Поскольку идея написания трагедии начинала все сильнее овладевать мистером Фовнхоупом, он, казалось, совсем выкинул из головы план немедленного поиска хорошо оплачиваемой должности. Несколько раз он заходил на Баркли-сквер, совершенно невосприимчивый к нескрываемому пренебрежению со стороны мистера Ривенхолла, приносил в карманах очередные страницы своей пьесы и читал их Сесилии и Софи, и однажды даже леди Омберсли, которая впоследствии жаловалась, что не поняла ни слова из услышанного.

Огастус, как выяснилось, немало времени проводил и в Мертоне, но, когда Софи пыталась расспрашивать его о других гостях Сансии, он так и не мог четко припомнить, кого он там встречал. А вот сэр Винсент, когда прибыл с визитом на Баркли-сквер, не делал никакой тайны из своих весьма частых посещений Мертона. Софи, не привыкшая церемониться, откровенно и довольно резко сказала, что не доверяет ему и будет благодарна, если он не станет забывать о помолвке Сансии с сэром Горацием.

Сэр Винсент ласково засмеялся, взял девушку за подбородок, чуть запрокинул ей голову и довольно долго вглядывался в ее лицо.

– Не доверяете, Софи? – сказал он, одновременно вопросительно и насмешливо. – Ведь я же предлагал вам руку, но вы отказались взять меня в упряжку. Проявите же благоразумие! Вы меня отвергли, поэтому вам уже нельзя ожидать от меня прежней покорности вашим поводьям.

Она вскинула руку и схватила его за запястье.

– Сэр Винсент, вы не должны применять запрещенных приемов против сэра Горация!

– Почему бы нет? – невозмутимо поинтересовался он. – Неужели вы думаете, он не поступил бы точно так же в отношении меня? Да вы просто великолепный образчик наивности!

Софи не смогла ничего ему ответить, поскольку в гостиную вошел мистер Ривенхолл. Вряд ли он сумел бы выбрать более неблагоприятный момент для своего появления, но сэр Винсент, ничуть не смущаясь, опустил руку, отошел от Софи и направился с приветствием к хозяину дома.

Прием сэру Толгарту был оказан самый прохладный, его никак не поощрили продлить визит, и не успел сэр Винсент попрощаться и покинуть их, как мистер Ривенхолл, не особенно подбирая выражения, поделился с кузиной своим откровенным мнением по поводу того, что та потакает фамильярному отношению к себе со стороны этого печально известного повесы и ловеласа. Софи выслушала его с большим интересом, но если Чарльз и надеялся смутить ее, то был разочарован, поскольку в ответ лишь услышал:

– Брюзга из вас превосходный, Чарльз, за словом в карман никогда не лезете! Ну разве можно назвать меня неисправимой кокеткой?

– Да, можно! Ведь вы поощряете каждый знакомый и малознакомый алый мундир наносить визиты в этот дом. Весь город только и говорит, как вы самым наглым образом побуждаете Чарлбери волочиться за вами. Но вам этого мало, вы еще позволяете этому типу Толгарту вести себя с вами так, как если бы вы были служанкой в гостинице.

Она широко открыла глаза.

– Чарльз! Так вот вы какой! Неужели вы треплете служанок за подбородок? Вот уж, право, ничего удивительнее не слышала! С трудом могу представить вас за этим занятием.

– Не заходите слишком далеко, Софи, не испытывайте мое терпение! – пригрозил он. – Если бы вы только знали, как чешутся мои руки и как мне не терпится дать вам оплеуху, вы были бы осторожнее!

– Ну, я уверена, вы никогда этого не сделаете! – ответила она, не скрывая улыбки. – Вы же знаете, сэр Гораций не научил меня вашим боксерским приемам, значит, вы поступите нечестно и неспортивно. Кроме того, почему бы вам не относиться ко всему происходящему с полнейшим равнодушием? Разве вам не наплевать? Ведь я не вхожу в число ваших сестер.

– Слава богу!

– Да уж, в самом деле, видите ли, больно из вас противный получается братец. И прекратите кипятиться! Сэр Винсент – отчаянный повеса и тот еще тип, но он никогда не перейдет со мной грани дозволенного, не причинит мне зла, ручаюсь вам. Он никогда не допустит такого вопиющего нарушения своего кодекса чести, ведь он знал меня еще маленьким ребенком, и он – друг сэра Горация. Должна заметить, Толгарт – престранный субъект! В отношении Сансии, например, и это уже совершенно ясно, он не придерживается столь строгих правил. – Ее бровь поползла вверх. – Я очень боюсь тех действий, которые он может предпринять в этом направлении. И я совсем растерялась. Не получится ли так, что мне придется в конце концов выйти за него замуж?

– Что? – воскликнул мистер Ривенхолл. – Замуж за этого человека? Нет, пока вы под этой крышей!

– Вы правы, но меня преследует мысль, а вдруг я обязана сделать это ради сэра Горация, – объяснила она. – Признаюсь, это было бы слишком большой жертвой, но сэр Гораций, похоже, не сомневается, что я присматриваю за Сансией в его отсутствие, а я представления не имею, как можно воспрепятствовать сэру Винсенту украсть ее симпатию, если только самой не выйти за него. Понимаете, он слишком ловок в искусстве обольщения!

