Весь следующий день Софи не сталкивалась со своим кузеном. Мистер Ривенхолл посетил Амабель в тот момент, когда точно знал, что Софи отдыхала, и не присутствовал на обеде. Леди Омберсли опасалась, не вызвало ли что-нибудь в доме раздражение ее старшего сына, поскольку, хотя Чарльз по-прежнему проявлял в отношении матери неизменное спокойствие и терпение и никоим образом не перестал проявлять заботу о ней, сам он ходил мрачнее тучи и отвечал на многие из ее замечаний больше наугад.

Он согласился, однако, подвергнуть себя пытке и сыграть с ней на пару в криббидж, а когда игра была прервана появлением мистера Фовнхоупа, принесшего экземпляр своего стихотворения для леди Омберсли и букет из мускусных роз для Сесилии, сумел проявить предельную сдержанность и поприветствовал гостя, если не с энтузиазмом, то, по крайней мере, любезно.

Мистер Фовнхоуп, за предыдущий день написавший приблизительно еще тридцать строчек своей трагедии, которыми он не сказать чтобы остался чересчур недоволен, пребывал в благожелательном расположении духа, проявлял почтительность, был обходительным и не только не преследовал неуловимый эпитет, но и не размышлял над злополучными строчками. Все сказанное им оказывалось к месту, а когда все вопросы о состоянии больной крошки были заданы, поддерживал беседу на самые разные темы, совсем как любой разумный человек. Настолько, что мистер Ривенхолл легко заставил себя проявить любезность и только раз покинул комнату, когда леди Омберсли попросила поэта прочитать ей вслух его стихотворение, написанное на избавление Амабель от опасности. Даже эта отвратительная аффектация не смогла полностью рассеять нарождающееся чувство, с которым он стал относиться к мистеру Фовнхоупу, чьи неизменные посещения их дома побудили его улучшить мнение о поэте, даже больше, чем тот того заслуживал. Сесилия могла бы объяснить мистеру Ривенхоллу, что отвага мистера Фовнхоупа возникала больше от непомерного невежественного игнорирования риска подхватить инфекцию, чем от любого преднамеренного героизма; но так как она не привыкла обсуждать своего возлюбленного с братом, Чарльз продолжал пребывать в блаженном неведении, будучи сам слишком практичным человеком, чтобы постичь плотность покрывала, в которое поэт умел обернуть себя, укрываясь под ним от окружавшей его действительности.

Чарльз больше никогда не заходил в комнату больной в то время, когда мог предполагать застать там свою кузину, а если они встречались за обеденным столом, вел себя по отношению к ней довольно резко, и его манеры чаще граничили с грубостью. Сесилия, зная, как сильно брат считал себя обязанным Софи, удивлялась этому и не раз пыталась выпытать у кузины, не ссорились ли они. Но Софи только качала головой и озорно поглядывала на Сесилию.

Амабель выздоравливала, хотя и очень медленно (болезнь несколько раз снова атаковала ее), со всеми абсолютно алогичными приступами нервозности, характерными для выздоравливающих. Целый день, например, ее не удавалось угомонить только потому, что она требовала, чтобы ей принесли Жако.

Только веские доводы Софи убедили мистера Ривенхолла не посылать немедленно в Омберсли за неожиданно понадобившейся девочке обезьянкой, так уж он беспокоился, чтобы ничто не помешало скорейшему выздоровлению его маленькой сестренки. Но Тина, до того момента тоже лишенная, к ее большому негодованию, общества своей хозяйки в комнате больной, оказалась превосходной заменой Жако и с невероятно довольным видом сворачивалась клубком на стеганом одеяле под ласковой ручкой Амабель.

В начале четвертой недели болезни доктор Бэйли начал поговаривать об уместности переезда его пациентки в поместье. Но тут он столкнулся с неожиданной и упорной оппозицией в лице леди Омберсли. Доктор однажды неосторожно упомянул в разговоре с ней возможность рецидива болезни, и мысль эта настолько сильно овладела ее светлостью, что никакие убеждения не могли заставить ее дать согласие на отъезд Амабель туда, где она оказывалась вне его опытной заботы. Она также настаивала на неразумности возвращения Амабель к обществу сестер и шумного братца, который скоро ожидался в Омберсли, где ему предстояло провести оставшуюся часть летних каникул. Маленькая девочка все еще не переборола слабость, оставалась равнодушной к играм и беготне, вздрагивала от внезапных звуков. Амабель будет решительно лучше остаться в Лондоне, под присмотром доктора Бэйли и любящей заботой матери. Теперь, когда опасность осталась в прошлом, материнский инстинкт леди Омберсли мог найти себе применение. Она, и только она должна нести ответственность за выздоровление своей самой младшей дочурки. Так или иначе все было улажено, поскольку переезд на диван в будуар матери, степенные прогулки в ее карете как раз соответствовали теперешнему состоянию Амабель, да и Сесилия с Софи не проявили никакого желания покидать Лондон.

В Лондоне осталось лишь самое малочисленное общество. Погода стояла не жаркая, и было не слишком душно, чтобы сделать пребывание в городе совсем уж неприятным. Месяц выдался сырой и прохладный, и даже самые большие модницы лишь в немногие дни рисковали выбираться без мантильи или шали.

