Трудно предположить, что происшествие в доме Омберсли могло понравиться мисс Уорэкстон. После него между мистером Ривенхоллом и его кузиной, казалось, возникло некоторое взаимопонимание, и это ей явно пришлось не по вкусу, поскольку, хотя Юджиния и не была влюблена в своего жениха и, по правде говоря, рассматривала подобные чувства присущими только тем, кто стоял ниже ее на социальной лестнице, она приняла решение выйти за него замуж и, как всякая женщина, вполне могла негодовать, если он уделял хоть малейшее внимание любой другой.

Фортуна не слишком благоволила к мисс Уорэкстон. Еще девочкой, не покидавшей классной комнаты, ее обручили с дворянином безупречного происхождения и значительного состояния, но того унесла в могилу оспа прежде, чем она достигла возраста, когда можно было официально объявлять о помолвке. Несколько достойных господ, вполне приемлемых в качестве женихов, проявляли некоторую степень интереса к Юджинии в ее первые два сезона на ярмарке невест, поскольку она была милой девушкой со значительным приданым; но по необъяснимым причинам ни один из них не дошел до «штрафного касания», как довольно грубо, но метко высказался ее старший брат. Предложение мистера Ривенхолла было сделано в момент, когда она уже начала бояться, как бы ей не остаться в старых девах, и она приняла это предложение с радостью. Мисс Уорэкстон, воспитанная в самых строгих правилах, никогда не питала никаких романтических идей и без всяких колебаний сообщила своему папаше, что твердо намерена благосклонно принять ухаживания мистера Ривенхолла. Лорд Бринклоу, испытывавший глубокую антипатию к лорду Омберсли, несомненно, ни за что не стал бы откликаться на предложение мистера Ривенхолла, если бы по воле провидения в то время не скончался Мэтью Ривенхолл. Но состояние старого набоба не мог игнорировать даже самый большой ханжа среди пэров. Лорд Бринклоу объявил дочери, что соизволяет принять сватовство Чарльза Ривенхолла, а леди Бринклоу, еще более строгий моралист, чем даже ее супруг, ясно указала Юджинии, в чем состоит ее долг и каким образом она может надеяться отдалить Чарльза от его нераскаявшегося семейства. Итак, мисс Уорэкстон, будучи послушной дочерью и способной ученицей, не упускала ни единой возможности указать Чарльзу самым тактичным образом как на отдельные провинности его отца, братьев и сестер, так и на их в целом неуместное поведение.

Ею двигали самые чистые помыслы; она полагала, что неуравновешенность характеров лорда Омберсли и Хьюберта наносили ущерб интересам Чарльза; она искренне презирала леди Омберсли, и так же искренне осуждала чрезмерную чувствительность, заставлявшую Сесилию стремиться к браку с младшим сыном, не имеющим за душой ни гроша. Ей казалось, что отвратить Чарльза от его семьи должно было стать ее первоочередной целью, но порой сбивалась с пути истинного и, поддавшись азарту, увлекалась попытками исправить всю семью Омберсли и спасти всех членов этой семьи от неминуемой пропасти, в которую те скатывались, допуская нарушения правил приличия.

Поскольку их помолвка пришлась на тот самый момент, когда мистер Ривенхолл был возмущен крайней неумеренностью своего отца и ожесточился против него, ее нежное воркование падало на плодотворную почву. По натуре мрачноватое существо, взращенное в духе следования суровым принципам, она могла видеть только самые прискорбные тенденции в желании живого и веселого семейства получать удовольствия. Чарльз, один на один бившийся с гигантскими горами из счетов, начинал склоняться к мысли, что она права. И только с приездом Софи его настроение, казалось, претерпело некоторые изменения. Мисс Уорэкстон не могла обманывать себя недооценкой губительного влияния Софи на характер Чарльза; и так как она не была, несмотря на все полученное ею образование, очень умна, пыталась противодействовать этому влиянию всеми возможными способами, но приводили ее старания лишь к тому, что жених сердился и раздражался. Когда она поинтересовалась, смогла ли Софи дать ему объяснение своего посещения ювелирного магазина «Ренделл и Бридж» и мистер Ривенхолл, отдавая должное кузине, посчитал себя обязанным сообщить невесте какую-то часть правды, злой гений Юджинии вдохновил ее на то, чтобы раскрыть перед Чарльзом полную ненадежность характера Хьюберта, сходство его младшего брата с отцом, а также всю неразумность и неосмотрительность поведения Софи в этом деле, каким бы доброжелательным оно ни казалось на первый взгляд. Но мистер Ривенхолл еще терзался укорами собственной совести, и к тому же, поскольку при всех своих недостатках, он ни в коей мере не относился к числу тех, кто говорит на белое черное, эти комментарии мисс Уорэкстон не нашли никакого отклика в его душе.