– У меня создается впечатление, точно вы сошли с ума! – разозлился мистер Ривенхолл. – Едва ли иначе вы можете ожидать, что я поверю, будто вы лелеете мысль о браке с этим типом!

– Но, Чарльз, какой же вы непоследовательный! – возмущенно подметила Софи. – Буквально неделю назад вы говорили мне, что чем скорее я выйду замуж и покину ваш дом, тем лучше будет для вас, но стоило мне упомянуть о моем возможном браке с Чарлбери, как вы пришли в ярость, а теперь вы ничего не хотите слышать также и о бедном сэре Винсенте.

Мистер Ривенхолл не сделал никаких попыток ответить на ее выпад. Он лишь одарил кузину сумрачным взглядом, потом, подумав, сказал:

– Только одно могло бы удивить меня – известие о предложении, которое Толгарт сделает вам!

– Что ж, тогда удивляйтесь, – безмятежно изрекла Софи, – он уже много раз пытался сделать мне предложение. Похоже, это уже вошло у него в привычку. Но я понимаю, о чем вы, и вы правы. Толгарт сильно смутится, если я приму его слова за чистую монету. Я могу, конечно, обручиться с ним, а затем пойти на попятную, сразу же, как вернется сэр Гораций, но в этом есть нечто подленькое, разве нет, как вы думаете?

– Очень даже!

– Да, и он настолько умен, что, боюсь, сразу же догадается о моем плане. Можно, как я полагаю, переехать в Мертон, и тогда сэр Винсент окажется в щекотливом положении. Но, боюсь, Сансии это совсем не понравится, – вздохнула девушка.

– И в этом я с ней полностью согласен!

Софи посмотрела на него. И тут под пораженным и испуганным взглядом мистера Ривенхолла глаза его кузины наполнились слезами, затем крупные капли медленно покатились вниз по щекам. Она плакала беззвучно, без всхлипываний, без судорожных глотков, без всякого сопения, только неудержимые горючие слезы лились из глаз и оставляли мокрые следы на щеках.

– Софи! – взмолился мистер Ривенхолл, явно потрясенный подобным зрелищем.

Он невольно сделал шаг в ее сторону, но сдержался и как-то почти бессвязно забормотал:

– Прошу вас, не надо! Я не хотел… Вы же знаете, у меня всегда так! Я говорю больше чем хочу, когда… Ну, Софи, ради бога, не плачьте же вы!

– О, не останавливайте меня! – попросила Софи. – Сэр Гораций говорит, это мое единственное достижение!

– Что! – Мистер Ривенхолл впился в нее взглядом.

– Мало кто способен на это, – заверила его Софи. – Я обнаружила у себя эту способность совершенно случайно, мне тогда едва исполнилось семь лет. Сэр Гораций сказал, мне стоит развивать ее, поскольку со временем мне это очень пригодится.

– Вы… вы… – Мистер Ривенхолл не находил слов. – Прекратите сейчас же!

– Ох, я уже остановилась! – сказала Софи, тщательно вытирая слезы. – Это проходит, если в голове не остается грустных мыслей, ну, например, сейчас, когда вы перестали говорить мне такие злые слова.

– Вот уж не верю, будто вас хоть чуть-чуть затронули мои слова! – резко оборвал ее мистер Ривенхолл. – Вы хотели застать меня врасплох! Какая же вы гнусная, отвратительная, бессовестная… Только не начинайте снова!

– Очень хорошо, но если я настолько неприятна вам, возможно, мне лучше действительно перебраться к Сансии, – довольно рассмеялась Софи.

– Послушайте! – сказал мистер Ривенхолл. – Мой дядя совершенно определенно оставил вас на попечение моей матери, и ничего не изменится до того времени, как он вернется в Англию! Что касается всей этой бессмысленной ерунды по поводу маркизы, скажу вам одно. Вы не можете брать на себя ответственность ни за какие ее поступки или решения.

– Разве есть смысл говорить об отсутствии какой-то там ответственности, если речь идет о тех, кто нам близок, – без всякой рисовки возразила Софи. – Надо приложить максимум усилий и оказаться полезным. И все же ума не приложу, как мне следует поступить в этом случае. Жаль, Сансии нельзя было остановиться в доме сэра Горация!

– В Эштиде? И как это могло повлиять на ситуацию?

– Ну, все же поместье расположено не так близко к городу, – объяснила она.

– Всего шестнадцать или семнадцать миль, как мне кажется!

– Почти вдвое дальше, чем Мертон, но бесполезно говорить об этом теперь. Сэр Гораций утверждает, что поместье и дом в плохом состоянии и крайне непригодны для жизни. Он задумал навести там порядок, как только вернется в Англию. Жаль, если это окажется слишком поздно.

– Почему это должно быть слишком поздно? – спросил мистер Ривенхолл, упрямо не понимая ее. – Полагаю, поместье Лэйси не стоит полностью заброшенным. Разве дядя не оставил там каких-нибудь ответственных слуг?

– Только Клейврингов, ну и, думаю, еще кого-то смотреть за парком и хозяйством. Но вы же прекрасно понимаете, я вовсе не об этом.

– Если вы послушаетесь моего совета, – сказал мистер Ривенхолл, – вы не станете вмешиваться в дела маркизы. – И добавил язвительно: – Или в дела любого другого! И не тратьте понапрасну времени и пожалейте силы, заверяя меня, что вы не собираетесь следовать моему совету, поскольку я и так это уже знаю.