Кроме семьи Омберсли, кое-кто еще предпочел оставаться в городе до августа. Лорда Чарлбери все еще можно было найти на Маунт-стрит; мистера Фовнхоупа в его апартаментах близ Сент-Джеймса; лорд Бромфорд, оставшись глух к просьбам матери, также отказался ехать в Кент; да и семейство Бринклоу подыскало несколько превосходных предлогов для своего пребывания на Брук-стрит. Как только опасность инфекции миновала, мисс Уорэкстон снова стали видеть на Баркли-сквер, внимательной и любезной с каждым, на удивление ласковой с леди Омберсли и Амабель и преисполненной свадебными планами. Мистер Ривенхолл постоянно изыскивал неотложные дела, требующие его личного присутствия и внимания в его собственном поместье; и если мисс Уорэкстон желала думать, что частые отлучки Чарльза из города объясняются его желанием привести в порядок дом перед ее приездом, она была совершенно вольна в своих мыслях.

Сесилия не могла похвастаться столь крепким здоровьем, как ее кузина, поэтому не так быстро приходила в себя и оправлялась теперь после трудов и тревог добровольного заточения, длившегося четыре недели. Она очень ослабла за это время и немного поблекла. К тому же девушка все больше задумчиво молчала, и этот факт не остался незамеченным ее братом. Как-то мистер Ривенхолл спросил ее об этом, но, когда она уклонилась от прямого ответа и попыталась уйти из комнаты, задержал ее, окликнув по имени:

– Не уходи, Силли!

Она остановилась, вопросительно посмотрев на Чарльза. Помолчав, он отрывисто спросил:

– Ты правда несчастна?

Сесилия не смогла справиться с собой, щеки ее вспыхнули, губы задрожали. Она отрицательно взмахнула рукой и отвернулась, поскольку не в силах была скрыть сумятицу, бушующую в ее сердце.

Неожиданно для Сесилии, брат взял ее руку и, сильно сжав, смущенно, каким-то размякшим голосом выговорил:

– Я никогда не желал сделать тебя несчастной. Я не думал… Ты такая хорошая девочка, Силли! Я полагаю, если твой поэт найдет себе какое-нибудь сносное занятие, я перестану возражать и позволю тебе идти своим путем.

Изумление заставило ее обомлеть и застыть, только ошеломленный взгляд блуждал по лицу Чарльза. Она не отнимала руку, пока он не отпустил ее и не отвернулся. Казалось, ему трудно было вынести пристальный взгляд ее широко раскрытых глаз.

– Ты считала меня жестоким, бесчувственным! Без сомнения, я, наверное, таким тебе и виделся, но я никогда не желал тебе ничего, кроме счастья. Я не могу радоваться твоему выбору, но ты приняла решение, и пусть покарает меня Бог, если я приложу хоть малейшее усилие, чтобы разлучить тебя с тем, кого ты искренне любишь, или заставлю тебя выйти замуж за человека, который тебе совсем не нравится.

– Чарльз… – едва слышно выговорила Сесилия.

– Я пришел к выводу, что подобный союз может принести одно лишь страдание. Менее всего я хотел бы обрекать тебя на жизнь, полную сожалений. Я поговорю с отцом. Тебя сердило мое влияние на него, но на сей раз я воспользуюсь своим влиянием ради тебя, – не оборачиваясь, добавил мистер Ривенхолл, с трудом подбирая слова.

В любой другой момент его слова, вероятно, побудили бы Сесилию задуматься о заключенном в них тайном смысле, но потрясение, похоже, лишило ее всякой способности думать. Она не находила слов, и ценой невероятных усилий удерживалась от рыданий.

– Каким же людоедом я должен был представать перед тобой, если ты никак не можешь перевести дыхание, Силли. Не смотри на меня с таким недоверием. Ты выйдешь замуж за своего поэта, вот тебе моя рука, – сказал он, снова повернувшись к ней и уже улыбаясь.

Девушка машинально протянула ему руку, сумела выговорить только одно «Спасибо!» и выбежала из комнаты, не в силах справиться со своими эмоциями.

Она искала уединения в своей спальне, ее мысли пребывали в таком беспорядке, что прошло очень много времени, прежде чем ее волнение чуть-чуть стихло.

Никогда еще оппозиция не сдавалась в самый неподходящий момент; никогда еще победа не оказывалась столь лишенной всякого смысла. За прошедшие несколько недель чувства Сесилии явно претерпели изменение, хотя она еще и не отдавала себе в этом отчета. Теперь, когда брат согласился позволить ей выйти замуж за того, кого она себе выбрала, девушка обнаружила, что ее чувства к Огастусу были не больше чем безрассудным увлечением, как их всегда правильно определял Чарльз. Противоборство стимулировало это увлечение, приведя ее к фатальной ошибке, когда она почти всенародно объявила о своей не допускающей возражений решимости либо выйти замуж за Огастуса, либо вообще отказаться от замужества. Лорд Чарлбери, во всем превосходящий Огастуса, смирился с ее отказом и перенес свое внимание на другую; и, если Сесилия все же лелеяла тайную надежду снова завоевать привязанность Эверарда, эту надежду отныне приходилось оставить навсегда. Довериться Чарльзу и признаваться, насколько брат был прав с самого начала, а она, наоборот, самым печальным образом ошибалась, она не могла. Слишком уж далеко зашла Сесилия в своем упрямстве, и ей ничего теперь не оставалось делать, как смириться с той судьбой, на которую она сама обрекла себя, и, чтобы потешить свою гордость, явить улыбающееся лицо всему миру.

Сначала она показала это улыбающееся лицо Софи, решительно предложив той поздравить ее со свалившимся на нее счастьем. Софи была ошеломлена.