– Я виню только себя. Моя несдержанность и мои опрометчивые высказывания заставили Хьюберта опасаться доверять мне свои проблемы. Он предпочитал бороться со своей бедой в одиночку. И это будет служить мне вечным укором. Я должен благодарить кузину Софи, раскрывшую мне глаза. Надеюсь, я сумею добиться большего успеха в будущем. Да, я вовсе не стремился, но вижу теперь, каким бесчувственным я должен был представать перед братом. Я приложу все усилия, дабы бедный малыш Теодор не вырос с уверенностью, что ему следует любой ценой скрывать свои пустячные проступки и грешки от меня.

– Мой дорогой Чарльз, ручаюсь, вами движет лишь излишняя сентиментальность! – попыталась успокоить и урезонить жениха мисс Уорэкстон. – Вы вовсе не обязаны отвечать за поведение ваших братьев.

– Вы не правы, Юджиния. Я на целых шесть лет старшее Хьюберта, и, так как знаю, что моего отца никогда не станут волновать дела любого из нас, мой долг позаботиться о младших. Я без колебания и стеснения говорю вам эти слова, поскольку вы в курсе всех наших обстоятельств.

– Я убеждена, вы всегда следовали своему долгу! На моих глазах вы пытались внести в дом вашего отца более строгие критерии соблюдения правил поведения, больше дисциплины, умения подчиняться, – решительно и без колебаний возразила мисс Уорэкстон. – Поступки Хьюберта, и в этом вам не следует сомневаться, не отвечают вашим намерениям, и потворствовать его поведению, которое я вынуждена считать до крайности возмутительным, было бы абсолютно неуместно. Вмешательство мисс Стэнтон-Лэйси, которое она допустила, конечно же, из лучших ее побуждений, явно под влиянием порыва и вразрез с совестью. Как бы неприятно ей это ни было, нет никаких сомнений, ее долгом было рассказать вам обо всем, и немедленно! Оплачивать долги Хьюберта в этом случае означало лишь поощрять его в склонности к азартным играм. Я предполагаю, что хотя бы минутное размышление должно было убедить вашу кузину в этом, но, увы, при всех ее положительных качествах, боюсь, мисс Стэнтон-Лэйси почти лишена дара мыслить рационально!

Чарльз пристально смотрел на невесту, странное выражение в его глазах ей так и не удалось объяснить себе ни в тот момент, ни после.

– Юджиния, а если бы Хьюберт доверился вам, вы пришли бы ко мне с изложением его истории? – спросил он наконец.

– Несомненно, – ответила она. – Ни минуты не колеблясь.

– Ни минуты не колеблясь! – повторил он за ней. – И даже если бы он доверился вам, полагая, что вы не обманете, не выдадите его?

Она улыбнулась ему.

– Это, дорогой мой Чарльз, жуткая чепуха. Колебаться тогда, когда твой долг настолько ясен?! Нет, у меня на это не хватило бы никакого терпения! Мое беспокойство за будущую карьеру вашего брата должно было бы убедить меня, что у меня нет никакого другого выхода, как только разгласить тайну его проступков вам. Такие губительные тенденции должны искореняться, и поскольку вашего отца, как вы сами сказали, не интересует…

Он перебил ее, даже не извиняясь:

– Подобные чувства могут делать честь вашему благоразумию, но не вашему сердцу, Юджиния! Вы женщина и, возможно, не понимаете, что доверие, оказанное вам, должно быть свято! Я сказал, что мне бы хотелось, чтобы она рассказала мне обо всем, но это неправда! Не могу я желать, чтобы кто-то предавал доверие другого! Боже мой, а как бы поступил я?

Эти порывисто произнесенные слова заставили кровь броситься к щекам Юджинии, и она резко парировала:

– Напрашивается вывод, что мисс Стэнтон-Лэйси понимает это?