Софи сложила руки на коленях и внимала ему с таким забавным выражением послушания на лице, что он не смог удержаться от улыбки.

Но по мере того, как развивались события того сезона, он улыбался все меньше и реже. Не будучи еще представленной при дворе, Софи не была приглашена на грандиозный праздник, устраиваемый регентом в Карлтоне, но едва ли хоть какое-нибудь другое событие в обществе обходилось без ее благосклонного внимания. По долгу чести мистер Ривенхолл часто сопровождал мать и обеих ее подопечных на все эти вечера, приемы, балы и рауты, но поскольку ему приходилось большую часть времени наблюдать, как его сестра танцует с мистером Фовнхоупом, а кузина возмутительно кокетничает с Чарлбери, едва ли удивительно, что он все чаще упоминал, с каким нетерпением ждет наступления июля, когда все семейство Омберсли благополучно обоснуется в родовом поместье.

Он также выражал надежду, что Софи, наконец, сделает выбор из своих многочисленных поклонников, и в один прекрасный день, возвращаясь домой, он не найдет там визитеров. Мисс Уорэкстон постаралась успокоить жениха тем, что, возможно, сэр Гораций уже скоро вернется в Англию, но поскольку в единственном письме, полученном от этого странного джентльмена, не обнаружилось никаких упоминаний о перспективе его быстрого возвращения из Бразилии, Чарльз не мог окрылить себя этой надеждой.

– Если, – заметила мисс Уорэкстон, потупив глаза в прелестной застенчивости, – и в сентябре ваша кузина, Чарльз, еще останется на попечении дорогой леди Омберсли, полагаю, мне надо просить ее стать одной из подружек невесты. Это следует сделать, хотя бы из учтивости.

– Я полагаю, к тому времени мой дядя, возможно, уже и вернется. Бог знает, на какие проказы она еще окажется способной, чтобы досадить мне… нам… в Омберсли, но, без сомнения, она и там устроит что-нибудь, – согласился он с ней, но только после минутной паузы.

Но когда наступил июль, вопрос о переезде в Омберсли уже не стоял. Мистер Ривенхолл, выполняя старое обещание, отвез всех троих своих младших сестер в амфитеатр Астлей, чтобы отпраздновать день рождения Гертруды, а через неделю после этого веселого праздника пришлось вызывать доктора Бэйли, чтобы он осмотрел Амабель.

Признаки нездоровья начали проявляться у девочки почти сразу же после того выезда, и хотя позже доктор неоднократно заверял мистера Ривенхолла, что невозможно точно сказать, где она могла подхватить болезнь, брат упрямо продолжал винить только себя. Было очевидно, что маленькой девочке очень плохо: непрерывные головные боли не прекращались, температура, к всеобщей тревоге, поднималась до предела с наступлением ночи. Ужасающий призрак сыпного тифа поднял голову, и никакие заверения доктора Бэйли, что симптомы лихорадочного состояния Амабель однозначно свидетельствовали о совершенно иной, значительно менее страшной, умеренной форме напасти, ни настолько заразной, ни настолько опасной, не могли ослабить тревоги леди Омберсли.

Мисс Аддербери, с Селиной и Гертрудой, без промедления отправили в Омберсли; а Хьюберта, гостившего первые несколько недель летних каникул у родственников в Йоркшире, спешно предупредили не рисковать появляться близ Баркли-сквер, пока не минует опасность. Леди Омберсли отослала бы также и Сесилию с Софи, если бы сумела уговорить кого-то из них послушаться ее, но девушки остались непреклонны. Софи приходилось сталкиваться со значительно более опасными и беспощадными проявлениями лихорадки, чем у Амабель, и ей всегда удавалось избегнуть заражения, лишь однажды в жизни она подхватила корь. Сесилия, нежно прижавшись к матери, сказала ей, что только силой ее смогут заставить покинуть дом, и бедняжке леди Омберсли ничего не оставалось, как только в ответ обнять дочь и заплакать.

Собственная душевная слабость не позволяла леди Элизабет стойко переносить болезни ее детей. Как бы сильно она ни желала сама ухаживать за Амабель, не могла выдержать зрелище страданий ребенка. Ее чувствительность брала верх над ее решимостью; уже один взгляд на лихорадочный румянец на щеках Амабель вызвал у нее один из ужаснейших приступов. Сесилии пришлось помочь матери добраться до кровати и послать горничную за доктором Бэйли, который, на счастье, еще не успел покинуть их дом. Леди Омберсли вспоминала трагическую смерть маленькой дочери, пришедшей в этот мир следом за Марией, при сходных обстоятельствах, и с самого начала болезни Амабель оставила надежду на выздоровление младшей дочурки.

К несчастью, и мистер Ривенхолл уехал по делу к своей тетушке в Йоркшир. Чарльза очень недоставало, так как его присутствие всегда имело успокаивающее воздействие на мать в напряженные моменты, да и Амабель, когда ей становилось хуже, сквозь плач звала к себе Чарльза. Поскольку появилась надежда, что мужской голос мог бы успокоить ребенка, послали за лордом Омберсли, который попытался, хотя очень неловко и неуклюже, унять девочку. Он не боялся инфекции, так как доктор убедил его, что взрослый человек очень редко заражается этой болезнью, но, хотя на него сильно подействовал вид маленькой больной дочери, он никогда не уделял много внимания своим детям и теперь явно терпел крах в попытках помочь мечущемуся в жару ребенку. Слезы хлынули у него из глаз, и он вынужден был покинуть комнату.

