона за руку и крепко ее сжал.

– Малыш, пришла пора покончить с комедией, которую мы с тобой разыгрывали. – Он помолчал. Большие глаза Леона опасливо расширились. – Я очень люблю Леона, дитя мое, но пора ему опять стать Леони.

Тонкие пальцы дрогнули у него в руке.

– Монсеньор!

– Да, дитя мое. Видишь ли, я знал с первой минуты.

Леони застыла и глядела на него несчастными глазами. Свободной рукой герцог потрепал ее по щеке.

– Да так ли уж это важно, дитя мое? – мягко поинтересовался он.

– Вы… меня не отошлете?

– Нет. Ведь я тебя купил.

– И я останусь вашим пажом?

– Нет, дитя мое. Боюсь, что это невозможно.

Застывшая фигурка поникла. Леони всхлипнула и зарылась лицом в рукав герцога.

– Пожалуйста! Пожалуйста!

– Выпрямись, детка! Мне вовсе не хочется, чтобы ты орошала слезами мой камзол. Я еще не все тебе сказал.

– Не хочу, не хочу, – придушенно выкрикивала Леони. – Разрешите мне остаться Леоном!

Герцог приподнял ее подбородок.

– Ты не будешь моим пажом, но будешь моей воспитанницей. Разве это так ужасно?

– Я не хочу быть девочкой. Пожалуйста, монсеньор, пожалуйста! – Леони сползла с диванчика на пол и, все еще держась за его руку, встала на колени. – Скажите «да», монсеньор! Пожалуйста, скажите «да»!

– Нет, детка. Вытри слезы и выслушай меня. И не говори, что опять потеряла свой платок.

Леони вынула из кармана платок и стала вытирать глаза.

– Я не хочу быть девочкой!

– Ерунда, дорогая. Быть моей воспитанницей понравится тебе еще больше, чем быть моим пажом.

– Нет!

– Не забывайся, – строго сказал герцог. – Я не желаю слушать возражений.

Леони сглотнула.

– Из… извините, монсеньор.

– Вот и прекрасно. Как только мы приедем в Лондон, я отвезу тебя к своей сестре – помолчи! – своей сестре леди Фанни Марлинг. Видишь ли, малыш, ты не можешь жить в моем доме до тех пор, пока я не найду достойную женщину, которая будет твоей дуэньей.

– Я не хочу! Не хочу!

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, дорогая. Моя сестра оденет тебя как полагается и научит тебя быть… девушкой. Тебе придется многому научиться…

– Не буду! Ни за что не буду!

– …потому что я тебе это приказываю. А когда ты будешь готова, то вернешься ко мне, и я представлю тебя в свете.

– Я не поеду к вашей сестре! Я останусь Леоном. Вы не можете меня заставить делать, что я не хочу, монсеньор. Я не согласна!

Герцог посмотрел на нее с раздражением.

– Если бы ты была моим пажом, я бы знал, как с тобой поступить.

– Хорошо, монсеньор, побейте меня, но позвольте мне остаться вашим пажом! Пожалуйста, монсеньор!

С этими словами Леони упала на пол возле диванчика и принялась рыдать в рукав герцога, за руку которого она все еще держалась. Эвон позволил ей рыдать минуты три, потом отнял руку.

– Я вижу, ты хочешь, чтобы я вообще тебя отослал.

– Что? – подскочила Леони. – Вы этого не сделаете, монсеньор! Нет-нет-нет!

– Тогда ты должна мне повиноваться. Понятно?

Наступила долгая пауза. Леони безнадежно глядела в холодные глаза. Ее губы дрожали. Большая слеза скатилась по ее щеке.

– Да, монсеньор, – прошептала она, опустив кудрявую голову.

Герцог наклонился, обнял детскую фигурку за плечи и притянул к себе.

– Вот и хорошо, – весело сказал он. – Ты научишься быть девушкой, Леони, хотя бы для того, чтобы доставить мне удовольствие.

Она прижалась к нему. Ее кудри щекотали ему подбородок.

– Вам… вам это доставит удовольствие, монсеньор?

– Огромное.

– Тогда… я попробую, – сказала Леони, подавив рыдание. – Вы н-не надолго оставите м-меня у своей сестры?

– Только до тех пор, пока я найду подходящую дуэнью. Тогда ты будешь жить в моем загородном доме, выучишься делать реверансы, играть веером, жеманно улыбаться, падать в обморок.

– Ни за что!

– Я тоже надеюсь, что этому ты не научишься, – с улыбкой произнес герцог. – Ну что ж ты впала в такое горе, девочка?

– Я так долго была Леоном. Мне будет очень, очень трудно.

– Наверно, ты права. – Эвон отнял у нее скомканный платок. – Но ты всему выучишься, чтобы я мог гордиться своей воспитанницей.

– Правда, монсеньор? Гордиться мной?

– Это вполне осуществимо, малыш.

– Это было бы не так уж плохо, – более веселым голосом сказала Леони. – Я постараюсь.

Губы герцога дрогнули в улыбке.

– Чтобы быть достойной меня? Жаль, что Хью этого не слышит.

– А он знает про меня?

– Оказалось, что он всегда знал. Сделай милость, встань с колен. Вот так. Садись.

Леони опять села рядом с ним на диванчик и горестно всхлипнула.

– Мне придется носить юбки, нельзя будет ругаться, и меня всегда будет сопровождать какая-нибудь женщина. Как это трудно, монсеньор. Я не люблю женщин. Я хочу быть с вами.

– Интересно, что ты скажешь о Фанни. Моя сестра – женщина с головы до пят.

– Она похожа на вас?

– Ну как я могу тебе ответить на этот вопрос, малыш? Нет, она на меня не похожа. У нее золотистые волосы и голубые глаза. Что-что?

– Я сказала «Ба!».

– Это, кажется, твое любимое выражение. Светские дамы так не выражаются, дорогая. Ты будешь слушаться леди Фанни и не посмеешь ее презирать и пренебрегать ее советами лишь потому, что у нее золотистые волосы.

– Конечно нет. Она – ваша сестра, монсеньор, – ответила Леони. – Как вы думаете, я ей понравлюсь? – Она озабоченно посмотрела на герцога.

– А почему бы и нет? – легкомысленно ответил тот.

Леони едва заметно улыбнулась.

– Не знаю, монсеньор.

– Она будет с тобой хорошо обращаться хотя бы из любви ко мне.

– Спасибо, – кротко ответила Леони, опустив глаза.

Эвон молчал, и она наконец подняла на него глаза, и на щеках у нее появились озорные ямочки. Герцог потрепал ее кудри, словно она все еще была мальчиком.

– С тобой не соскучишься, – сказал он. – Фанни постарается сделать тебя такой, как все представительницы твоего пола. Но этого мне, кажется, не хочется.

– Нет, монсеньор, я останусь такой, как есть. – Задрожавшими губами она поцеловала его руку. Однако сдержала себя и улыбнулась сквозь слезы. – Вы забрали у меня платок, монсеньор.