– Да, – ответил он, – так и есть. Возможно, это одно из следствий ее воспитания. (У нее превосходное воспитание!) Возможно, она знала, чем завершатся ее действия; возможно, она из великодушия всего лишь стремилась спасти Хьюберта. Не знаю, я не спрашивал ее о мотивах. В результате все кончилось счастливо… гораздо лучше, чем могло бы получиться, если бы она выдала мне брата. В Хьюберте уже слишком много мужского, чтобы прятаться за спину кузины, он признался мне во всем сам.

– Боюсь, что ваше пристрастие заставляет вас кое в чем проявлять слепоту, Чарльз, – с улыбкой запротестовала Юджиния. – Как только вы обнаружили, что мисс Стэнтон-Лэйси продала свои украшения, вы неизбежно оказались на пути к раскрытию всего остального. Если бы я ничего не узнала и не сообщила бы вам об этом обстоятельстве, интересно, признался ли бы Хьюберт тогда?

– Подобные слова совсем не делают вам чести! Не понимаю, почему вы должны быть настолько несправедливы по отношению к Хьюберту или почему вы должны так настойчиво желать, чтобы я плохо думал о нем. Я действительно плохо думал о нем, и оказался не прав! Это моя вина. Я обращался с ним, как если бы Хьюберт по-прежнему оставался ребенком, а я будто его наставник. Мне следовало бы советоваться с ним. Ничего подобного не случилось бы, если бы мы с ним стали друзьями. Хьюберт сказал мне: «Если бы мы лучше знали друг друга…» Вы можете представить, какие чувства охватили меня после этих слов, услышанных от моего брата! – Он усмехнулся. – Вот уж действительно борец за равные права. Сам Джексон не мог бы нокаутировать лучше!

– Боюсь, – произнесла мисс Уорэкстон в своей сладчайшей манере, – если вы хотите пользоваться боксерскими словечками, я никогда не смогу надеяться понять вас, Чарльз. Не сомневаюсь, кузина ваша, с ее превосходной эрудицией, оценила бы такой жаргон.

– Вот уж совсем не удивлюсь этому! – рассердился мистер Ривенхолл.

Тут уж все ее воспитание не смогло остановить Юджинию.

– Вы, похоже, лелеете особенные чувства к мисс Стэнтон-Лэйси!

– Я?! – ошеломленно воскликнул он. – К Софи? Бог ты мой! Я думал, мои чувства к ней всем достаточно ясны. Я бы от души хотел избавиться от нее, но полагаю, мне не следует быть столь предвзятым, чтобы закрывать глаза на ее хорошие качества.

Эта реакция жениха успокоила девушку.

– Нет, конечно же, и я хотела бы не проявлять предвзятости. Какая жалость, что она отвергает ухаживания лорда Бромфорда. Он превосходный человек, понимающий, разумный, такой рассудительный и трезвомыслящий. Таким, как я понимаю, и должен быть мужчина, способный оказать благотворное влияние на любую женщину. – Юджиния увидела, что Чарльз смотрит на нее с удивлением, и добавила: – Я считала вас склонным поощрять его ухаживания?

– Мне совершенно все равно, за кого пойдет Софи! – заметил он. – И хватит о нем! Хотя она никогда не выберет Бромфорда.

– Боюсь, леди Бромфорд думает совсем как вы, – продолжала мисс Уорэкстон. – Они с мамой знакомы, вы ведь знаете, и мы с ней немного побеседовали на эту тему. Превосходная женщина! Она рассказала мне о хрупком здоровье лорда Бромфорда и поведала свои опасения за него. Я не могла не посочувствовать ей. Нельзя не соглашаться с нею, что ваша кузина никогда не станет хорошей женой для Генри Бромфорда.

– Она стала бы ему худшей женой на свете! – проговорил Чарльз сквозь смех. – Бог знает, почему этому человеку суждено было вбить себе в голову, что он влюблен в Софи. Вы можете вообразить, как Сесилия и Хьюберт издеваются над ней по этому поводу. А какие рассказы они составляют из его приключений в Вест-Индии, даже мама не может удержаться от смеха! Вот уж, право, несуразный чудак этот лорд Бромфорд.

– Не могу согласиться с вами. Но даже если бы могла, не готова слушать без боли, как чувства мужчины превращают в объект для насмешек.

Этот выговор возымел определенный эффект. Мистер Ривенхолл вспомнил о встрече где-то по соседству, которая требовала его немедленного отъезда. Никогда прежде не чувствовал он себя так неловко в обществе своей невесты.