– Боже правый! – изумленно воскликнула Софи. – Чарльз поддержит эту партию?

– Он не желает моего несчастья. Он никогда не желал этого. Теперь, когда брат убежден, что мои намерения серьезны, он не станет чинить мне препятствий. Он и в самом деле был настолько добр, чтобы пообещать поговорить с папой за меня. Этот разговор должен решить все, ведь папа всегда поступает так, как того желает Чарльз.

Она заметила, как пристально изучает ее кузина, и заторопилась:

– Я никогда не видела в Чарльзе столько сердечности! Он говорил о страданиях, к которым приводит брак без симпатии и любви. Он сказал, что нельзя, чтобы я прожила жизнь, полную сожаления. Ох, Софи, неужели ему больше не нравится Юджиния? Невольно ведь возникает подобное подозрение.

– Батюшки, да она ему никогда и не нравилась! – презрительно фыркнула Софи. – И уж коли он только-только обнаружил это, зачем же тогда…

Она замолчала, метнула быстрый взгляд на Сесилию и поняла намного больше, чем того желала ее кузина.

– Что ж! Вот уж действительно день чудес! – сказала она. – Несомненно, я поздравляю тебя от всего сердца, дорогая моя Сеси! И когда будет объявлена ваша помолвка?

– Ой, только не раньше, чем Огастус займется… каким-нибудь достойным делом! – объяснила Сесилия. – Но этого не так долго придется ждать, я убеждена! Или, может, его драма будет иметь успех.

Софи не моргнув глазом согласилась с подобной радужной перспективой и с притворным интересом стала слушать, как Сесилия строила самые разные планы на будущее. То, что все эти планы излагались с несколько меланхоличным выражением лица, Софи позволила себе оставить без комментариев и только повторяла свои поздравления и пожелания всяческого благополучия и счастья. Но за всем этим притворным прекраснодушием скрывалась лихорадочная работа мозга. Она отчетливо поняла, в какую ловушку загнала себя Сесилия, но ни на секунду не подумала попусту тратить свои силы на бесплодные увещевания. На сей раз требовались решительные действия, а вовсе не пустые уговоры. Ни от одной девушки, заключившей помолвку против воли своих родителей, нельзя ожидать, чтобы она пошла на попятную и отказалась от своего намерения в тот самый момент, когда она, наконец, получает согласие, которого так решительно добивалась. С каким же удовольствием Софи наподдавала бы мистеру Ривенхоллу, устроив ему и удар в правое ухо, и удар в левое ухо. Оставаться непреклонным, когда его противодействие лишь усиливало решимость сестры, было уже достаточно плохо; но отказаться от сопротивления в тот самый момент, когда Чарлбери столь значительно продвинулся и почти вытеснил поэта из ее сердца, явилось проявлением такого сумасбродства, что окончательно вывело Софи из терпения. Благодаря Альфреду Уорэкстону, этому неисправимому сплетнику, тайное обручение Сесилии и мистера Фовнхоупа получило широкую огласку. Да и, кроме того, сама мисс Ривенхолл приложила определенные усилия, чтобы продемонстрировать обществу свое совершенно определенное намерение выйти замуж за Огастуса Фовнхоупа. Потребовалась бы слишком уж большая решимость, чтобы заставить столь мягкосердечную девушку пойти наперекор всем условностям. Если мистер Ривенхолл согласился на этот брак, Софи не могла надеяться, что официальное объявление станут надолго откладывать, ну а как только оно появится в «Лондон газетт», уже ничто, как она понимала, не заставит Сесилию заклеймить себя позором обманщицы.

Вряд ли можно было бы ожидать от Сесилии, что она сумеет заставить себя отказаться от помолвки и до официального объявления, поскольку она, по-видимому, испытывала непреклонную веру в незыблемую силу привязанности мистера Фовнхоупа (веру, которую ее более проницательная кузина не могла разделять), и чуткое сердце девушки сжималось от мысли, какую невыносимую боль она причинит тому, кто был столь преданным ее воздыхателем.

Что касается экстраординарного перевоплощения мистера Ривенхолла, оно, скорее всего, не таило в себе столь уж непостижимой загадки. По крайней мере, для Софи, если не для его сестры; но хотя чувства, которые привели его к этому решению, не могли не доставлять ей удовольствие, Софи не способна была обманывать себя мыслью, будто Чарльз вознамерился разорвать свою помолвку с мисс Уорэкстон. Этого нельзя было ожидать от Чарльза, как бы пренебрежительно он ни относился к соблюдению правил приличий, ведь ни один достойного воспитания мужчина не мог нанести подобное оскорбление девушке. При этом Софи также не могла предположить, что мисс Уорэкстон, несомненно знающая о равнодушии жениха к своей персоне, сама положит конец союзу, который предполагал столь малую перспективу будущего счастья для каждой из сторон. Мисс Уорэкстон только и говорила, что о приближающейся церемонии, и никто не стал бы сомневаться, насколько брак с человеком, с которым Юджиния едва ли имела сходное мнение хотя бы по одному вопросу, был все-таки предпочтительнее для нее, чем положение старой девы.

Софи, обхватив подбородок руками, сидела и ткала свою паутину, вовсе не обескураженная ситуацией, которая, конечно же, укротила бы менее непреклонную натуру. Те, кто знали мисс Стэнтон-Лэйси лучше, мгновенно насторожились бы, понимая, что ее решение, однажды принятое, уже не изменят никакие соображения уместности и ничто не в силах удержать ее от осуществления планов, которые могли бы оказаться столь же возмутительными и предосудительными, сколь и оригинальными.

