Тем же вечером, поднимаясь наверх к себе, Хьюберт столкнулся со своей кузиной, спускавшейся из классной комнаты.

– Хьюберт! Ты-то мне и нужен! Постой, у меня кое-что есть для тебя.

Она зашла в свою комнату и спустя две-три минуты вернулась, с озорным лукавством поглядывая на Хьюберта.

– Закрой глаза и дай мне руку!

– Ну, Софи, это нечто ужасное? – подозрительно поинтересовался он.

– Конечно же нет!

– Хорошо бы, а то у тебя такой вид, словно ты хочешь подшутить надо мной, – сказал он, но покорно закрыл глаза и вытянул вперед руку.

Софи положила кольцо и долговую расписку ему на ладонь и велела открывать глаза. Он выполнил ее требование и испытал такой сильный шок, что даже уронил кольцо.

– Софи!

– Какой же ты неосторожный! – воскликнула девушка. – И не забудь сжечь эту дурацкую бумажку. Я чуть было сама не сделала это, подумала, а вдруг, совсем как ты, выроню ее, но потом решила, что тебе захочется самому во всем удостовериться.

Он наклонился поднять кольцо.

– Но, Софи, как все это попало к тебе?

– Сам мистер Гольдхэнгер отдал, как же иначе.

Он поперхнулся.

– Сам мистер Гольдхэнгер? Нет, ты же не ходила к нему домой?! Не может этого быть!

– Ну да, ходила. Что должно было остановить меня?

– Боже правый! – воскликнул он. Затем схватил ее запястье и резко спросил: – Но почему он отдал тебе? Не хочешь же ты сказать, что заплатила ему все те деньги, которые я задолжал?

– Вот еще, даже не думай! У меня было свободных пятьсот фунтов, и ты когда-нибудь вернешь их мне. Когда-нибудь, мне не к спеху. Нет никакого смысла так переживать, глупый ты мальчишка.

– Софи, я не вынесу! – сдавленным голосом выговорил Хьюберт. – Он ведь ссудил мне деньги из пятнадцати процентов в месяц, и я прекрасно знаю, никогда не вернул бы мою расписку, если бы не получил весь долг сполна, и не подумал бы уступить ни пенни. Софи, скажи мне правду!

– У меня все получилось. Конечно, этому гадкому типу не слишком понравилось мое предложение, и он уступил с неохотой, но ему все же пришлось, так как я сказала ему, что направлюсь на Боу-стрит, если он откажется. Я думаю, ты совершенно верно судишь о нем, Хьюберт. Он, скорее всего, в сговоре со всеми ворами Лондона, поскольку стоило мне погрозить ему, как я сразу же заметила его беспокойство. Само собой разумеется, он совсем не хотел попадать в поле зрения судейских.

– Гольдхэнгер позволил запугать себя до такой степени, что отказался от своей выгоды? Гольдхэнгер? – недоверчиво переспросил Хьюберт.

– Ну, в общем, а что еще оставалось делать мистеру Гольдхэнгеру? Я объяснила ему, что нет смысла считать, будто тебя ждут какие-то ужасные последствия, если все это дело раскроется, как только я попаду на Боу-стрит. Если же выплывет наружу его роль в этом деле, он уж точно никогда не сумеет вернуть себе ни пенни.

– Ты говорила с этим гнусным злодеем! И ты не побоялась, Софи? – недоумевал юноша.

– Нет, нисколечко. – И добавила, словно извиняясь: – Понимаешь, у меня полное отсутствие чувствительности. Сэр Гораций считает это невероятным и одновременно ужасается этому, поскольку это всячески противоречит женской природе. Но, если честно, Гольдхэнгер показался мне смешным. Я намного больше боялась Эль-Моро! Это тот герильо, разбойник, вот уж ужасный негодяй! Однажды ночью он и его люди ворвались в дом, а сэр Гораций уезжал… Но не стоит сейчас об этом! Люди, которые вечно с подробностями пересказывают свои приключения, невероятно утомительны.