И напротив, никогда прежде не проявлял мистер Ривенхолл столько благосклонного внимания к своей кузине, и это счастливое положение дел продолжалось почти целую неделю. Расположение мистера Ривенхолла побудило его пойти навстречу высказанному кузиной желанию увидеть игру знаменитого Кембла. Не делая никакой тайны из того факта, что он находил аффектации великого актера невыносимыми, а его необычное и неправильное произношение разрушающим самые блестящие актерские удачи, он взял ложу в Ковент-Гарден и с мистером Уичболдом сопровождал туда Софи и Сесилию. Софи немного разочаровал актер, о котором она слышала столько хвалебных отзывов, но вечер прошел очень мило и приятно и закончился в ресторане фешенебельной гостиницы «Звезда» на Генриетта-стрит. Там мистер Ривенхолл, подтверждая свое умение быть радушным хозяином, заказал отдельный зал и очень изысканный ужин. Он пребывал в столь добродушном расположении, что даже воздерживался от пренебрежительных замечаний в отношении игры Кембла. Мистер Уичболд был разговорчив и любезен, Сесилия выглядела великолепно, а Софи достаточно оживленно поддерживала беседу, веселую и непринужденную. Когда поздно вечером Сесилия пожелала брату доброй ночи, она заметила, что уже долгие месяцы так хорошо не проводила времени.

– И я тоже, – согласился с сестрой Чарльз. – Не могу понять, почему мы не выходим чаще вместе, Силли. Как ты думаешь, кузина хотела бы увидеть Кина? Думаю, его можно увидеть в новой постановке.

У Сесилии не возникло никаких сомнений по этому поводу, но прежде чем у мистера Ривенхолла появилось время воплотить этот уже наполовину задуманный план в действие, как его опередили, и начавшее было устанавливаться взаимопонимание между ним и Софи заметно пошло на убыль.

Лорд Чарлбери, послушный указаниям своей наставницы, попросил леди Омберсли оказать ему честь и присоединиться к небольшой компании, которую он организовывал для посещения театра.

Мистер Ривенхолл сначала принял все очень положительно, но, когда позже обнаружилось, что мистер Фовнхоуп тоже оказался в числе приглашенных, его самообладанию был нанесен серьезный удар.

Ничто, казалось, не могло превзойти восторгов от того вечера. Даже леди Омберсли, бесспорно встревоженная неожиданным присутствием мистера Фовнхоупа, размякла от объединенного внимания хозяина и своего старого друга, генерала Ретфорда, явно оказавшегося в театре, чтобы составить ей приятное общество. Сама пьеса, «Бертрам», была признана очень сильной, игра Кина вне всяческих похвал. Под конец вечера всех ждал восхитительный ужин. Обо всем этом мистер Ривенхолл узнал большей частью от матери, но частью и от Сесилии, взявшей на себя труд рассказать ему о том, как великолепно они провели время. Она сказала, что и Софи была в великолепном настроении, но постаралась не упоминать, как воодушевление Софи проявлялось в форме флирта с хозяином. Естественно, Сесилия с радостью убедилась, что отвергнутый претендент на ее руку и сердце не лелеял свое разбитое сердце. Почти так же она радовалась, что сама она не гневалась на свою всегда очаровательную кузину за подобное кокетство, выставлявшее Софи в очень непривлекательном свете. Но когда лорд Чарлбери вызвался показать Софи трюк, который разыгрывал его отец, отчаянный повеса, собирая щепотку нюхательного табака с запястья дам, и Софи немедленно предложила свою руку для демонстрации, это для Сесилии было уж слишком!

Сесилия была счастлива отметить, что ее Огастус никогда не стал бы вести себя столь вызывающе. Мистер Фовнхоуп, разумеется, и подумать не мог о подобной дерзости в тот вечер. Разыгранная на сцене театра трагедия подогрела в нем честолюбивые планы написать лирическую драму, и хотя вряд ли было бы возможно отметить какие-то недостатки в его манерах по отношению к собравшимся, у Сесилии закралось подозрение, что мысли ее поэта витали где-то совсем в другом месте.

