Обе дамы больше не встречались до дня, назначенного для поездки в Мертон, поскольку мисс Уорэкстон, убежденная в своей печальной известности, решила нанести давно откладываемый визит к старшей сестре, проживавшей в Кенте и известной тем, как она всегда с пользой для себя использовала приезд любых своих гостей. Юджиния не слишком любила исполнять поручения леди Илинг или играть с ее многочисленными отпрысками, но у нее сложилось серьезное мнение, что она проявит мудрость, если покинет Лондон, пока неизбежные слухи не утихнут. Таким образом, Ривенхоллы наслаждались неожиданной свободой, будучи избавлены от ее карательных высадок в их дом в течение целых семи дней, и эта свобода, ощущавшаяся почти всеми, и это преимущество далеко перевешивало напасти, вызванные неосмотрительностью Софи.

Произошедшее не достигло ушей леди Омберсли, но, как и следовало ожидать, стало известно младшим членам семейного мирка. Некоторые из них испытали большое потрясение, в то время как другие, особенно Хьюберт и Селина, посчитали выходку своей кузины удавшейся на славу.

Никаких очевидных отзвуков по поводу ее подвигов не последовало, и хотя Софи пришлось выслушивать многочисленные подшучивания и поддразнивания со стороны ее молодых родственников, даже они очень скоро приобрели совсем иную направленность. Намного более плодотворная тема для насмешек представилась юному поколению в лице молодого лорда Бромфорда, неожиданно обозначившегося в кругу Ривенхоллов словно манна небесная.

Лорд Бромфорд, почти неизвестный доселе в изысканном обществе, совсем недавно, после кончины своего отца, унаследовал вполне достойное поместье и титул барона. Он был единственным выжившим ребенком своих родителей, все его братья и сестры, согласно молве по различным сведениям числом от семи до семнадцати, умирали в младенчестве. Возможно, именно по этой причине его мать с самого начала сочла немыслимым доверять кому бы то ни было своего ребенка и взяла все заботы о нем на себя. Никаких иных причин не наблюдалось, хотя, как Софи беспристрастно указывала своим кузинам, цветущий румянец и крепкое телосложение вовсе не всегда относились к числу безошибочных признаков здоровой конституции. Лорд Бромфорд получил домашнее образование, но хотя и одно время вынашивался план послать его в Оксфорд, тогда же чудесным образом провидение вмешалось в его судьбу в виде простуды, подхваченной им, и спасло его от тягот университетской жизни. Старшему лорду Бромфорду было известно о слабых легких наследника, и леди Бромфорд понадобилось всего только несколько недель напоминать супругу о том, каким опасностям подвергнется здоровье Генри, если родители отошлют его на погибель в Оксфорд, чтобы побудить того дать свое согласие на альтернативный план. Генри, сопровождаемый неким джентльменом, приверженцем клерикализма, к которому леди Бромфорд испытывала безграничное доверие, был послан на Ямайку, навестить дядю, тамошнего губернатора. Климат Ямайки прослыл своей полезностью для людей со слабыми легкими, но, когда Генри уже четыре дня, как проболтался в открытом море, его матушка неожиданно открыла для себя, что остров периодически опустошался ураганами. Было уже слишком поздно отзывать Генри, и тот продолжил свое путешествие; испытывая жестокие страдания от морской болезни, он все же достиг Порт-Ройяла, причем начисто избавившись от любых признаков кашля, который вызывал столь лихорадочную тревогу у его матушки.

Ни один опустошающий ураган не обрушился на остров за время пребывания на нем Генри Бромфорда и не смыл юношу в океан. Вернулся в Англию Генри за несколько месяцев до своего совершеннолетия настолько окрепшим, что у его матушки появилась возможность поздравить себя с успешным осуществлением своего плана.

Матушка его не сразу почувствовала, что восемнадцатимесячное пребывание сына вне ее опеки существенно повлияло на него и что теперь время от времени он не испытывал особого желания подчиняться ее доброжелательному руководству. По ее рекомендации он по-прежнему менял носки, обвязывал шарф вокруг шеи, укутывал ноги теплым пледом и избегал всевозможной вредной для здоровья пищи; но когда она же посоветовала ему не подвергать себя искушению шумной и разгульной жизни Лондона, он сказал, после должного раздумья, что по зрелом размышлении предпочел бы жить в Лондоне; в другой раз она подыскала ему очень приемлемую партию, но он сказал, что, несмотря на свою признательность матери, еще не составил своего мнения, на какой женщине он желал бы жениться. Генри Бромфорд не спорил. Он просто пренебрег этой вполне достойной партией и отправился жить в Лондон. И его матушка начала рассказывать подругам, что ее сыном можно руководить, но не управлять; камердинер же лорда Бромфорда, откровенный человек, называл его светлость упрямым ослом.

Лорд Бромфорд уже успел немного пожить в Лондоне, но все это время Ривенхоллы имели весьма смутное представление о нем и о его существовании. Представители ближайшего его окружения, которых Хьюберт заклеймил как невыносимо скучных пескарей, не принадлежали к числу их друзей, и только когда он встретил Софи в ассамблее и оказался напротив нее в контрдансе, все великолепие этой персоны внезапно раскрылось перед ними. Ибо лорд Бромфорд, оставшись глух к красоте Сесилии и всех приемлемых, по мнению его матушки, невест, составил свое особое мнение, согласно которому Софи предстояло стать ему подходящей женой. Он приехал на Баркли-сквер как раз в тот момент, когда Хьюберт и Селина спустились к леди Омберсли. Все полчаса своего пребывания в гостиной он снабжал хозяев ценнейшими сведениями по таким вопросам, как состояние растительности на Ямайке и влияние жидких болеутоляющих средств на человеческий организм, и Ривенхоллы слушали его, оглушенные и негодующие, пока Софи не вошла в комнату.

Тогда пелена спала с их глаз, и они осознали, почему это его светлость удостоил их столь ранним посещением, и их апатия сменилась возмутительным весельем. Поклонник Софи мгновенно превратился в неисчерпаемый источник, из которого неугомонная компания юнцов добывала самые нелепые выдумки.