Доктор Бэйли, внимательно посмотрев на старую нянюшку, покачал головой и прислал на Баркли-сквер сиделку, миссис Пебворт. Миссис Пебворт, грузная женщина, с бесцветными глазами и громадной шляпой, нежно улыбнулась двум молодым девушкам, встречавшим ее на пороге, и хриплым голосом заверила их, что им нечего опасаться, так как милая крошка будет в полной безопасности под ее присмотром. Но спустя двенадцать часов после своего появления она уже осыпала бранными словами захлопнутые за ней двери особняка, будучи вышвырнутой вон по требованию мисс Стэнтон-Лэйси доблестными усилиями бесстрашной Джейн Сторридж. Как Софи впоследствии без обиняков объяснила доктору Бэйли, они могли прекрасно обойтись без сиделки, непрерывно прикладывавшейся к квадратной бутылке и проспавшей всю ночь на кресле у камина, в то время как ее пациентка металась в жару и стонала. Поэтому, когда мистер Ривенхолл, поспешно выехавший из Йоркшира сразу же по получении известий из Лондона, прибыл на Баркли-сквер, он обнаружил там мать, страдающую от нервных приступов, отца, собиравшегося отыскать облегчение в «Уайтсе» или «Уоттерсе», сестру, прилегшую поспать на часок у себя в спальне, и кузину, распоряжавшуюся в комнате больной.

Если беда приходила в дом, леди Омберсли забывала обо всех недостатках мистера Ривенхолла и легко склонялась к мысли видеть в старшем сыне единственную свою поддержку. Ее радость при виде Чарльза, входящего в ее будуар, омрачалась лишь опасением, что он может заразиться тифом. Она полулежала на диване, но тут же села и обвила его руками, восклицая при этом:

– Чарльз! О, мой дорогой сынок, слава богу, ты приехал! Все настолько ужасно, и я знаю, я ее потеряю, совсем как мою бедную малютку Клару!

Этот душевный порыв завершился рыданиями, и некоторое время Чарльз только и мог, что пытаться успокоить мать. Когда она несколько оправилась, он рискнул выпытать у нее, чем болеет Амабель и каковы симптомы болезни девочки.

Ответы матери оказались бессвязными, но она сказала достаточно, чтобы убедить его, что положение девочки безнадежно, и болезнь, вероятно, она подхватила в амфитеатре Астлей. Мистер Ривенхолл был настолько потрясен, что несколько минут не мог выговорить ни слова, только резко поднялся со своего места и отошел к окну.

– Если бы только я не была так отчаянно слаба! Ты знаешь, Чарльз, как мне бы хотелось находиться подле моего ребенка. Но один вид девочки, такой худенькой, истощенной, мечущейся в лихорадке, вызывает у меня невероятно тяжелые приступы, и даже если крошка вообще узнает меня, ей может стать только хуже. Едва ли они позволят мне входить в ее комнату, – объясняла леди Омберсли, вытирая слезы.

– Этого делать и не следует, – машинально ответил он. – Кто ухаживает за ней? Адди здесь?

– О нет, нет, доктор Бэйли посчитал целесообразным отправить остальных детей в Омберсли. Он прислал нам ужасную сиделку (я, впрочем, так и не видела ее, но Сесилия сказала, что эта негодяйка посмела напиться!), и Софи заставила ее уйти. Там старушка няня, ты же знаешь, ей можно доверять. А девочки помогают ей, и доктор Бэйли убедил меня не беспокоиться на этот счет. Он говорит, наша дорогуша Софи, – великолепная сиделка, и болезнь протекает надлежащим образом, но, Чарльз, я не могу убедить себя в спасении Амабель.

Мистер Ривенхолл вернулся к матери и стал успокаивать ее, отметая все ее тревоги, причем с невероятным терпением, которое, казалось, совсем не соответствовало его вспыльчивому и несдержанному характеру. Когда он, наконец, сумел оставить леди Элизабет, он тут же направился наверх, поискать сестру. Сесилия только встала и как раз выходила из своей комнаты, когда он поднялся на площадку. Девушка была бледна и выглядела утомленной, но при виде брата ее лицо засветилось, и она, стараясь не шуметь, шепотом приветствовала его:

– Чарльз! Я знала, мы можем надеяться на твой приезд! Ты уже побывал у мамы? Ей очень и очень тебя не хватало.

– Я только сейчас от нее, Силли. Силли, скажи же мне, Амабель стало плохо сразу же после того проклятого вечера в Астлей?

– Тише! Идем в мою комнату. Амабель сейчас в Голубой гостиной, и здесь нельзя говорить громко. Мы тоже так думали, но доктор Бэйли утверждает, что, скорее всего, нет. Вспомни, остальные же не заболели. Адди только вчера прислала нам записку. – Она осторожно прикрыла дверь своей спальни. – У меня совсем мало времени, мне надо идти к маме.

– Бедная девочка, ты, похоже, смертельно устала!