«Ошеломить – значит победить» – это высказывание, произнесенное каким-то генералом в ее присутствии, пришло ей на ум.

Она обдумала его и признала правильным. Если не застать Чарльза или Сесилию врасплох, ничто не заставит их свернуть с выбранной ими дорожки подчинения условностям. Выходило, их следовало вынудить испытать внезапный шок, причем в полной мере.

Непосредственным результатом всех ее размышлений стала беседа с лордом Омберсли, которого она перехватила по его возвращении на Баркли-сквер со скачек, где он провел весь день.

Его светлость, решительно направлявшийся в свой кабинет, это свое уединенное убежище, почуял опасность и поторопился сообщить племяннице, что он спешит, поскольку его ждут к обеду, куда ему требуется непременно попасть в пределах часа.

– Ничего страшного, – сказала Софи. – Вы виделись сегодня с Чарльзом, сэр?

– Конечно, я видел сегодня Чарльза! – проявил нервозность его светлость. – Еще утром!

– И больше нет? Он не говорил с вами о Сесилии?

– Нет, он ни о чем со мной не говорил. И скажу тебе, Софи! Я больше ничего не хочу слышать о делах Сесилии! Мое решение окончательно: я не желаю ее замужества с этим малым, с этим поэтом!

– Дорогой сэр, – обрадовалась Софи, горячо сжимая его руку, – не поддавайтесь на уговоры, не сходите с места. Я вынуждена сообщить вам ужасную новость. Чарльз собирается уговорить вас дать согласие на помолвку. Но вы должны стоять на своем.

– Как это?! – вскричал лорд Омберсли. – Ты в своем уме, Софи? Чарльз и слышать не хочет об этом, и на сей раз он прав! Какая муха укусила эту несмышленую глупую курицу, когда она отказала такому превосходному человеку, каких поискать еще надо. Никогда еще я так не сердился! Отмахнуться от Чарлбери, со всем его состоянием, свистулька она, вот и все!

Племянница решительно потянула его к дивану и заставила сесть рядом с ней.

– Дорогой дядя Бернард, если вы в точности выполните все, о чем я вас попрошу, ручаюсь вам, она выйдет замуж за Чарлбери, – заверила девушка. – Но вы должны клятвенно обещать мне не позволить Чарльзу преодолеть ваше сопротивление и переубедить вас.

– Но, Софи, говорю же тебе…

– Чарльз только сейчас сказал Сесилии, что он больше не будет отказывать ей в своем согласии.

– Бог мой, он тоже лишился рассудка? Ты, должно быть, ошибаешься, девочка.

– Честное слово, нет! Это глупейший его поступок, и очень может быть, все пойдет крахом. Остается только положиться на вас. Не отступайте от своего решения. Дорогой дядюшка, даже не пытайтесь разобраться, почему вдруг Чарльз заварил всю эту кашу. Просто послушайтесь меня. Когда Чарльз заговорит с вами на эту тему, вам следует отказываться от одобрения брака Сеси и Огастуса Фовнхоупа. А еще лучше, если вы станете настаивать на том, что не изменили своего мнения, и намерены выдать Сесилию замуж только за Чарлбери!

Лорд Омберсли, слегка сбитый с толку, предпринял слабую попытку урезонить племянницу:

– И многого я этим добьюсь, когда Чарлбери отказался от своего предложения!

– Вот уж совсем это не важно. Чарлбери по-прежнему жаждет жениться на Сесилии, и оставляю на ваше усмотрение, сказать ей об этом или нет. Она станет возражать, что намерена выйти замуж за этого несносного и надоедливого Огастуса, поскольку это ее долг. Вы можете бушевать столько, сколько вам угодно. Совсем так, как тогда, когда она впервые поведала вам о своем решении. Но самое главное, уважаемый сударь, вы должны оставаться непреклонным! Все остальное я беру на себя.

Он подозрительно посмотрел на девушку.

– Ну и ну, Софи, так дело не пойдет. Ведь это ты помогла ей оказаться в объятиях этого проклятого рифмоплета! Чарльз сам мне говорил об этом!

– Да, я, и только посмотрите, с какими роскошными результатами! У нее пропало всякое желание выходить за него замуж, и она сумела, наконец, оценить превосходные качества Чарлбери. Если бы Чарльз сейчас не вмешался, все бы пришло к желаемому вами результату.

– Ничего не понимаю! – возмутился его светлость.

– Ничего странного, почти весь этот процесс шел во время болезни малютки Амабель.

– Но тогда, – упорствовал дядя, усердно пытаясь уловить нить сказанного, – если она теперь не прочь выслушать Чарлбери, почему же, черт возьми, он снова не сделает ей предложения?

– Осмелюсь утверждать, он бы и сделал, если бы я ему позволила. Но ничего путного из этого бы не вышло. Вы только подумайте, сэр, в какую ловушку загнала себя бедняжка Сеси! Она держала при себе Огастуса в роли преданного воздыхателя многие месяцы и поклялась, что выйдет только за него или не выйдет замуж вообще. Стоит только вам дать свое согласие на этот союз, и она мгновенно почувствует себя обязанной выйти за него замуж. Любой ценой надо предотвратить официальное объявление о помолвке. Это в ваших силах, и я умоляю вас, не соглашайтесь. Не слушайте Чарльза, как бы он вас ни уговаривал. – Ее выразительные глаза улыбались ему. – Как и прежде, оставайтесь непреклонны и по-прежнему гневайтесь на Сесилию! Лучшего и не придумаешь!