Ни один уличный певец не смог бы запеть на площади без того, чтобы Хьюберт или Сесилия не объявили, что это лорд Бромфорд поет серенады Софи; если он не появлялся у них в течение трех дней, будучи занят своими домашними делами, его объявляли участником дуэли, состоявшейся из-за ее прекрасных глаз; а доподлинная история его приключений в Вест-Индии в нескольких частях, записанная, дополненная и улучшенная тремя литературно плодовитыми головами, показалась леди Омберсли и мисс Аддербери столь возмутительной, что вызвала их протесты. Леди Омберсли, хотя и осуждала подобный выплеск неуемной фантазии своих отпрысков, все-таки не могла не удивляться столь непоколебимой решимости, проявленной лордом Бромфордом в своих ухаживаниях за ее племянницей. Он постоянно оказывался с визитом на Баркли-сквер под самыми пустячными предлогами; он ежедневно прогуливался в парке только затем, чтобы подстеречь Софи и быть приглашенным в ее фаэтон; он даже купил себе какую-то не очень породистую, но крепкую лошадь и с важным видом катался по аллеям каждое утро в надежде, что Софи выведет туда поразмяться Саламанку. Еще удивительнее было то, что он убедил свою матушку поддерживать знакомство с леди Омберсли и пригласить их с Софи на один из концертов, где исполнялась старинная музыка. Лорд Бромфорд оставался глух к проявлению пренебрежительного отношения к себе, а когда его матушка намекнула Генри, что Софи едва ли сможет стать подходящей женой для серьезного человека, будучи насквозь пронизана духом легкомысленности, он отвечал, что не сомневается в своей способности направить мысли будущей жены в более благоразумное русло.

Соль же всей истории, как считали младшие Ривенхоллы, заключалась в том, что Чарльз, как правило буквально неуемный в своих претензиях, по каким-то непостижимым причинам поддерживал его светлость.

Чарльз объяснял, что в лорде Бромфорде очень много положительного, что лорд Бромфорд – человек здравомыслящий, и это видно из его бесед, а его описания Ямайки чрезвычайно интересны. Только Селина, которая по выражению того же Чарльза, становилась невыносимо дерзкой, рискнула заметить, что появление лорда Бромфорда в их доме, похоже, стало служить сигналом для отъезда Чарльза в свой клуб.

Но вместе с появлением такого ухажера, как его светлость, подготовкой к балу, неиссякаемым потоком посетителей и даже неосмотрительностью и опрометчивостью Софи, жизнь на Баркли-сквер неожиданно для всех стала наполняться весельем и волнениями. Даже лорд Омберсли заметил эти перемены.

– Ей-богу, не знаю, что с вами всеми случилось, ведь здесь обычно было не веселее, чем на кладбище! – заявил как-то он. – И вот что я вам скажу, леди Омберсли, смею заметить, я смогу уговорить Йорка посетить наш прием. Никаких формальностей, вы знаете, он сейчас в Стэйбл-ярде и, скорее всего, с удовольствием заглянет к нам на полчасика.

– Предложить герцогу Йоркскому посетить наш прием? – эхом откликнулась леди Омберсли, не помня себя от удивления. – Дорогой мой Омберсли, вы, должно быть, вне себя! Десять или, возможно, двенадцать пар, небольшие танцы в гостиной и пара карточных столов, приготовленных в Малиновом салоне! Прошу вас, не делайте ничего подобного!

– Десять или двенадцать пар? Нет, нет, зачем тогда все эти разговоры Дэссета о красных ковровых дорожках и тентах, если все дело в каком-то пустяковом вечере! – удивился его светлость.

Эти зловещие слова жутким холодом проникли в душу его жены. До сих пор леди Омберсли не вникала ни в какие приготовления. Ее участие ограничилось выбором даты приема и просьбой к Сесилии, не забыть послать приглашение одной скучной девице, ее крестнице, которую непременно следовало пригласить. Теперь она набралась мужества поинтересоваться у племянницы, сколько же приглашенных ожидалось в тот вечер, начинавший казаться роковым. Ответ чуть было не вызвал у леди Элизабет спазмы. Пришлось прибегнуть к помощи нюхательной соли и капель, предусмотрительно вложенных ей в руку Сесилией, прежде чем она сумела прийти в себя настолько, чтобы найти силы для выражения протеста.

Так и сидела леди Омберсли, поочередно то потягивая капли, то припадая к флакончику с нюхательной солью, и со стоном говорила о том, как она с содроганием ждет, как отреагирует на все это Чарльз. Софи понадобилось минут двадцать, чтобы убедить тетушку, что, поскольку никто не попросит мистера Ривенхолла оплачивать расходы на этот прием, нет никакого повода для беспокойства; но даже после этого леди Омберсли боялась наступления того неизбежного момента, когда все раскроется, и ей с трудом удавалось не вздрагивать при появлении сына в тех комнатах, где она находилась.

К счастью, для успеха экспедиции в Мертон правда еще не раскрылась Чарльзу, когда компания Омберсли собралась навестить маркизу де Вильясаньяс. По всем приметам небеса им, похоже, благоволили. Маркиза написала очень милое письмо леди Омберсли, выражая свое удовольствие от предложенной встречи, и умоляла привезти с собой всех тех ее очаровательных детей, которые захотят составить матери компанию; солнце сияло, день оказался теплым, и ничто не предвещало обычного для апреля ливня; а мисс Уорэкстон, уже вернувшаяся в столицу как раз вовремя, чтобы разделить с ними удовольствие, пребывала в самом дружелюбном расположении духа и не лишала своей благосклонности даже Софи.

В последний момент о своем намерении присоединиться к компании внезапно объявил Хьюберт, сказав, что и он тоже хочет увидеть жирафа. Софи взглядом заставила его замолчать, а поскольку его мать не сообразила, о чем это он говорит, но сразу же начала выражать свой восторг по поводу его участия в поездке, неловкий момент прошел незамеченным. Мистер Ривенхолл, поприветствовав сэра Винсента Толгарта с безупречной любезностью, вступил с ним в беседу, в то время как три дамы, которым предстояло ехать в ландо, устраивались в нем, причем мисс Уорэкстон усиленно просила позволить ей занять обратное место, но Сесилия настаивала на том же.