Каким бы плохим ни был тот вечер в глазах мистера Ривенхолла, худшее оказалось еще впереди. До того как лорд Чарлбери покинул комнату, в которой коротал время, пока болел, в роли наиболее частого кавалера Софи или – как мистер Ривенхолл предпочитал со свирепой колкостью называть его – ее чичисбея[7]выступал сэр Винсент Толгарт. Но лорд Чарлбери, как стали замечать, постепенно вытеснял сэра Винсента. Его светлость встречал Софи на прогулке верхом в парке по утрам; его видели в фаэтоне мисс Уорэкстон в час, когда публика прогуливалась по парку; он занял место подле нее во время двух танцев на балу в ассамблее; он даже отвез ее в своем экипаже на военный парад, а потом сопровождал в Мертон. Лорд Чарлбери не делал никакого секрета из того факта, что он был чрезвычайно доволен этой поездкой, поскольку его чувство юмора донельзя потешила одновременно забавная и томная маркиза.

Он сказал Софи, что был бы счастлив оставаться вдвое дольше в компании этой дамы. Любая женщина, заявил он, сраженная усталостью после приема утренних визитеров, способная закрыть глаза и уснуть под их ошарашенными взглядами, явление совершенно неординарное и достойное культивирования. Софи улыбнулась и согласилась с ним, но в душе ее скреблись кошки. Девушку ждала в Мертоне неприятная неожиданность – она застала сэра Винсента в гостях у маркизы. Нет, он не был там единственным гостем: во время своего краткого пребывания в Лондоне маркиза возобновила знакомство с несколькими господами из тех, кто когда-то с удовольствием пользовался ее гостеприимством еще в Мадриде, но сэр Винсент Толгарт уж слишком явно демонстрировал, что он самый неутомимый и постоянный ее визитер.

Там же они застали и майора Квинтона, и лорда Фрэнсиса Уолви, и мистера Фовнхоупа. Присутствие мистера Фовнхоупа легко объяснялось, так как поэт усердно и серьезно обдумывал написание трагедии о доне Джоне Австрийском, чья краткая, но блистательная карьера казалась Огастусу необычайно подходящей для лирической драмы. Он уже написал несколько трогательных строчек для своего героя, которые тому следовало лихорадочно произнести на смертном одре. Он очень надеялся на маркизу, поскольку ожидал от нее многочисленных деталей испанской жизни и обычаев Испании, неоценимых для него при написании его шедевра. На деле же маркиза знала об обычаях и нравах, царивших в ее родной стране в шестнадцатом столетии, гораздо меньше самого мистера Фовнхоупа, но ей не хотелось разочаровывать красивого молодого человека и отваживать его от посещения ее дома, поэтому Сансия томно улыбнулась ему и пригласила приехать еще раз, когда у нее не будет столько гостей и она сможет полностью уделить внимание ему одному.

Софи, у которой мистер Фовнхоуп не ассоциировался с увлечениями любого другого мужчины, с крайним удивлением обнаружила, что тот прибыл с визитом к маркизе на чистокровной кобыле, да еще на такой, которую и она не прочь была бы заполучить в свою конюшню. Назад в Лондон Огастус ехал позади ее фаэтона и, как отметила Софи, вполне сносно справлялся с этим симпатичным и игривым созданием. Она поделилась с лордом Чарлбери своим соображением, что в его интересах было бы, если бы Сесилия так и не увидела своего поэта верхом.

– Только не подумайте, дорогая Софи, что мне неприятно ваше общество, но куда вся эта затея заведет меня? Вы-то сами хоть знаете, куда? Ведь я до сих пор остаюсь в полном неведении, – вздохнул его светлость.

– Не сомневаюсь, наша затея приведет вас туда, куда вы стремитесь, – серьезно ответила мисс Стэнтон-Лэйси. – Прошу вас, доверьтесь мне! Могу поручиться, Сесилии вовсе не так уж приятно наблюдать, как вы ходите передо мной на задних лапках.

Но Сесилия оказалась не единственной, кому это зрелище не доставляло никакого удовольствия. С большим неудовольствием воспринимал происходящее мистер Ривенхолл. Возможно, он все еще лелеял надежду на брак между Чарлбери и своей сестрой, а лорд Бромфорд, обнаружив себя вне игры, проявлял такую степень враждебности к своему сопернику, что ему почти не удавалось сдерживать себя и общаться с лордом Чарлбери хотя бы с некоторой видимостью обходительности.