Он потрепал племянницу по щеке.

– Вот проказница! Но раз Чарльз изменил свое мнение… Видишь ли, спорщик из меня абсолютно никакой!

– Тогда не спорьте с ним. Вам и надо-то только прийти в неистовую ярость, а уж на это, вы, как я знаю, очень даже способны.

Он хихикнул, выслушав этот сомнительный комплимент.

– Да, но если они не оставят меня в покое…

– Дорогой дядюшка, вы тогда поищите спасения в «Уайтсе»! Предоставьте мне позаботиться обо всем остальном. Если вы справитесь со своей ролью, уж со своей, обещаю, я справлюсь. Да, вот еще!.. Ни при каких обстоятельствах вы не должны упоминать о нашем с вами разговоре. Обещайте!

– Хорошо, хорошо! Скажу я тебе честно, Софи! По мне, что молодой Фовнхоуп, что то прокисшее создание, которое Чарльзу так уж непременно вздумалось привести к нам!

– Вот уж точно, – хладнокровно заметила Софи. – Толку из этого не выйдет никогда! Я поняла это сразу же, когда приехала в Лондон, но тешу себя достаточно обоснованной надеждой на выход из этого затруднительного положения. Только сделайте свое дело, а там уж все утрясется.

– Софи! – не сдержал восклицания дядя. – Черт возьми, тут-то ты что задумала?

Но она только рассмеялась и юркнула из комнаты.

Результат этой беседы всколыхнул и поразил всех в доме. На этот раз мистер Ривенхолл не сумел заставить отца покориться своему желанию. Все его доводы о серьезных чувствах сестры падали мимо цели. Заступничество перед лордом Омберсли за Сесилию не принесло никакого результата, кроме вспышки гнева, обрушившейся на самого Чарльза. Прекрасно осознавая, что наследник легко переспорит его, и больше всего опасаясь вступать в борьбу против воли, значительно превосходящей его собственную, лорд Омберсли почти не давал сыну возможности открыть рот. Лорд Омберсли шумел, что какую бы власть он ни предоставил Чарльзу по управлению поместьями, он все еще не снимал с себя отцовских обязанностей по отношению к дочери. И добавлял, что всегда рассматривал Сесилию больше чем наполовину обещанной Чарлбери и не станет соглашаться на ее брак с кем-то другим.

– К сожалению, сэр, – холодно отрезал Чарльз, – Чарлбери больше не волнует моя сестра. Его глаза смотрят совсем в ином направлении.

– Фу-ты! Ерунда! Этот малый все время околачивается здесь!

– Именно так, сэр! Поощряемый моей кузиной!

– Ни слову из этого не верю! – упорствовал его светлость. – Софи он не достанется.

Чарльз только усмехнулся.

– Но если он даже и посватается за Софи, я все равно не разрешу Сесилии выходить замуж за этого ее никчемного мямлю, так и можешь ей передать!

Мистер Ривенхолл все передал сестре, но поскольку в утешение добавил, что почти не сомневается, что сумеет переубедить отца, он не удивился тому спокойствию, с которым Сесилия приняла это известие. Даже тирада лорда Омберсли, которой он разразился за обеденным столом, не слишком расстроила девушку, хотя обычно она с трудом переносила гневный тон отца и на этот раз тоже не могла сдержать легкую дрожь, даже чуть-чуть зарделась. Как ни странно, меньше всего отреагировал на родительский диктат сам мистер Фовнхоуп.

Когда ему сообщили, что по-прежнему невозможно помещать объявление о помолвке в газетах, он мигнул и рассеянно заметил:

– А мы собирались это сделать? И ты говорила мне об этом? Наверное, я не придал значения. Меня сейчас сильно волнует Лепанто, ты же знаешь. Бессмысленно отрицать, что батальные сцены никогда не удаются в театре, но как мне избежать их? Этой ночью я написал лучшую часть, но так и не приблизился к решению проблемы.

– Я вынуждена сообщить тебе, Огастус, вряд ли мы вообще сможем пожениться в этом году, – перебила его Сесилия.

– Да, вряд ли! – согласился он. – Думаю, мне не следует помышлять о браке, пока я не завершу пьесу.

– Но мы должны помнить, Чарльз поставил нам условие. Тебе следует подыскать себе какое-то серьезное занятие, прежде чем объявлять о помолвке.

– Вот и прекрасно, значит, все отлично складывается, – согласился мистер Фовнхоуп. – Вопрос только в том, насколько уместно использовать приемы греческих драматургов, чтобы преодолеть возникшую трудность.

– Огастус! – В голосе Сесилии слышалось отчаяние. – Неужели твоя пьеса значит для тебя больше, чем я?

Он удивленно посмотрел на Сесилию, почувствовал, что она говорит серьезно, тут же схватил и поцеловал ее руку и улыбнулся ей:

– Какая нелепая мысль, мой очаровательный ангел! Неужели что-нибудь или кто-нибудь могут значить для меня больше, чем моя святая Сесилия? Я пишу эту пьесу только ради тебя. Как тебе нравится идея ввести хор в греческом стиле?

Лорд Чарлбери, обнаружив, что его соперник продолжает посещать Баркли-сквер, даже без всякого прежнего оправдания волнением, вызванным состоянием здоровья Амабель, испугался и потребовал объяснений у своей наставницы. Его светлость вез Софи в Мертон в своем холостяцком экипаже, и, когда она правдиво рассказала ему обо всех событиях в доме, он надолго замолчал. Так они ехали молча, при этом лорд Чарлбери не спускал глаз с дороги.