Все, казалось, предвещало целый день удовольствий, но тут мистер Фовнхоуп вышел из-за угла на площадь, увидел кавалькаду и сразу же пересек улицу, направляясь к ним.

На лице мистера Ривенхолла появилось суровое выражение; он осуждающе стрельнул глазами в сторону Софи, но она только покачала головой. Мистер Фовнхоуп, поприветствовав леди Омберсли, поинтересовался, куда она направляется. Узнав, что компания едет в Мертон, он только произнес по латыни:

– Nolumus leges Angliae mutari[2].

– Очень вероятно, – не поняв смысла, все же ответила леди Омберсли, почти не скрывая своего раздражения.

Мисс Уорэкстон, которая никогда не могла воспротивиться искушению показать свою превосходную образованность, весьма любезно улыбнулась мистеру Фовнхоупу:

– Вы правы. Легенда гласит, что король Джон ночь накануне подписания Великой хартии вольностей провел в монастыре. Весьма знаменательное с точки зрения истории место, поскольку говорят, там произошло убийство Сенулфа, короля Уэссекса. Место это вызывает, естественно, и более близкие исторические ассоциации, – добавила она, но уже сдержаннее, поскольку эти более близкие исторические ассоциации прискорбно включали упоминание весьма неприличной женщины.

– Нельсон! – воскликнул мистер Фовнхоуп. – Романтичный Мертон! Еду с вами.

И он тут же забрался в карету и занял место подле Сесилии, улыбаясь леди Омберсли ангельской улыбкой.

– Теперь я знаю, каково было мое желание. Я не имел об этом никакого представления, когда вставал в это утро с постели, но меня переполняла смутная неудовлетворенность. Я еду в Мертон.

– Вы не можете желать ехать в Мертон! – сказала смущенная и расстроенная леди Омберсли, надеясь, что Чарльз не заставит ее краснеть, как-нибудь резко оборвав этого навязчивого молодого человека.

– Но я желаю, – объяснил мистер Фовнхоуп. – Там будет зеленая листва и зелень кругом, а я полагаю, именно этого моя душа и жаждет. Сесилия со мною в Мертон направляется. Где цветут нарциссы, и течет река, что в народе издревле Уондлом называется, и под солнцем ласково плещется слегка… Какое уродливое слово – Уондл! Как оно режет слух! Почему вы, нахмурившись, глядите на меня? Разве мне нельзя поехать с вами?

Это внезапное превращение углубленного в свои мысли поэта в обаятельного мальчишку поколебало леди Омберсли, и она попыталась, как можно ласковее, объяснить ему:

– Я уверена, мы с удовольствием взяли бы тебя с собой, Огастус, но собираемся посетить маркизу де Вильясаньяс, а она не ждет тебя с нами.

– Ну надо же, – воскликнул мистер Фовнхоуп, – какое красивое имя! Вильясаньяс! Какое сочное! «Испанка, в наряде роскошном. И ярком, бриллиантов не счесть. Что только в грезах можно представить. Но глаз не отвесть!»

– Боюсь, я в этом не уверена, – опять рассердилась леди Омберсли.

Софи, пораженная тем, что мистер Фовнхоуп оставался абсолютно непроницаем к намекам на нежелательность своего присутствия, подтвердила со смехом:

– Да, в жемчугах, достойных королевы, на безумные суммы. И она даже любит англичанина, моего отца!

– Превосходно! – воскликнул мистер Фовнхоуп. – Как я рад, что пришел сюда!

Оставалось только решительно заставить его выйти из кареты, другого способа избавиться от него не представлялось. Леди Омберсли смотрела на своего старшего сына с отчаянием, Сесилия на брата с мольбой; мисс Уорэкстон же подбадривающе улыбнулась жениху, показывая тем самым, насколько совершенным было ее понимание ситуации и как несгибаема ее решимость не спускать глаз с Сесилии.

– Кто этот Адонис? – поинтересовался сэр Винсент у мистера Ривенхолла. – Сердце замирает, когда видишь, как они с вашей сестрой сидят рядышком!

– Огастус Фовнхоуп, – коротко бросил в ответ мистер Ривенхолл. – Кузина, если вы готовы, я помогу вам!

Леди Омберсли, придя к умозаключению, что получила молчаливое согласие на присутствие мистера Фовнхоупа, велела своему кучеру трогаться, сэр Винсент и Хьюберт пристроились позади кареты, и тут только мистер Ривенхолл повернулся к Софи:

– Если это ваших рук дело!..

– Уверяю вас, нет. Если бы я могла подумать, что этот поэт имеет хоть малейшее представление о вашей враждебности по отношению к нему, мне пришлось бы отметить, как он удачно атаковал ваши фланги, Чарльз, и расширил прорыв в вашей обороне. Кавалерия, пехота и артиллерия!

Он вынужден был засмеяться.

– Я вообще сомневаюсь, получит ли он хоть малейшее представление о чем-то менее сильном, чем удар дубины. Как вы можете выносить этого малого?

– Я же говорила вам, по мне, он нисколько не хорош. Ну же, давайте оставим разговор о нем! Я поклялась небесам не ссориться с вами сегодня.

– Поразительно! С чего бы это?

– Ну, только не притворяйтесь, пожалуйста! – попросила она. – Конечно же, мне хочется получить от вас поводья!

Он занял место подле нее в коляске и кивнул конюху, чтобы тот отошел подальше от лошадей.

– Ах, это! Обязательно, как только мы выедем за городскую черту.

– Дерзну спросить, вы специально отпустили это замечание в расчете вывести меня из себя с самого начала? У вас ничего не получится, как бы вы ни старались.

– Я не ставлю под сомнение ваше мастерство.

– Красивый ход с этим признанием. Может быть, оно даже стоило вам усилий, и это прибавляет ему ценности. Но в Англии дороги настолько хороши, что здесь совсем не требуется большого навыка. Посмотрели бы вы, как приходится ездить в Испании!

– Умышленная провокация, Софи! – укорил ее мистер Ривенхолл.