– Есть нечто слишком уж противоестественное, – говорил он своей главной стороннице, – когда мужчина, ухаживавший за одной женщиной, вдруг оказывается столь непостоянным и так стремительно переключает свое внимание на другую. Признаюсь, такое поведение выше моего понимания. Не доведись мне, дорогая мисс Уорэкстон, немного знать мир и кое-что о моральной неустойчивости человечества, я бы совсем растерялся. Но я без колебаний признаюсь вам, что всегда недолюбливал Чарлбери. Его поведение не удивляет меня. Я только огорчен и могу добавить, удивлен видеть, что мисс Стэнтон-Лэйси так обманывается.

– Без сомнения, – с удовольствием откликнулась мисс Уорэкстон, – от тех, кто жил на континенте, следует ожидать иного восприятия действительности. Многие вещи эти дамы видят совершенно не в том свете, в котором привыкли воспринимать действительность мы, бедные домоседки. Я полагаю, что кокетство и флирт для многих иностранок обычное времяпрепровождение.

– Дорогая сударыня, – сказал его светлость, – должен заметить, я ни в коем случае не сторонник вояжей для женщин. Мне кажется, для слабого пола вовсе не обязательно путешествовать, это вовсе не важно для них, хотя для мужчин, полагаю я, путешествие должно являться непременной составной частью их образования. Не удивлюсь, если узнаю, что нога Чарлбери никогда не ступала за пределы Британских островов, и это обстоятельство заставляет меня изумляться больше, чем даже увлечение мисс Стэнтон-Лэйси его обществом.

Враждебность лорда Бромфорда не составляла тайны для ее объекта. Однажды, когда они легким галопом скакали по аллеям парка, лорд Чарлбери заметил Софи:

– Если я выйду из этого маскарада целым и невредимым, то посчитаю себя счастливцем! Софи, вы, негодница, верно, желаете моей крови.

Она рассмеялась.

– Бромфорд?

– Он или Чарльз. Надеюсь, на дуэль меня вызовет все же Бромфорд. Осмелюсь заметить, он с двенадцати ярдов не попадет и в стог сена, но Ривенхолл, этот-то, уж я знаю, стрелок отменный.

– Вы и правда так думаете? Чарльз? – Софи повернула голову, чтобы посмотреть на Эверарда.

Он встретился с ней взглядом, его глаза разглядывали девушку с насмешливым любопытством.

– Да, да, госпожа Само Простодушие! Без всяких сомнений, из-за проявленного пренебрежения к его сестре. Скажите мне, вы всегда беретесь подбирать подходящие пары, куда бы ни приехали?

– Нет, – ответила она. – Нет, если только я не убеждена, что так будет лучше для них.

Лорд Чарлбери от души расхохотался и долго еще не мог остановиться. Тут они столкнулись с мистером и мисс Ривенхолл, которые ехали им навстречу.

Софи приветствовала своих родственников с неподдельной радостью, при этом воздержалась от выражения своего удивления от неожиданного желания Сесилии снизойти до прогулки верхом, чего раньше за ней не замечалось. Мисс Стэнтон-Лэйси и лорд Чарлбери повернули коней, чтобы ехать с Ривенхоллами, и Софи не стала возражать, когда, спустя некоторое время, мистер Ривенхолл вынудил ее отстать от их спутников и перейти на спокойный шаг по дорожке.

– Мне нравится ваш гнедой, Чарльз, я им любуюсь, – решилась она начать разговор.

– Что ж, сколько угодно, – нахмурившись, неприветливо ответил мистер Ривенхолл, – только вот оседлать его я вам не позволю!

– Нет, дорогой Чарльз? – Не поворачивая головы, она искоса бросила на него озорной взгляд.

– Софи, если вы только посмеете попытаться оседлать моего Громовержца, я удушу вас и брошу ваше тело в Серпантин! – Властные интонации в голосе мистера Ривенхолла сменились на угрожающие.

Она заливисто расхохоталась, и, как всегда, в ответ на его лице появилась кривая усмешка.

– О нет, Чарльз, неужели вы решитесь на это? Впрочем, не мне вас осуждать! Если когда-либо я увижу вас верхом на Саламанке, я непременно пристрелю вас, и уж сумею сделать поправку, стреляя из своего пистолета, чтобы пуля не забрала влево!

– Вот как? Отлично, дорогая моя кузина, когда мы отправимся в Омберсли, я с большим удовольствием понаблюдаю за вашей меткой стрельбой. Вы обязательно должны продемонстрировать свое умение на моих дуэльных пистолетах. Они не бросают ни влево, ни даже вправо: я довольно привередлив и слишком тщательно выбираю свое оружие.