– Понятно. И когда я могу ожидать увидеть объявление? – наконец, сделав над собой заметное усилие, выдавил он из себя.

– Никогда, – ответила Софи. – Да не терзайтесь вы так, мой дорогой Чарлбери! Ручаюсь вам, в этом нет никакой нужды. Бедняжка Сеси за это время уже поняла, как она ошибалась в собственном сердце.

Услышав это, он резко повернул голову.

– Это правда? Софи, не шутите со мной! Признаюсь, я думал… я надеялся… Тогда я попытаю счастья еще раз, пока не станет слишком поздно!

– Чарлбери, для разумного человека, вы говорите глупейшие вещи! Бог мой, и каков, вы полагаете, должен быть ее ответ в столь запутанной ситуации?

– Но… если Сесилия больше не любит Фовнхоупа, если она, возможно, даже сожалеет, что отвергла мое предложение…

– Все так и есть, но это как раз тот случай, когда все вроде бы слишком просто, пока не начинаешь вникать глубже. Вы только задумайтесь! Если бы все складывалось по-другому (вы – бедный поэт, Огастус – человек состоятельный), может, ей легче было бы выслушать вас. Но все обстоит так, а не иначе! Вот ее поэт, и, как объявила Сесилия, она обещала ему свою руку и сердце, несмотря на сопротивление всей семьи… И вы ведь не можете не признать, что Огастус проявлял необыкновенную преданность по отношению к ней!

– Если он думает хоть о чем-то, кроме своих дрянных показушных стишков, я буду только удивлен!

– Да, вы правы, конечно, только едва ли ожидаете, будто моя кузина поверит этому! Он приклеился к ней и не обращает внимания ни на одну другую женщину, причем еще до того, как я приехала в Англию, а это, как вы знаете, даже в глазах общества воспринимается как необычайная преданность. Вы же, мой бедный Чарлбери, отягощены знатным положением, да еще состоянием! Это для нее пока непреодолимая преграда! Какой бессердечной должна казаться себе Сесилия, если отвергнет своего поэта и выйдет замуж за вас. Вы можете не сомневаться, эти обстоятельства гнетут ее. У нее чуткая и нежная душа. Она не станет без серьезного основания причинять боль тому, кто (согласитесь, она искренне в это верит) любит ее всем сердцем. Нам остается одно: мы должны предоставить ей серьезное основание для подобного решения.

Лорд Эверард успел слишком хорошо узнать Софи за это время, чтобы почувствовать немалое беспокойство.

– Ради всего святого, Софи, теперь-то что вы затеваете?

– Всего лишь хочу заставить Сесилию почувствовать, что это вы достойны сострадания, а вовсе не Огастус! Ничего больше!

Беспокойство его сменилось самым нехорошим предчувствием.

– Бог мой! Каким же образом?

– Осмелюсь предположить, лучше вам этого пока не знать, Чарлбери! – засмеялась девушка.

– Но, Софи, послушайте!

– Нет, зачем? В том-то и дело, вы же не говорите ничего путного, и, кроме того, мы уже прибыли на место, и у нас нет времени на обсуждение. Если на то пошло, вам, сэр, представьте себе, остается только по-прежнему довериться мне.

Экипаж уже подкатил к повороту к дому маркизы.

– Видит бог, я никогда не доверял вам и не стану этого делать впредь! – возразил лорд Эверард.

Они нашли маркизу одну и, как ни странно, бодрствующей. Она с нежностью приветствовала Софи, хотя в ее поведении заметна была некоторая скованность, и вскоре Сансия призналась, что всего два дня, как вернулась из Брайтона, где пробыла целых две недели.

– В Брайтоне! – воскликнула Софи. – Вы не говорили мне ничего об этом, Сансия! Бог мой, с чего это вы отправились туда столь внезапно?

– Но, Софи, милая, как же мне удалось бы поведать вам о своем намерении, если вы затворили себя у постели больной и больше не навещаете меня? – с обидой накинулась на нее маркиза. – А оставаться одной, все время на одном месте?.. Какая глупость!

– Совершенно верно, но вы-то имели намерение жить уединенно, настоящей затворницей вплоть до возвращения сэра Горация. Возможно, у вас есть какие-то новости от него…

– Нет, уверяю! Ни словечка!

– Ох! Ну, в общем, он удачно выполнил все свои дела и, как я предполагаю, теперь уже сможет вернуться к нам в любой момент, – слегка смутившись, сказала Софи. – Ведь маловероятно, что в это время года их задержат погодные условия. А герцог Йоркский там со своим братом?

– Бог мой, Софи, откуда мне знать? Они так похожи друг на друга, эти принцы крови. Огромные и толстенные! Я не отличаю одного от другого, – широко раскрыла маркиза полусонные глаза.

Софи пришлось удовлетвориться этим ответом. Ее провожатый на обратном пути полюбопытствовал:

– Почему вы так расстроились, Софи? Разве не может маркиза поддаться настроению всего общества, рвущегося в Брайтон?

– Может, конечно, только если бы туда же не направился и сэр Винсент Толгарт. А этого я как раз и боюсь. Никогда не видела ее такой оживленной! – вздохнула девушка.

– Да, полнейшее и ужасное разочарование! В тот первый раз маркиза завоевала мое сердце, когда я увидел, как она заснула прямо у меня на глазах!