Она засмеялась, но не призналась, и начала расспрашивать его об охоте. Миновав узкие улицы, он позволил своим серым перейти на более широкий шаг, и они догнали, а затем обогнали ландо. Там мисс Уорэкстон дружески беседовала с мистером Фовнхоупом, в то время как Сесилия, похоже, заскучала и казалась не слишком довольной. Причину выдал Хьюберт, поравнявшись с коляской брата и какое-то время держась рядом. Оказывается, предметом для обсуждения в ландо был выбран «Ад» Данте.

– И надо отдать должное Фовнхоупу! – подчеркнул он. – Огастус знает итальянский намного лучше твоей Юджинии, Чарльз, может говорить на нем часами, и никаких заминок! Больше того, есть еще, оказывается, кто-то по имени Уберти, или как-то так, так он и его знает также. Ужасный шалопай, если вас интересует мое мнение, но даже Толгарт (замечу, превосходный малый, не так ли?) признает, что он дьявольски начитан. Сесилии это все не нравится ни чуточки. Клянусь Юпитером, вот уж я посмеялся бы, если бы Юджиния заняла ее место у этого поэта!

Не получив никакого одобрения от брата, он не стал больше развивать эту тему, снова отстал и опять присоединился к сэру Винсенту.

Мистер Ривенхолл передал поводья Софи, заметив при этом, что рад возможности не ехать в ландо.

Девушка воздержалась от каких-либо высказываний, и остальная часть пути прошла очень приятно, причем никаких спорных тем, способных испортить их хорошие отношения, не возникало.

Обитель, приготовленная для маркизы сэром Горацием, представляла собой просторный дом в стиле палладианской виллы, удачно расположенный в прелестном парке с примыкающим к нему лесом, полным колокольчиков, хотя и отгороженным от основного парка, в который можно было попасть через изящные кованые калитки, привезенные из Италии еще предыдущим владельцем. Несколько невысоких ступенек вели от места высадки карет до парадной двери, дверь эта к моменту, когда к дому приблизилась коляска, распахнулась. Худощавый мужчина, одетый в черное, вышел из дома, остановился на верхней ступеньке и поклонился. Софи поприветствовала его в своей обычной дружелюбной манере и сразу поинтересовалась, где мистер Ривенхолл мог бы разместить своих лошадей. Худощавый мужчина, словно фокусник, щелкнул указательным и большим пальцами, и, откуда ни возьмись, появился конюх, который тут же подбежал к серым.

– Я прослежу, как их устроят, Софи, и приду сюда уже вместе с матерью, – сказал мистер Ривенхолл.

Софи кивнула и поднялась по ступенькам со словами:

– Гастон, помимо тех, кого вы ожидали, к нашей компании добавились еще двое. Надеюсь, вы не станете возражать против этого.

– Никакого беспокойства, мадемуазель, – важно ответил Гастон. – Мадам ожидает вас в салоне.

Маркизу она нашла полулежавшей на диване в гостиной, окнами выходящей на южную лужайку. Раннее весеннее солнце совсем не жарило, но шторы были слегка приспущены, закрывая окна наполовину и не пропуская в комнату свет. Из-за зеленого цвета шторы, подобранного под цвет обивки стульев, в помещении царила какая-то подводная мгла. Софи немедленно откинула шторы.

– Сансия, вы не можете укладываться спать, когда ваши гости уже почти в дверях! – возмутилась девушка, поспешно поднимая шторы.

– Софи, мой цвет лица! Ничто столь не вредит ему как солнечный свет! Сколько раз я уже говорила вам об этом! – раздались слабые стенания с дивана.

Софи подошла к маркизе и нагнулась поцеловать ее.

– Да, дражайшая Сансия, но моя тетушка сочтет вас весьма странной особой, если вы останетесь лежать тут в темноте, в то время как ей придется наугад нащупывать дорогу к вам. Сейчас же вставайте!

– Ладно, я встану сразу же при появлении вашей тети, – с достоинством ответствовала маркиза. – Если она уже в дверях, значит, это надо сделать сейчас. Я недовольства никак не вызову.

В доказательство этого утверждения она расправила необычайно красивую с вышивкой шаль, высвободила ноги, скинула шаль на пол и позволила Софи помочь ей подняться.

Это была жгучая брюнетка, одетая скорее во французском, нежели в английском стиле. Ее роскошные черные локоны покрывала мантилья, накинутая поверх высокого гребня. Поверх атласного полотна на ее платье был пущен газ, ткань плотно облегала тело ниже полных грудей и слишком откровенно демонстрировала ее формы, много откровеннее, чем леди Омберсли, вероятно, могла счесть приличным. Всю эту пышность форм, однако, слегка прикрывали всевозможные шарфы и шали, которыми она драпировалась для защиты от предательски коварных сквозняков. Мантилья была прикреплена к ее низкому корсажу невероятно большой изумрудной брошкой; другие изумруды, в массивной золотой оправе, свисали с мочек ее ушей; дважды обвиваясь вокруг шеи, почти до пояса спускались те самые, знаменитые жемчужные нити. Испанка была необыкновенно хороша, с большими томными карими глазами и лицом цвета сливочного крема, слегка подкрашенного рукой художника. Ей только исполнилось тридцать пять, но округлость форм заставляла ее со стороны казаться старше. Она никоим образом не напоминала вдовушку, и эта мысль первой посетила леди Омберсли, когда та вступила в комнату и пожала протянутую ей руку.

– Cómo estás?[3]– произнесла маркиза сочным томным голосом.

Хьюберт, не сомневавшийся, что хозяйка превосходно изъясняется на английском, оторопел от ужаса. Он с обжигающим упреком посмотрел на Софи, которая тут же вмешалась, призывая свою будущую мачеху к порядку.

Маркиза невозмутимо улыбнулась и перешла на английский:

– Я говорю по-французски и по-английски, и очень хорошо. Еще знаю немецкий, но уже не так хорошо, хотя все же лучше многих. Какое огромное наслаждение принимать сестру сэра Горация, хотя вы, как я нахожу, совсем не похожи на него, сеньора. А это тогда все ваши сыновья и дочери!