– Нет, нет, совсем нет! На мою долю выпадает не так уж много дел, порой меня это даже сильно беспокоит, особенно когда я вижу, какую ношу взвалили на свои плечи Софи и эта милая добрейшая женщина, ее горничная! Ведь нянюшка наша уже слишком старенькая, чтобы со всем справляться, ты же понимаешь, да и зрелище бедняжки Амабель действует на нее угнетающе. И кому-то из нас приходится непрерывно находиться с мамой, иначе она доводит себя до этих ее ужасных приступов. Ну, не тебе это объяснять. Но теперь ты вернулся и сможешь освободить меня от этой обязанности.

Она улыбнулась и сжала его руку.

– Никогда не думала, что буду так сильно радоваться чьему-то появлению. Амабель тоже обрадуется, увидев тебя. Она так часто зовет тебя и все время спрашивает, где же ты. Если бы я не знала, что ты приедешь сразу же, как только получишь известие, я, наверное, послала бы за тобой специально. Ты не боишься инфекции?

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Ну, я не сомневалась, что тебя это не заботит. Софи сейчас гуляет. Доктор Бэйли настаивает на наших прогулках, по его мнению, нам необходимо выходить на свежий воздух, и мы его слушаемся, ручаюсь тебе. Днем с Амабель сидит нянюшка.

– А мне можно ее повидать? Ей это не повредит? Она не разволнуется?

– Нет, конечно! Думаю, это, наоборот, должно успокоить ее. Если, конечно, она не спит. Ты сейчас к ней пойдешь? Только бедная крошка сильно изменилась.

Она провела его к комнате больной и осторожно вошла внутрь. Амабель была беспокойна и вся горела, она капризничала и отказывалась от всего, но, когда увидела своего любимого брата, ее измученные глаза засветились и слабая улыбка появилась на ее пылающем жаром личике.

Он взял протянутую ему руку и ласково и бодро заговорил с ней. Казалось, девочке стало легче от его голоса. Она не желала отпускать Чарльза, но Сесилия подала ему знак, и он отцепил слабенькие пальчики, сжимавшие его руку, пообещав вернуться как можно скорее, если только Амабель станет вести себя как хорошая девочка и выпьет лекарство, которое няня приготовила для нее.

Вид изможденной больной девочки потряс Чарльза, и он с трудом соглашался с заверениями Сесилии, что, как только лихорадка пройдет, сестренка резко пойдет на поправку. Не мог он и поверить, что старенькой няне удается управляться у постели девочки. Сесилия успокоила его, сказав, что всем ведает Софи.

– Доктор Бэйли говорит, никто не сумел бы справиться с этой работой лучше, и, в самом деле, Чарльз, ты перестанешь в этом сомневаться, если увидишь, как ее слушается Амабель. У Софи столько решимости, такая твердая воля. Бедной няне не по душе заставлять нашу дорогую крошку делать то, чего та не хочет, и потом еще у няни такие старомодные понятия, она не во всем следует советам доктора Бэйли. Но нашей кузине, он говорит, можно доверять, поскольку она безоговорочно исполняет все его предписания. О, ее невозможно оторвать от Амабель. Да и Амабель, если Софи долго отсутствует, начинает нервничать, и все становится из рук вон плохо.

– Мы очень обязаны Софи, – заметил Чарльз. – Но нехорошо, если она постоянно выполняет эту работу. Даже отставив в сторону риск подхватить болезнь, кузина ведь приехала к нам вовсе не сиделкой.

– О да, – смутилась Сесилия. – Это так, нет сомнения, но… Я не знаю почему, как это получилось, но она словно член нашей семьи, никто не смотрит на это иначе.

В ответ он промолчал, и Сесилия ушла, сославшись на необходимость побыть с матерью. Когда позже мистер Ривенхолл встретился с Софи и попытался урезонить ее, она резко оборвала его доводы:

– Я несказанно рада вашему приезду, мой дорогой Чарльз, поскольку нет большей радости для Амабель. И ваша бедная матушка также нуждается в вашем присутствии и поддержке. Но если вы желаете нести весь этот вздор и чепуху, я вскоре сильно пожалею, что вы сейчас не за тысячу миль отсюда.

– Но вам есть чем заняться и без этого, – упорствовал он. – Смею заметить, я обратил внимание на целую дюжину приглашений на каминной доске в Желтом салоне, оставленных вами без внимания. Это неправильно, что вам приходится лишать себя развлечений ради моей маленькой сестры.

Она перевела на него смеющийся взгляд.

– О да, конечно! Какая гадкая несправедливость! Мне пришлось пожертвовать несколькими балами! И как я это переживу, хотелось бы мне знать? Право, как было бы восхитительно заставить тетушку сопровождать меня на званые вечера, когда в доме столько проблем. Ну же, прошу вас, сделайте милость, оставьте эту тему и вместо того, чтобы досаждать мне подобной нелепостью, постарайтесь, и как можно лучше, исправить настроение у тетушки. Вам известно, какая она нервная и как малейшая тревога выводит ее из равновесия. До сих пор на долю бедняжки Сеси падала необходимость успокаивать и увещевать вашу матушку, поскольку от вашего отца – надеюсь, вы не воспримите мои слова как оскорбление – нет ни малейшей пользы в это трудное время.