Софи засмеялась и больше не проронила ни слова, погрузившись в легкую задумчивость вплоть до Баркли-сквер, где ее возвращения ожидал мистер Ривенхолл в очень плохом настроении. Его хмурый вопрос о том, где она пропадала, тотчас же оживил Софи, и девушка, не колеблясь, объяснила ему, куда она ездила.

– Надеюсь, не одна!

– Ни в коем случае, меня отвез туда Чарлбери.

– Понятно! Сначала о вас с Толгартом сплетничает весь город, теперь очередь Чарлбери! Блестяще!

– Я совершенно не понимаю вас, – пожаловалась Софи, сама невинность, пытающаяся разобраться, в чем ее обвиняют. – Я думала, вы не одобряли сэра Винсента только из-за его славы ветреника и ловеласа. Но не станете же вы подозревать Чарлбери в подобных выкрутасах. Ведь вы даже одно время очень хотели выдать за него свою сестру.

– Еще больше я хочу, чтобы моя кузина не приобрела себе репутацию легкомысленной особы!

– Но почему? – удивилась Софи, встретившись с ним взглядом.

Он ничего не ответил, и, выждав паузу, она решилась все же уточнить:

– Какое право имеете вы, Чарльз, возражать против каких бы то ни было моих поступков?

– Если ваш собственный хороший вкус…

– Какое право, Чарльз?

– Никакого! – сказал он. – Поступайте, как вам нравится! Это не может иметь для меня никакого значения! Вы слишком легко завоевали лорда Эверарда! Я не считал его столь ветреным и непостоянным. Берегитесь, как бы вам не потерять одного из поклонников из-за своего кокетства, поскольку, я полагаю, именно это вас и ждет!

– Бромфорд? Ой, как это будет ужасно! Вы правы, что предостерегли меня! Чарлбери пребывает в страхе, как бы тот не вызвал его на поединок.

– Мне следовало бы догадаться, что в вас я встречу одно только легкомыслие!

– Если вы будете брюзжать и нападать на меня с подобными нелепостями. Я не всегда столь легкомысленна.

– Софи! – Он сделал стремительный шаг к ней, протягивая руку, но почти тут же вернулся на прежнее место. – Лучше бы вы никогда не приезжали к нам! – сказал он и, отвернувшись, облокотился на камин и остановил взгляд на пустой решетке.

– Это жестоко, Чарльз.

Он не отвечал.

– Ладно вам, смею надеяться, вы скоро избавитесь от меня. Нет сомнений, сэр Гораций теперь уже появится в любой момент. Вот тогда и порадуетесь!

– Я должен радоваться.

Эти слова были произнесены почти неслышно. Чарльз не поднял голову и не сделал никакого движения, чтобы остановить Софи, когда она покидала комнату.

Обмен любезностями происходил в библиотеке. Софи вышла в холл, как раз в тот момент, когда Дэссет открыл парадную дверь, чтобы впустить мистера Уичболда, в ладно скроенном прогулочном костюме с бесчисленными пелеринами, в светлых высоких ботфортах и с чудовищной бутоньеркой в петлице. Он собирался было поставить свою высокую касторовую шляпу на мраморный столик, но при виде Софи взмахнул ею и отвесил девушке картинный поклон.

– Мисс Стэнтон-Лэйси! Сударыня, я ваш покорный слуга!

Она удивилась, увидев его, так как Киприана не было в городе уже несколько недель.

– Это восхитительно! А я и не знала, что вы в Лондоне! Здравствуйте! – сказала Софи, подавая ему руку.

– Только сегодня приехал, сударыня. Узнал о ваших тревогах от Чарлбери, никогда в жизни не испытывал такого потрясения! И вот я здесь, чтобы проведать вас.

– Это так на вас похоже! Спасибо, с девочкой уже почти все в порядке, хотя она ужасно похудела, бедная милая крошка, и все еще очень слаба! Вы-то мне и нужны! Вы в экипаже? Вам обязательно немедленно видеть моего кузена или вы можете сделать со мной круг по парку?

Мистер Уичболд приехал на своем фаэтоне, и его ответ на ее вопрос был однозначным. С самой изысканной галантностью он с поклоном открыл ей дверь, предупредив, однако, что в это время года ей не суждено встретить в парке никого, кроме простых горожан.

– А что, сэр, вы пожелаете, чтобы я передал мистеру Ривенхоллу? – поинтересовался Дэссет, неодобрительно уставив свой взор на некую точку где-то над левым плечом мистера Уичболда.

– Ну, скажите ему, я заезжал, но, к сожалению, не застал его дома, – ответил мистер Уичболд с беспечностью, которую дворецкий счел оскорбительной.

– Выезжаете ли вы на своем фаэтоне, сударыня? – поинтересовался мистер Уичболд, помогая ей сесть в экипаж. – Как поживают гнедые?

– Отлично. Я не трогала их сегодня, так как ездила в Мертон с Чарлбери.

– Ох… ах! – Он многозначительно закашлялся и отвел взгляд в сторону.

– Да-да, превращая себя в тему для разговоров по всему Лондону! – весело добавила Софи. – Кто передал вам эту сплетню? Мой заклятый враг?

Он мрачно кивнул, трогая лошадей.

– Неожиданно наткнулся на нее на Бонд-стрит, по пути сюда. Пришлось остановиться. Она сняла траур!