– Дуэльные пистолеты! – поразилась Софи. – Вот уж никогда не подумала бы ничего такого о вас, Чарльз. И сколько же раз вам приходилось драться на дуэли? Вы всегда убиваете своих обидчиков и противников?

– Редко, – буркнул он в ответ. – Печально, но дуэли теперь не в моде, дорогая Софи. Мне очень жаль, но я вынужден разочаровать вас.

– Вовсе нет, – сказала девушка, покачав головой. – Я вовсе не предвкушала услышать от вас о чем-то подобном и противном. К черту это!

Ее реакция заставила его рассмеяться. Жестом фехтовальщика он вскинул руку как бы в подтверждение попадания.

– Очень хорошо, Софи! Туше-e!

– Вы еще и фехтуете?

– Скверно. А что?

– Да просто этому я никогда не училась!

– Вот так раз! Я думал, сэр Гораций уж точно научил вас обращаться с рапирой.

– Нет, – ответила Софи, поджимая губы. – И он не научил меня боксировать, поэтому и в этом, Чарльз, вы, конечно же, обставили меня.

– Зато вы превосходите меня во всем остальном, – учтиво заметил он. – Особенно в искусстве развлечений!

Она немедленно бросилась в лобовую атаку, чем привела его в немалое замешательство.

– Искусстве развлечений, Чарльз? Надеюсь, вы не хотите сказать обольщения, обвиняя меня в кокетстве и флирте?

– А разве нет? – мрачно парировал он. – Просветите меня тогда, прошу вас, какова природа вашего поведения с Чарлбери.

Она повернулась к нему с самым невинным выражением лица.

– Но, Чарльз, что это значит? Конечно, я не могла ошибиться. Ведь между ним и Сесилией все кончено. Не могло же вам прийти в голову, будто я посчитала бы возможным поощрять знаки внимания лорда Чарлбери, если бы дело не обстояло именно таким образом.

Гнедой пустился было легким галопом, но мистер Ривенхолл осадил его и взбешенно выкрикнул:

– Прекратите свое дурачество! Не пытайтесь заморочить мне голову, Софи! Чарлбери и вы… За кого вы меня принимаете!

– О нет! – душевно заверила его Софи. – Но я сделаю все, чтобы угодить сэру Горацию, и я с превеликим удовольствием предпочту выйти замуж за Чарлбери, нежели за Бромфорда.

– Мне иногда кажется, – сказал мистер Ривенхолл, – что деликатность – достоинство, совершенно незнакомое вам.

– Ну, тогда поведайте же мне об этом достоинстве, – с удивительной сердечностью попросила она.

Он не поддался на эту ее уловку и только заговорил еще резче:

– Мне, наверное, следует предупредить вас. Настойчивое внимание Чарлбери очень быстро сделает вас предметом разговоров в городе. Может, вам и безразлично все это, не знаю, но, поскольку моя мать отвечает за вас, должен признаться, я был бы благодарен вам, если бы вы вели себя немного более благоразумно и осмотрительно.

– Как-то раз вы говорили, что мне следует сделать нечто… если только я хочу доставить вам удовольствие, – глубокомысленно отметила Софи. – Надо сказать, надеюсь, мне этого никогда не захочется, но, как я ни пытаюсь, не могу вспомнить, о чем же вы просили меня.

– Вы твердо решили вызвать во мне неприязнь к вам с самого первого дня нашей встречи. Разве нет? – уколол он ее.

– Нисколько. Это вы невзлюбили меня, а я не подавала вам для этого никакого повода.

Некоторое время он молча ехал подле нее, потом, наконец, сдавленным голосом попытался объясниться:

– Вы ошибаетесь. Я вовсе не невзлюбил вас. Наоборот, часто вы мне нравитесь, и очень. Не думайте, будто я забыл, в каком неоплатном долгу перед вами.

– Вы мне ничего не должны! И сделайте так, чтобы я больше об этом ничего не слышала, пожалуйста, прошу вас. Расскажите мне лучше о Хьюберте. Я слышала, как вы говорили тете, вы получили письмо от него. Он в порядке? – перебила она Чарльза.