Леди Омберсли поторопилась разубедить ее и представить всех маркизе. Но маркиза очень скоро потеряла всякий интерес к молодежи, хотя одарила общей улыбкой своих гостей и попросила всех присаживаться. Узнав от Софи, что в сэре Винсенте она должна была узнать старого знакомого, она подала ему руку и сказала, что великолепно его помнит. Никто не поверил ей, и меньше всего сэр Винсент, но когда он напомнил маркизе о каком-то из приемов на Прадо, она начала смеяться и заметила:

– Да, теперь я действительно вас вспомнила, душа моя, каким вы были!

Затем, после того как успела оценить безукоризненную красоту Сесилии, маркиза выразила свое восхищение леди Омберсли, отметив, насколько красота ее дочери выдержана в лучшем английском стиле, который сильно ценится на континенте. Очевидно почувствовав, что нужно как-то отметить и мисс Уорэкстон, Сансия добродушно улыбнулась Юджинии, этой тоже очень английской девушке. Мисс Уорэкстон, не испытывавшая никакой зависти к Сесилии (поскольку она по своему воспитанию воспринимала красоту только как нечто поверхностное и неглубокое), в ответ признала свою внешность совершенно ничем не примечательной и отметила, как в Англии ценят темноволосых женщин.

После того, как эта тема, после основательного обсуждения, иссякла, наступила тишина, причем маркиза преспокойно откинулась на подушки в углу дивана, а леди Омберсли раздумывала над вопросом, какая еще тема могла бы заинтересовать эту словно погруженную в летаргический сон сеньору. Мистер Фовнхоуп, уединившийся подле окна на скамье, покрытой парчой, сидел, не спуская глаз с зелени, которую столь жаждала его душа; Хьюберт не спускал с хозяйки дома зачарованного взгляда; мистер Ривенхолл, стараясь приладить себя к компании, взял журнал с ближнего к нему столика и небрежно перелистывал страницы издания.

Мисс Уорэкстон, с ее несравненным опытом общения в обществе, было предоставлено заполнить брешь, и она это сделала, сообщив маркизе, какой большой поклонницей «Дон Кихота» она являлась.

– Как и все англичане, – отвечала маркиза. – И ни один из них не способен выговорить правильно название. В Мадриде, это когда английская армия стояла там, каждый офицер поведал мне, как сильно он восхищается Сервантесом, хотя чаще всего в этом не было правды. Но ведь у нас есть также Кеведо, и Эспинель, и Монтельбан, и это только некоторые имена. А поэты…

– El Fénix de España[4], – подал голос мистер Фовнхоуп, неожиданно присоединившись к беседе.

Маркиза с одобрением посмотрела на него.

– Да, да. Так вы знакомы с поэзией Лопе де Вега? Софи, – сказала она, переходя на свой родной язык, – этот молодой человек с лицом ангела читает по-испански!

– Очень посредственно, – поправил мистер Фовнхоуп, вовсе не смутившись от подобного описания его внешности.

– Давайте обсудим, – определилась маркиза.

– Боже упаси, – решительно возразила Софи. – По крайней мере, если вы намерены перейти на испанский.

Ситуацию спас Гастон, появившийся в комнате с предложением ко всему обществу перебраться в столовую, где их ждали закуски и напитки. И вскоре вся компания удостоверилась, что какой бы ленивой хозяйкой ни оказалась маркиза, ее метрдотель ни в чем не полагался на случай. Самые разные заморские мясные блюда ждали гостей, заливные, с гарнирами, политые утонченными соусами с неуловимым ароматом, и ко всему этому многообразию стал дополнением богатый выбор легких вин. Желе, бисквиты, пропитанные вином и залитые сбитыми сливками, сбитые сливки с вином и сахаром, ранние фрукты, кофе со сливками и миндальная халва завершали то, что маркиза назвала легкой мариендой. По той умеренности, с которой мисс Уорэкстон принимала участие в трапезе, отведав лишь некоторые из деликатесов, не сложно было заметить, что она сочла столь щедрое гостеприимство вульгарным; но Хьюберт, от души полакомившись, начал склоняться к мысли, что маркиза в конечном счете очень даже неплохая женщина.

Когда он увидел, какое количество кофейных сливок, итальянских галет и вишневого ликера поглощала она самым беспечным образом, он стал держать себя с ней с оттенком уважения, граничащего с благоговением.

Трапеза подходила к концу, когда Гастон наклонился к уху своей хозяйки и напомнил ей, что ворота в лес отперли.

– Ах да! Лес с колокольчиками! Какая прелесть! Эти молодые люди с удовольствием поблуждают там, сеньора, пока мы с вами немного подремлем.

Леди Омберсли никогда бы в голову не пришло предложить гостям полуденный отдых, но так как сама она неизменно дремала в это время, не нашла никаких изъянов в этом плане и направилась вслед за маркизой в гостиную. Здесь она в первый раз за все время попыталась вовлечь маркизу в разговор о своем брате, но без особого успеха. От маркизы она мало чего добилась.

– Нет ничего тоскливее вдовства, и, кроме того, я предпочитаю Англию Испании, так как страна моя сильно обеднела. Но стать мачехой для Софи… Нет, тысячу раз нет!

– Мы все очень любим мою дорогую племянницу, – немного ощетинилась леди Омберсли.

– Я тоже, но она слишком изматывает. Никому не дано предугадать, как она поступит в следующий момент, или, а это уже намного хуже, что из того, о чем вы и вообще не помышляли, она заставит вас делать.

Леди Омберсли не смогла воспротивиться искушению возразить вежливо, но решительно.

– Дорогая сударыня, я уверена, моя племянница никогда не смогла бы заставить вас совершить то, что вам было бы неприятно!

– Да нет же! – с легкостью заметила маркиза. – Ясное дело, вы совсем не знаете Софи. Весьма и весьма изнурительное занятие – противостоять ей!

Тем временем в регулярном английском парке та, о ком говорили обе дамы, вкалывала цветок в петлицу Хьюберта. Мистер Ривенхолл ушел в направлении конюшни, а четверо остальных держали путь к лесу, по дорожке, обсаженной кустарником, причем мистера Фовнхоупа посетило вдохновение, которое, по его собственным словам, могло найти выход лишь при созерцании Сесилии в лесу.