– Я это знаю, – ответил Чарльз. – И сделаю все, что в моих силах. Могу представить, как сложно было Сесилии. По правде говоря, я был потрясен, увидев, до какой степени она измучена. – Он поколебался, но затем все же сказал, чуть натянуто: – Да и мисс Уорэкстон, возможно, могла бы оказаться полезной. Я не стал бы предлагать, чтобы она заходила в комнату Амабель, но уверен, если бы она иногда сидела с моей матерью, это могло бы принести пользу. Ее способность… – Он прервался, заметив изменившееся выражение лица кузины, и произнес немного даже резко: – Я прекрасно знаю, вы недолюбливаете мисс Уорэкстон, но все же признаете за ней такое достоинство, как рассудительность. А спокойствие и здравый смысл неоценимы в столь затруднительном положении, в каком мы оказались.

– Дорогой мой Чарльз, да не ешьте вы меня глазами! Я отнюдь не сомневаюсь в ваших словах, – ответила Софи. – Попробуйте, может, она и придет сюда.

Больше она ничего не стала говорить, но мистер Ривенхолл уже очень скоро обнаружил, что его невеста, при всех своих искренних симпатиях к его семье, при всем своем сочувствии в обрушившемся на них несчастье, не испытывала никакого желания подвергать себя опасности подхватить инфекцию. Юджиния объяснила ему, нежно сжимая его руку, что ее мама самым решительным образом запретила ей входить в их дом, пока не исчезнет опасность заражения. Это было правдой: сама леди Бринклоу подтвердила мистеру Ривенхоллу эти слова дочери. Узнав, что он имел неосторожность проявить полнейшее неблагоразумие и посетил комнату Амабель, она явно встревожилась и просила его не повторять более таких посещений. Мисс Уорэкстон со своей стороны тоже увещевала жениха:

– Право же, Чарльз, вы поступили неразумно. Более того, какая нужда вам подвергать себя риску. Мужчина у постели больных совершенно не к месту.

– Вы боитесь, что я могу заразиться и заразить вас? – прямо спросил он. – Прошу прощения! Мне не следовало приходить к вам с визитом. Я воздержусь от посещения вашего дома, пока Амабель совсем не поправится.

Леди Бринклоу с явным облегчением приветствовала его решение, но это шло слишком уж вразрез с желанием ее дочери, которая тут же заверила мистера Ривенхолла, что он всегда желанный гость на Брук-стрит. Он поблагодарил ее, но почти тут же ушел.

Впечатление от посещения невесты еще больше испортилось, когда по возвращении на Баркли-сквер Чарльз нашел свою матушку в обществе лорда Чарлбери. Как очень скоро выяснялось, лорд Эверард регулярно посещал их дом, и какими бы ни были мотивы его посещений, мистер Ривенхолл не мог не оценить безразличие к опасности заполучить инфекцию и внимание, проявленное к его семье. Другим регулярным визитером оказался мистер Фовнхоуп, но так как единственная цель Огастуса состояла в лицезрении Сесилии, мистеру Ривенхоллу не составило труда воздержаться от любых проявлений чувств благодарности к поэту за его бесстрашие. Но Сесилия выглядела такой измотанной и встревоженной, что, с редкой для него сдержанностью, Чарльз обуздал свой язвительный язык и не делал вообще никаких замечаний по поводу столь частого присутствия этого молодого человека в их доме.

Если бы Чарльз только знал, что посещения мистера Фовнхоупа доставляли Сесилии совсем мало радости! Шла вторая неделя болезни Амабель, и доктор Бэйли, давая указания своим сиделкам, не тратил впустую времени на отрицание слишком серьезного положения больной девочки. В такой момент Сесилию совершенно не занимали никакие разговоры, и тем более она не питала интереса к обсуждению драмы в стихах.

Как-то она принесла наверх в комнату Амабель необыкновенный виноград, тихонько объяснив Софи, что виноград принес лорд Чарлбери, специально посылавший за ним в поместье. Говорили, что у лорда Чарлбери одни из лучших теплиц по всей стране, есть еще и производство ананасов. Он обещал прислать Амабель самые лучшие, как только они созреют настолько, чтобы их можно было есть.

– Как мило с его стороны, – сказала Софи, ставя блюдо с виноградными гроздьями на стол. – Я не знала о его приходе, подумала, это Огастус.

– Они оба были здесь. Огастус пожелал передать мне стихотворение, которое он написал о больном ребенке, – произнесла Сесилия каким-то непривычным для нее тоном.

– Вот это да! – удивилась Софи. – Я хотела сказать, какая прелесть! Хорошее?

– Не знаю, может быть. Кажется, меня не слишком занимают стихи на подобную тему, – спокойно ответила Сесилия.

Софи ничего не сказала. Не прошло и минуты, как Сесилия добавила:

– И хотя я не смогла ответить на чувства лорда Чарлбери, я не могу не оценить деликатность его поведения и чрезвычайную доброту, проявленную по отношению к нам в нашей беде. Мне бы хотелось, чтобы ты сумела вознаградить его, Софи. Ты почти все время здесь, наверху, и не можешь знать, как много времени он провел с мамой, говоря с нею и играя в трик-трак. Убеждена, он делает это ради нас, освобождая нас хоть на время.

Софи не смогла сдержать улыбку.