– Насколько мне кажется, в совершенном порядке. Он написал мне только потому, что ему нужна книга, которую он забыл. – Неожиданно Чарльз усмехнулся. – И сообщить мне о своем твердом намерении посещать все занятия. Если бы я не знал, как скоро эта решимость иссякнет, я немедленно помчался бы в Оксфорд. Такая добродетельность кончается поисками отдушины в самых отвратительных пороках. Позвольте мне сказать вам одну вещь, Софи. Я не говорил вам этого, нас прервали прежде, чем я сумел что-нибудь сказать, и с тех пор мне ни разу не представилось больше возможности. Отныне я вечный ваш должник, ведь вы показали мне, как я ошибался в своих отношениях с Хьюбертом.

– Это все чепуха, но я могла бы показать вам, если бы вы только позволили мне, как серьезно вы ошибаетесь в своих отношениях с Сесилией.

– Боже праведный! Тут мы вряд ли придем к согласию! – Лицо Чарльза приняло суровое выражение.

Софи не стала с ним спорить и позволила Саламанке перейти на легкий галоп, чтобы догнать лорда Чарлбери и Сесилию.

Она нашла их погруженными в дружелюбную беседу, поскольку неловкость, которую Сесилия почувствовала сначала, обнаружив, что ей пришлось остаться наедине с Эверардом Чарлбери, быстро исчезла под влиянием сердечной непринужденности его обхождения. Ни словом, ни взглядом не напомнил он ей, что лежит между ними, но сразу заговорил о том, что могло составлять ее интерес. Это было приятной неожиданностью для Сесилии, так как разговоры с мистером Фовнхоупом по большей части ограничивались сюжетными рамками и структурой его большой трагедии. Слушать, как поэт спорит сам с собой (поскольку она могла едва ли посчитать себя вовлеченной в обсуждение поэмы) о достоинствах белого стиха как способа передачи драматической истории, было, естественно, особой привилегией, которой любой молодой девушке следовало гордиться. Но нельзя никоим образом отрицать, что беседовать в течение получаса с человеком, который с интересом вникал во все, о чем бы она ни заговорила, было если точно не облегчением, но уж обязательно долгожданным разнообразием для мисс Ривенхолл.

Не напрасно его светлость прожил на свете на десять лет больше, чем его юный соперник. Красивое лицо и обаятельная улыбка мистера Фовнхоупа могли ослепить женский глаз, но мистер Фовнхоуп еще не научился умению внушить девушке ни с чем не сравнимую уверенность, что он видит в ней хрупкое и нежное создание, которое необходимо лелеять и с которым надо постоянно считаться.

Лорд Чарлбери мог быть органически не способен называть Сесилию Нимфой или превозносить цвет ее глаз, на фоне которых меркнут колокольчики, но лорд, безусловно, отыскал бы плащ для нее, если бы внезапно нагрянуло ненастье, перенес бы ее через преграду, пусть даже она преспокойно перешагнула бы эту преграду и без посторонней помощи, и всеми силами постарался бы подтвердить мисс Ривенхолл, что в его глазах она остается ценнейшей драгоценностью и невозможно переборщить в стараниях оберегать и лелеять ее.

Было бы, конечно, слишком утверждать, что Сесилия уже жалела о своем отказе на предложение его светлости, но, когда Софи и Чарльз присоединились к ней, девушка, несомненно, ощутила слабую досаду, что их задушевный разговор вдвоем пришлось прервать.

Позже мисс Ривенхолл, как можно беспристрастнее, попыталась обсудить этот вопрос с Софи, но ей показалось на удивление трудно описывать чувства, которые, как себя убеждала, она испытывала. Нагнувшись над вышивкой, вконец обессиленная этими исследованиями, Сесилия все же решилась спросить у кузины, не сделал ли той предложение лорд Чарлбери за это время.

– Боже мой, нет же, глупышка! Чарлбери не имеет никаких серьезных намерений по отношению ко мне, – рассмеялась Софи.

Сесилия не поднимала глаз.

– Правда? Но мне все-таки кажется, что он демонстрирует вполне определенное расположение к тебе.

– Дорогая моя Сеси, не стану надоедать тебе этим вопросом, но я убеждена, что Чарлбери глубоко-глубоко запрятал свои чувства к тебе. Я не удивлюсь, если ему придется закончить свои дни холостяком.

– Я так не думаю, – сказала Сесилия, отрезая шелковую нитку. – Да и ты тоже, Софи. Он сделает тебе предложение, и надеюсь, ты примешь его. Ведь если ты не влюблена в другого, разве можно представить себе мужчину, которого ты предпочла бы ему.

– Ладно, поживем – увидим! – Это все, что смогла сказать в ответ Софи.