Пока же он сочинил только первую строчку своего поэтического произведения, но чувствовал, что она сулила большие надежды.

– Когда Сесилия шагает средь колокольчиков цветных… – бормотал он.

– Весьма в каролинском стиле! – отметила мисс Уорэкстон.

Стихи мистер Фовнхоуп всегда писал в подражание, но любил, когда ему об этом напоминали, не больше любого другого поэта, поэтому взял руку своей Сесилии и увел бы ее, не будь мисс Уорэкстон начеку, готовая в любую минуту предотвратить подобное развитие событий. Она с решимостью оставалась подле влюбленных, и теперь счастливой ссылкой на Уильяма Купера успешно переключила внимание мистера Фовнхоупа с Сесилии на себя. Сэр Винсент, находя утешение от скуки в созерцании забавности создавшейся ситуации, был теперь вознагражден за свое ожидание. Сесилия, не имея возможности принять участие в увлекшем их обсуждении (поскольку не слишком увлекалась чтением), начала отставать. Сэр Винсент оказался подле нее и спустя некоторое время своей галантностью добился, что девушка забыла и о своей досаде, и о лесе, в который до этого направлялась. Он заметил, что, как бы глубоко он ни восхищался интеллектом мисс Уорэкстон, этот разговор действовал на него угнетающе.

– Лесная чаща и ученые педантки, – добавил он, – ухудшают мое состояние духа.

Кроме того, по его мнению, земля еще не просохла и, естественно, не казалась ему слишком уж пригодной для прогулок утонченно воспитанной юной леди. Вместо этого сэр Винсент повел Сесилию на осмотр голубятни, а так как он отличался особым даром в искусстве флирта, а она красотой, это небольшое развлечение оказалось приятным им обоим, и они превосходно провели вдвоем все то время, которое могло бы обернуться унылым часом для обоих.

В это же время Софи с Хьюбертом гуляли по дорожкам, обсаженным кустарником. Она не могла не заметить, что все предыдущие несколько дней он то преувеличенно веселился, то переживал припадки гнетущей депрессии. Она говорила на эту тему с Сесилией, правда, Сесилия лишь отметила, что Хьюберт всегда отличался резкими переменами настроения, и, судя по всему, была не склонна вообще много думать об этом.

Но Софи не умела спокойно наблюдать за людьми, оказавшимися во власти переживаний, и при этом не поддаться желанию немедленно выявить причину этих переживаний и, по возможности, устранить ее. Девушка сочла установившиеся между ней и кузеном отношения достаточно теплыми, чтобы рискнуть завести разговор на эту тему, и так оно в действительности и было, и, хотя нельзя сказать, что Хьюберт полностью доверился ей, он не стал, как она все же опасалась, недовольно взбрыкивать или уходить от ее расспросов.

– Да, – признался он, – я немного взволнован, но это вовсе не такая большая проблема, и я предполагаю разрешить все вопросы буквально за несколько дней.

Софи, взяв направление к уединенной скамейке, заставила его присесть подле нее. Рисуя фигурки кончиком своего зонтика, она сказала:

– Если дело в деньгах – как это ни противно, все проблемы, как правило, из-за них, проклятых! – и ты предпочитаешь не обращаться к своему папе по этому поводу, полагаю, я могла бы помочь тебе.

– Как было бы хорошо, если бы я мог обратиться к отцу! – воскликнул Хьюберт. – Он вообще-то и сам на мели. Но все же дьявольски неприятно, если задуматься, что, когда я единственный раз обратился к нему за помощью, он впал в жуткую ярость, хуже, чем Чарльз!

– А Чарльз впадает в ярость?

– Нет, не то чтобы он впадает в ярость… Не знаю, как это назвать… Но лучше бы уж он это делал! – горько заметил Хьюберт.

Она кивнула.

– Значит, ты совсем не желаешь обращаться к нему. Ну тогда, прошу тебя, скажи мне!

– Конечно же нет! – сказал Хьюберт, сохраняя достоинство. – Дьявольски мило с твоей стороны, Софи, но я все же еще не дошел до подобного!

– До чего – до подобного? – потребовала пояснений она.

– Занимать деньги у женщины, конечно! Кроме того, в этом нет никакой надобности. Я, слава богу, выкручусь, и прежде, чем вернусь в Оксфорд!

– Но каким образом?

– Не бери в голову, но это не даст осечки! Если же нет… но этого не произойдет! Я могу иметь отца, который… ладно, нет смысла говорить о нем! И, проклятье, я могу иметь брата, с которым невозможно договориться, так сильно он вцепился в кошелек, можно подумать, он какой-то еврейский ростовщик, но, к счастью, у меня есть пара хороших друзей, что бы там Чарльз ни говорил!

– Ого! – только и произнесла Софи, переваривая услышанное.

Да, Чарльз мог становиться неприятным, и с ним не так-то легко было договориться, но ей хватало здравого смысла и проницательности, чтобы заподозрить, что, если он и осуждал кого-то из друзей Хьюберта, легко можно было найти тому оправдание.

– Так ему не нравятся твои друзья?

Хьюберт усмехнулся.

– Бог мой, ну да! Только потому, что они его раскусили, ну и время от времени устраивают всякие забавы. Он читает нотации хуже всякого методиста, и… Послушай, Софи, ты ведь не передашь наш разговор Чарльзу, не так ли?

– Естественно, я не сделаю ничего подобного! – воскликнула она с негодованием. – За кого ты меня принимаешь!

– Да нет, я только… Ох, ну, в общем, это не имеет значения! Еще неделя, и я буду веселиться до упаду, и не намерен больше ни во что влипать, это я тебе точно говорю!

Ей пришлось удовлетвориться подобным заявлением, поскольку больше он ничего не стал говорить. Сделав еще один круг по дорожкам парка в его компании, она покинула Хьюберта и вернулась в дом.

Она нашла мистера Ривенхолла под вязом на южной лужайке, у его ног лежала Тина, переваривающая во сне обильную трапезу.

– Если вы не хотите пропустить редчайшую картину, Софи, – сказал он, – загляните в окно гостиной! Моя мама крепко спит на одном диване, а маркиза на другом.