– Не меня, Сеси, не меня. Он прекрасно знает, что заботы о тетушке на меня не возложены. Если он и стремился сделать приятное кому-то из нас двоих, тебе придется отнести это его стремление только на свой счет.

– Нет, нет, просто у него такое великодушное сердце. Я не стану приписывать скрытых мотивов его поведению. – Тут она улыбнулась и чуть насмешливо добавила: – Вот если бы и другой твой воздыхатель делал и половину этого.

– Бромфорд? Ты ведь не хочешь сказать, будто он рискнул приблизиться к дому хотя бы на сотню шагов. Впрочем, я бы тебе все равно не поверила.

– Нет, конечно! Я слышала от Чарльза, что Бромфорд избегает даже его, как если бы Чарльз также был заразен. Чарльз посмеялся над этим, но о Юджинии он даже не упоминает.

Движение на кровати положило конец их беседе, да и потом кузины больше не касались этой темы. Болезнь Амабель, по мере приближения кризиса, отодвигала все другие мысли прочь. В течение нескольких дней самые страшные опасения брали верх над умами тех, кто непрерывно видел страдалицу, а старая нянюшка, упрямо отказываясь верить в новомодные болезни, вызвала у леди Омберсли один из худших ее приступов, сообщив ей по секрету, что уже по самым первым признакам она признала тиф. Понадобились объединенные усилия сына, дочери и врача, чтобы разуверить леди Омберсли в этом ужасном предположении; в то время как его светлость, которому она поведала свои опасения, искал облегчения тем единственным способом, который казался ему возможным, и мало того, что его светлость пришлось забирать домой из клуба, но, как следствие, подагра дала о себе знать самым серьезным образом, он оказался не способен вообще покидать свою комнату в течение нескольких дней.

Однако Амабель пережила кризис. Лихорадка начала спадать, и хотя ее разрушительные действия сильно истощили девочку, сделали вялой, доктор Бэйли все же мог уже поручиться матери, что, при условии, если не случится повторный всплеск болезни, он теперь питает небезосновательную надежду на полное выздоровление своей маленькой пациентки. Он не скупился на похвалы Софи, отдавая должное ее заслугам в улучшении состояния девочки; в ответ на это леди Омберсли, проливая слезы, поведала ему, как она дрожит при одной мысли о том, что им пришлось бы справляться с обрушившейся на них бедой без ее дорогой племянницы.

– Не могу не согласиться с вами, сударыня, мисс Стэнтон-Лэйси очень искусная молодая леди, впрочем, как и мисс Ривенхолл, – одобрительно заметил доктор. – Пока они с мисс Амабель, вы можете ни о чем не волноваться, сударыня.

Мистер Фовнхоуп, о приходе которого швейцар сообщил пять минут спустя, оказался первым, кому сообщили приятные новости, и он немедленно набросал несколько душещипательных строчек в ознаменование избавления Амабель от опасности. Леди Омберсли сочла их особенно трогательными и просила его записать их для нее; но так как эти строчки посвящались скорее Сесилии (в них описывалась трогательная картинка прелестной сиделки, склонившейся над постелью больной), чем страданиям Амабель, его старания потерпели неудачу, отнюдь не произведя впечатления на ту, кому они предназначались.

С гораздо большей благодарностью Сесилия приняла изысканный букет, принесенный лордом Чарлбери для ее маленькой сестры. Она вышла поблагодарить его. Эверард не докучал ей, не просил остаться в его обществе.

– Право же, я все понимаю. Я не надеялся даже, что вы будете столь щедры и уделите мне эту минуту вашего времени. Но вы не могли не спуститься вниз, в этом вся ваша душа. Если бы только я мог быть уверен, что своей навязчивостью не прервал ваш с таким трудом выкроенный отдых, – в ответ на ее извинения, сказал Эверард Чарлбери.

– Нет, нет, не беспокойтесь, – с трудом овладев голосом, выговорила Сесилия. – Я сидела в комнате у сестры, и, когда принесли ваши цветы, не могла не прибежать сюда и не передать вам ее восторг. Какой же вы хороший, какой вы добрый! Простите меня! Я не могу оставаться дольше.

Была надежда, что, когда больная начнет поправляться, постоянное присутствие ее сестры или кузины перестанет быть столь острой необходимостью, но очень скоро все убедились, что девочка оказалась еще слишком слаба, чтобы сохранять терпение, и становилась беспокойной, если ее слишком надолго оставляли на попечение нянюшки или Джейн Сторридж. Однажды вскоре после полуночи мистер Ривенхолл осторожно вошел в комнату больной и, к своему удивлению, обнаружил там не нянюшку, а Софи, устроившуюся подле камина, в котором поддерживалось ровное неяркое пламя.

Девушка шила, приблизив работу к подсвечнику, но подняла голову на звук открываемой двери и улыбнулась, приложив палец к губам. Ширма отгораживала кровать, чтобы свечи не мешали больной, поэтому мистер Ривенхолл мог лишь смутно слышать дыхание сестры. Девочка, похоже, спала. Он беззвучно закрыл дверь и шагнул к камину, прошептав:

– Но я понял, ночью няня должна была сидеть с нею. Как же так? Вам не следует быть здесь, Софи.