– И намерена заарканить Чарльза уже в следующем месяце! – сказала Софи, поскольку, усвоив свободную манеру общения, свойственную мистеру Уичболду, никогда не церемонилась и не подбирала слов в разговоре с ним.

– Ну, я же вам говорил, – заметил он с каким-то мрачным удовлетворением.

– Да, говорили, и я ответила тогда, что мне может понадобиться ваша добрая услуга. Вы надолго в Лондон или опять сразу же уедете?

– Уеду я на следующей неделе. Но, как бы вы ни старались, сударыня, ничего не исправить! Жаль, но это так.

– Еще посмотрим. Как вы думаете, если вам однажды придется сообщить Чарльзу, будто вы видели меня убегающей вместе с Чарлбери в дорожной карете, запряженной четверкой, как на это отреагирует ваш друг?

– Я схлопочу прямой в голову, – отвечал мистер Уичболд без колебания. – Или пощечину. Мало того, я бы на него не обиделся!

– Ой! Надо же, кажется, я бы этого не хотела, – смутилась Софи. – Ну а если это была бы правда?

– Не поверил бы он мне. Какая нужда вам убегать с Чарлбери? Да и лорд Эверард не из тех, кто бывает замешан в подобной дури.

– Понятно, но можно же и исхитриться. Ведь не полезет же Чарльз на вас с кулаками, если вы всего лишь поинтересуетесь у него, почему я уезжаю из города в сопровождении Чарлбери. Разве нет?

Немного поразмыслив, мистер Уичболд признал допустимым, что он мог бы и не схлопотать прямой в голову, если поставить вопрос подобным образом.

– Так вы согласны? – решила уточнить Софи. – Если мне придется послать вам записку, уверены ли вы, что сумеете дать об этом знать Чарльзу? Он всегда заходит в «Уайтс» днем?

– Ну, в общем, как правило, его можно найти там, но я не сказал бы «всегда», – осторожно ответил мистер Уичболд. – Подождите, а как же я смогу увидеть ваш отъезд?

– Сможете, если возьмете на себя труд прогуляться до Баркли-сквер! – возразила девушка. – Как только вы получите записку от меня, то поймете, так оно и случилось, и можете с чистой совестью сообщить обо всем Чарльзу. А я позабочусь, чтобы он узнал эту новость, как только появится дома, но иногда он не приходит обедать, и если так, все рухнет! Ну не все! Не все, возможно, но мне всегда казалось лучше, если недурной план позволяет убить двух зайцев всякий раз, когда это может получиться!

Мистер Уичболд снова погрузился в глубокое размышление. Прокрутив в голове все значения слов, сказанных Софи, он внезапно произнес:

– Знаете, о чем я думаю?

– Нет, скажите мне!

– Поймите, у меня нет никакого желания подставлять кому-то ножку. Вообще-то не такой уж он мне и близкий друг, этот Чарлбери. Отличный малый, я верю, но как-то так случилось, мы не часто встречаемся.

– Но, тогда о чем же вы? – не выдержала Софи, нетерпеливо стараясь понять все эти его пространные отвлечения от темы.

– Представьте только, Чарльз, очень даже вероятно, вызовет его на дуэль, – сказал мистер Уичболд. – Непременно подумайте об этом! Дьявольски отменный стрелок наш Чарльз! Простите, но эта мысль пришла мне в голову, – добавил он извиняющимся тоном.

– Вы правы, и я очень признательна за ваше напоминание о такой возможности! – горячо поблагодарила его Софи. – Ни за что на свете не стала бы подвергать Чарлбери опасности! Но в этом нет и необходимости, вы же понимаете.

– Ах, ну и ладно, – умиротворенно произнес мистер Уичболд. – Осмелюсь заметить, ничего страшного он не сделает, разве что отколошматит его, и только! Пустит ему немного кровь, я так думаю!

– Подерется на кулаках? О нет! Конечно же, он не станет!

– Еще как станет, – уверенно возразил мистер Уичболд. – Когда в прошлый раз я видел Чарльза (не стану сомневаться, вам лучше это знать), он был так зол на Чарлбери! Он признался, что, если не подерется с ним в ближайшее время, сам себе будет удивляться. Чарльз дьявол, а не человек в драке! Не знаю, каков боксер из Чарлбери, но должен предположить, вряд ли он под стать Чарльзу, хотя… – Неожиданно воспламенившись, он добавил: – Великолепный боец, для любителя, больше таких не встречал в моей жизни! Превосходное знание техники и твердая стойка, никогда не мельтешит, не суетится! Никаких пустых взмахов и очень редко ошибается в расчете! – Тут внезапно мистер Уичболд опомнился, в некотором замешательстве прервал свои восторги и извинился.

– Ничего, не берите в голову! – успокоила его Софи, сморщив брови. – Мне надо обдумать и эту опасность, поскольку, право, это не дело. Если я разозлю Чарльза, а, признаюсь, именно это мне и нужно…

– Ничего сложного, – вставил мистер Уичболд ободряюще. – Очень взрывной характер! И всегда таким был!

Она кивнула.

– Он будет только рад найти повод поколотить кого-нибудь, в этом нет сомнений. Впрочем, есть способ избавить от этой напасти Чарлбери. – Она втянула воздух. – Главное – решимость, и все! Никогда нельзя уклоняться от выполнения неприятных задач, если в конце концов можно добиться заветной цели. Мистер Уичболд, я очень признательна вам! Теперь я знаю, как мне быть, и не очень-то удивлюсь, если, к всеобщему восхищению, сумею добыть двух зайцев сразу!