– Ну, в общем-то, если так они понимают удовольствие, не думаю, что нам следует тревожить их сон, – ответила она. – Мне бы это не подошло, но я стараюсь помнить, что некоторые люди любят проводить половину дней своих в полнейшей праздности.

Чарльз подвинулся, уступая ей место подле себя.

– О да, я не склонен считать леность вашим главным пороком, – согласился он. – Иногда я задаю себе вопрос, не лучше бы было всем нам, если бы этот порок все же отличал вас, но мы ведь решили не ссориться сегодня, так что я не стану развивать эту мысль. Но, Софи, о чем думает мой дядя, собираясь жениться на этой женщине?

Она нахмурилась.

– Понимаете, она очень добросердечная, а что касается всего остального, так, по словам сэра Горация, он любит спокойных женщин.

– И все же мне непонятно, почему вы согласились на столь неподходящую партию для него.

– Чепуха! Какое я-то имею к этому отношение.

– Догадываюсь, самое прямое, – заупрямился Чарльз. – Только не изображайте этакую невинность, кузина! Со мной у вас это не пройдет. Я узнал вас предостаточно, чтобы почти с полной уверенностью говорить, что вы управляете моим дядей железным прутом и, вероятно, защитили его от множества всяких там маркиз в свое время!

– Ладно, вообще-то, да, – рассмеявшись, призналась она. – Но, поймите, никто из них не сделал бы жизнь бедного ангела спокойной, но я думаю, Сансия сумеет. Видите ли, я давно приняла решение, что ему следует опять жениться.

– Вам остается только признаться, что этот союз вы и подготовили!

– Ой, нет! Вот уж в чем никогда не случалось ни малейшей необходимости, так это в поисках партии для сэра Горация! – искренне возразила она. – Невозможно представить себе более влюбчивое существо, чем он. А как это опасно! Если симпатичная женщина только заплачет на его плече, он выполнит все ее желания!

Чарльз молчал, и Софи увидела, что его внимание сосредоточилось на Сесилии и сэре Винсенте, которые в этот момент огибали угол живой изгороди из аккуратно подстриженного тиса. Он недовольно нахмурил брови, и это заставило Софи сурово выговорить ему:

– Ну вот, теперь вы опять злитесь! Ну и пусть Сеси немного пококетничает с сэром Винсентом! Вы должны с радостью видеть ее интерес к кому-то еще, кроме мистера Фовнхоупа. Но вам невозможно угодить!

– Но мне, само собой, все это не нравится!

– Ой, да у вас нет никаких причин беспокоиться! Сэр Винсент интересуется только богатыми наследницами и ни под каким видом не сделает предложение Сеси.

– Спасибо, но я беспокоюсь вовсе не по этому поводу, – ответил он.

Им пришлось прервать разговор, так как в этот момент другая пара уже подходила к ним.

Сесилия, казавшаяся еще милее, чем всегда, рассказала им, как сэр Винсент проявил любезность и отыскал слугу, чтобы тот дал им немного кукурузы для голубей. Она кормила их, и Чарльз сообразил, что сестра получала гораздо больше удовольствия, когда уговаривала голубей брать кукурузу, чем когда выслушивала комплименты из внушительного арсенала сэра Винсента.

Вскоре к ним присоединился Хьюберт. Он стрелял в Софи таким озорным взглядом, что, несмотря на рубашку с высоким воротником, искусно повязанный галстук и моднейший жилет, напоминал скорее школьника, чем того городского щеголя, каким воображал себя. Девушка не могла представить, какое озорство он сумел сотворить за тот краткий промежуток времени, прошедшего с того момента, как они разошлись, но прежде чем смогла позволить себе серьезно задуматься над этой проблемой, ее внимание было привлечено маркизой, появившейся в окне гостиной и подававшей им знаки вернуться в дом. Учтивость заставила даже мистера Ривенхолла повиноваться этому зову. Они нашли маркизу очень посвежевшей после отдыха и даже весьма оживленной. Леди Омберсли пробудилась от дремоты с мистическими словами: «Лосьон датчанок», и эти слова послужили мощным сигналом для хозяйки дома. Маркиза на диване села, вытянувшись в струнку, и воскликнула:

– Нет, нет! Лучше всего пресная вода и зеленые ананасы, ручаюсь вам!

К тому моменту, как компания с южной лужайки вступила в дом, обе старшие леди тщательно исследовали все способы, известные им, по сохранению цвета лица, и, если они придерживались различных точек зрения на ценность сырой телятины, приложенной к морщинам на ночь, обе оказались единодушны в оценке преимуществ влияния сока кервеля и мякоти земляники.

Поскольку прошло минимум часа два с момента завершения легкой мариенды, маркиза испытывала настоятельную потребность в дальнейшем потреблении хлеба насущного и радушно пригласила гостей отведать пирогов с чаем. Тут только леди Омберсли заметила отсутствие мисс Уорэкстон и мистера Фовнхоупа и захотела узнать, где же они.

Сесилия, пожав плечами, объяснила, что они, без сомнения, читают друг другу стихи и отрывки из поэм где-нибудь в лесу; но когда прошло еще минут двадцать и никто не появился, не только леди Омберсли, но и ее старший сын почувствовали некоторое беспокойство. Тут и Софи вспомнила заговорщический взгляд Хьюберта. Она посмотрела на кузена и отметила слишком уж беззаботное и невинное выражение его лица, чтобы так легко ему поверить. С тяжелым предчувствием девушка предприняла успешную попытку сменить место и, оказавшись рядом с Хьюбертом, прошептала под шум общей беседы:

– Ты, ужасное создание, что ты натворил?

– Запер их в лесу! – прошептал он в ответ. – Это научит ее играть по правилам!

Ей пришлось подавить смешок, но она сумела произнести с подходящей случаю суровостью:

– Не поможет! Если ключ у тебя, передай мне его так, чтобы никто не заметил!

– С тобой каши не сваришь! – проворчал юноша, но скоро изыскал возможность положить ключ ей на колени.