Она поглядела на часы на каминной доске и начала складывать работу. Кивнув на полуоткрытую дверь в гардеробную, ответила, понижая голос:

– Няня спит там, на диване. Бедняжка, она совсем вымоталась! Амабель никак нельзя было угомонить сегодня вечером, да и весь день. Не тревожьтесь! Это превосходный признак, когда пациент становится требовательным и с ним трудно справляться. Но Амабель настолько привыкла командовать няней, что совсем ее не слушается, когда это уже необходимо. Садитесь, я сейчас согрею немного молока для Амабель, и, если хотите, возьмите на себя уговоры, когда она проснется.

– Вы, должно быть, страшно устали, – заметил Чарльз.

– Вовсе нет, нисколько, я спала после обеда. – Она возвратилась, поставив маленький ковшик на подставку в камине. – Я совсем как герцог, могу спать в любое время. Бедняжке Сеси никак не удается уснуть днем, поэтому мы решили, что ей не следует даже пытаться сидеть здесь ночью.

– Хотите сказать, это вы так решили, – поправил он.

Софи только улыбнулась в ответ и покачала головой. Чарльз больше ничего не сказал и молча сидел, наблюдая, как она, стоя на коленях у камина, внимательно следила за молоком, медленно греющимся на огне. Несколько минут спустя зашевелилась Амабель. Не успел раздаться ее слабый жалобный зов «Софи!», как девушка уже поднялась и подошла к кровати. Амабель вспотела, ее мучила жажда, все раздражало ее, и она никак не желала поверить, что кто-то сможет ей чем-нибудь помочь. Софи попыталась поднять девочку, взбить подушки и перевернуть их, но Амабель горько заплакала. Она попросила Софи вытереть ей лоб, но тут же стала жаловаться, что лавандовая вода щиплет глаза.

– Тише, ты напугаешь своего гостя, если будешь плакать и кричать, – предостерегла Софи, приглаживая спутанные локоны. – Знаешь, ведь у тебя гость, он пришел повидать тебя.

– Чарльз? – спросила Амабель, позабыв на мгновение о своих горестях.

– Да, Чарльз, поэтому тебе надо позволить мне немного привести тебя в порядок и поправить простыни. Вот так! Теперь, Чарльз, мисс Ривенхолл с удовольствием примет вас.

Она убрала ширму, чтобы свечи осветили кровать, и кивком пригласила Чарльза присесть подле сестры. Он сел, взял ее худенькую, как у цыпленка, руку и весело заговорил с девочкой, забавляя ее рассказами до тех пор, пока Софи не принесла чашку с молоком. При виде молока Амабель тут же закапризничала. Ей ничего не надо, ей только хуже станет от этого молока; ну почему бы Софи не оставить ее в покое.

– Надеюсь, ты не станешь обижать меня, отказываясь от молока, ведь я пришел специально, чтобы подержать тебе чашку, – вступил в разговор Чарльз, принимая молоко от кузины. – Ой, какая чашка, с розами! Ну и откуда же она? Я уверен, такой не видел у тебя раньше.

– Это Сесилия подарила мне, – ответила Амабель. – Но никакого молока я не желаю. Сейчас полночь, разве люди пьют молоко ночью!

– Думаю, Чарльз придет в восхищение от настоящих роз, – сказала Софи, присаживаясь на край кровати и приподнимая Амабель, чтобы та оперлась на ее плечо. – Мы очень завидуем ей, Чарльз, Сеси и я. У Амабель появился такой замечательный поклонник, что куда нам до нее, мы отброшены в тень. Только посмотрите на букет, который он преподнес ей.

– Чарлбери! – угадал он с улыбкой.

– Да, Чарльз, но мне твой букетик нравится больше, – призналась Амабель.

– Ну конечно, – сказала Софи. – Поэтому сделай глоточек, ведь он пришел напоить тебя молоком. Мне следует сказать тебе, что чувства мужчин слишком легко ранимы, моя дорогая, их легко обидеть.

– Правда, правда, – поддакнул Чарльз. – Я подумаю, что ты больше расположена к Чарлбери, чем ко мне, и, скорее всего, это вызовет у меня приступ меланхолии.

Его шутка заставила девочку слабо засмеяться, и так, перемежая уговоры со всякой чепухой, они все же убедили Амабель выпить почти всю чашку. Софи снова осторожно уложила девочку, но та не отпускала их обоих, и Чарльзу с Софи пришлось остаться подле нее.

– Ладно, но ты будешь молчать, – согласилась Софи. – Расскажу тебе еще об одном моем приключении, и, если ты станешь прерывать меня, я потеряю нить рассказа.

– Ой, да, расскажи мне о том, как ты потерялась в Пиренеях! – полусонно попросила Амабель.

Софи так и сделала, понижая голос по мере того, как глаза девочки начинали смыкаться. Мистер Ривенхолл, не шевелясь и затаив дыхание, сидел с другой стороны кровати, глядя на сестру. И вот уже глубокое дыхание Амабель подсказало, что девочка крепко заснула. Голос Софи умолк; она подняла глаза и встретилась взглядом с мистером Ривенхоллом. Он внимательно изучал девушку, так, как если бы какая-то новая мысль внезапно осенила его.

Она не отвела взгляда, только удивилась немного. Он резко поднялся, протянул было ей руку, но тут же опустил и, развернувшись, стремительно вышел из комнаты.