Если до этого момента идея запереть ворота в лес и представлялась ему роскошной, сейчас он понял, что выпустить оказавшуюся в плену пару без скандала могло оказаться делом значительно более сложным.

– Это так не похоже на дорогую Юджинию! – заметила леди Омберсли. – Не могу представить, куда они запропастились!

– По правде говоря, представить это себе вовсе не трудно! – искренне удивилась беспокойству гостьи маркиза. – Такой красивый молодой человек и такая романтичная обстановка!

– Пойду поищу их, – сказал мистер Ривенхолл, поднимаясь и направляясь к выходу.

Хьюберт, похоже, немного встревожился, но тут Софи неожиданно воскликнула:

– А вдруг кто-то из садовников снова запер калитку, полагая, будто мы все покинули лес? Извините меня, Сансия!

Она настигла мистера Ривенхолла на дорожке, обсаженной кустарником:

– Как глупо! Понимаете, Сансия живет в вечном страхе от мысли о разбойниках и приучила всех своих слуг никогда не оставлять ни калитки, ни двери незапертыми! Кто-то из садовников, предполагая, будто все мы вернулись домой, мог запереть калитку в лес. У Гастона есть ключ: вот он!

Изгиб на гравиевой дорожке позволил разглядеть лесную калитку. Там стояла мисс Уорэкстон, и не требовалось особой сообразительности, чтобы догадаться, в каком не слишком добродушном состоянии духа она пребывала. Позади нее на скамейке примостился мистер Фовнхоуп, погруженный в ритмы стихосложения, судя по всему, полностью отрешившись от окружающего мира.

Когда мистер Ривенхолл вставил ключ в замок, Софи затараторила:

– Мне так жаль! Это все из-за абсурдных страхов Сансии! Вы не слишком скучали здесь, мисс Уорэкстон? Вы не продрогли, мисс Уорэкстон?

Мисс Уорэкстон пережила настоящую пытку в эти полчаса. Обнаружив себя запертой в лесу, мисс Уорэкстон сначала попросила мистера Фовнхоупа забраться на забор, но, когда Огастус ответил, причем без всяких эмоций, что ему это не удастся, она попросила его покричать. Но ода, которая расцветала в голове поэта, к этому моменту овладела всеми его помыслами, и он без всякой задней мысли объяснил своей спутнице, насколько лесная чащоба способствует вдохновению, в котором он так нуждался. После этого он примостился на скамеечке, достал записную книжку и карандаш и, поскольку его мысли витали где-то далеко, на все просьбы девушки встряхнуться и заняться высвобождением из лесного плена, всякий раз отвечал только одно:

– Тише!

Юджиния уже готова была убить его, когда спасательная команда, наконец, появилась на сцене, и вместо благодарности обрушила на Софи необоснованное обвинение.

– Это ваша работа! – метнулась она к Софи, бледная от гнева.

Софи почувствовала жалость к мисс Уорэкстон, оказавшейся в столь смешной ситуации, и постаралась успокоить бедняжку:

– Нет, это всего лишь глупый слуга. Он решил, что все мы уже вернулись в дом. Не переживайте так! Пойдемте, выпьете чаю. Он у Сансии превосходен!

– Не верю вам. Вы беспринципны и вульгарны и…

– Юджиния! – резко оборвал ее мистер Ривенхолл.

Она сердито всхлипнула, но замолчала. Софи направилась в лес будить мистера Фовнхоупа от его грез.

– Это всего лишь досадное недоразумение, и нет никакой надобности так расстраиваться, – постарался успокоить Чарльз свою невесту.

– Нет, я убеждена, это все ваша кузина. Она хотела сделать из меня посмешище, – тихо проговорила несчастная девушка.

– Ерунда! – холодно возразил он, и мисс Уорэкстон поняла, что Чарльз ни в коем случае не сочувствовал ей.

– Мне едва ли следует напоминать вам свою цель. Я изо всех сил старалась лишить вашу сестру возможности весь день провести в обществе этого противного молодого человека.

– Поэтому в итоге она провела весь день в компании Толгарта, – парировал Чарльз. – Не было никакой нужды идти на подобные жертвы, Юджиния. Присутствие моей матери, не говоря уже о моем собственном, сделало ваши старания, я бы сказал, излишними.

Можно предположить, что эти его неодобрительные слова переполнили чашу терпения мисс Уорэкстон, но, когда она вошла в гостиную, ей пришлось еще выслушивать рассуждения маркизы. Маркиза благожелательно развлекала всю честную компанию изысканиями в области свобод, предоставляемых молодым английским девушкам, в противопоставлении их строжайшим правилам, применяемым к молодым испанкам, которым везде приходится находиться под неусыпным оком суровых дуэний. Все остальные, за исключением мистера Ривенхолла, хранившего демонстративное молчание, сочувствовали мисс Уорэкстон в ее огорчении и изо всех сил старались подбодрить и утешить ее, причем Софи зашла в этом дальше всех, предложив уступить Юджинии свое место в коляске на обратном пути.

Мисс Уорэкстон постепенно успокоилась, но, когда позже она попыталась оправдаться перед Чарльзом, он сухо оборвал ее, заметив, что и так слишком много шума уже создано по весьма тривиальному случаю.

– Я не могу поверить, будто какой-то слуга виноват во всем случившемся, – настаивала она.

– Однако вам все же лучше стоило хотя бы притвориться, будто вы поверили этому.

– Выходит, и вы этому не верите! – воскликнула она.

– Нет, я думаю, Хьюберт сделал это, – холодно пояснил Чарльз. – И если я прав, вам следовало бы поблагодарить мою кузину за столь скорое освобождение.

– Хьюберт! – поразилась Юджиния. – Боже мой, зачем ему вести себя столь не по-джентльменски?

Мистер Ривенхолл только пожал плечами.

– Возможно, из озорства, возможно, он рассердился на ваше вмешательство в дела Сесилии, моя дорогая Юджиния. Он слишком привязан к сестре.

– Если это так, надеюсь, вы устроите ему нагоняй! – глубоко обиженным тоном заметила мисс Уорэкстон.

– Я не стану предпринимать никаких поспешных действий, – ответил мистер Ривенхолл, став мрачнее тучи.