– Но, Софи, он мог… С тобой же могло случиться что-нибудь ужасное…

– Могло, но я ведь взяла пистолет, поэтому он очень скоро принял мою точку зрения, – пояснила она.

– Софи, Софи, но мне-то теперь что делать? – воскликнул юноша.

– Ничего, тебе ничего не надо делать. А мне пора идти, иначе я опоздаю на обед. Не забудь сжечь эту бумагу.

Она исчезла в своей комнате, оборвав его запинающуюся речь, полную благодарности и торжественных заявлений, но, поскольку за весь вечер Хьюберт ни разу не смог остаться с ней наедине, больше ему не удавалось благодарить ее. Потом он отправился на дружескую вечеринку, но в тот вечер явно выпадал из компании, и друзья нашли его настроение отнюдь не соответствующим пиршеству. В голове действительно роились гнетущие мысли, и, хотя избавление от долга Гольдхэнгеру сначала переполнило его восторгом, но затем, после того как у него появилось время поразмыслить над последними событиями, пришло чувство неловкости и вины, сначала отодвинутое на задний план. Софи не только пришлось оплатить его долг, но еще и вместо него ездить к Гольдхэнгеру, и уже одно это заставляло его ерзать на стуле. Виски не слишком прояснило и упорядочило его мысли, и, когда появился на Баркли-сквер рано утром, он оказался ни на йоту не ближе к решению свалившейся на него новой проблемы, чем накануне вечером, причем единственной логически последовательной мыслью, свербевшей в его голове, была мысль о необходимости, каким-то еще неведомым ему способом, немедленно вернуть кузине пятьсот фунтов.

Мистер Ривенхолл, возвратившийся из Лестершира на следующий день, появился на Баркли-сквер в несколько неудачный момент. Джейн Сторридж, чью бдительность Софи достаточно опрометчиво не приняла во внимание, не только обнаружила отсутствие бриллиантовых сережек в шкатулке с драгоценностями своей хозяйки, но еще и подняла такой переполох и вызвала столько крика на половине слуг, что миссис Ладсток, домоправительница, почувствовала себя обязанной сообщить леди Омберсли о случившемся. Миссис Ладсток, хотя и не знала еще точно, какие слуги работали в эти дни, готова была под присягой поручиться, что ни одна из подотчетных ей горничных не коснулась сережек мисс Софи, и, кроме того, всякого можно было бы простить за мысли, что горничной при леди, достойной называться этим именем, следует проявлять больше заботы о драгоценностях своей госпожи, чем это, похоже, считает необходимым мисс Сторридж.

С сутью этих замечаний Дэссет также пожелал оказаться солидарным, и столь многозначительным было его красноречивое молчание, что леди Омберсли пришла в неописуемое волнение. Катастрофа вот-вот должна была обрушиться на ее домашний мир. Она послала за Джейн Сторридж, и мистер Ривенхолл появился как раз вовремя, чтобы услышать конец разговора между тремя слугами, столь холодно любезного, сколь и изобилующего завуалированными инсинуациями, приводящими в ужас бедную леди Омберсли. Прежде чем ему представилась возможность потребовать объяснения, вошла сама Софи, в прогулочном костюме, сообщить тетушке, что они с Сесилией собираются пройтись по магазинам, и поинтересоваться, нет ли каких-нибудь поручений к ним по этому случаю. Леди Омберсли с облегчением приветствовала племянницу и сразу же поинтересовалась у Софи, почему она скрыла пропажу сережек.

Софи не вздрогнула, только слегка покраснела и, сохраняя предельное самообладание, ответила:

– Но я не теряла никаких сережек, сударыня. А в чем дело?

– Ох, любовь моя, твоя горничная утверждает, будто из твоей шкатулки пропали бриллиантовые сережки, а у меня в доме ничего подобного никогда не случалось!

Софи наклонилась поцеловать тетушку в щеку.

– Тетя Лиззи, простите меня! Это я во всем виновата. По своей глупости я забыла предупредить Джейн! Никаких потерь, я всего лишь отнесла их к ювелиру почистить и немного поправить. Один из крючков слегка разболтался. Зачем же ты так взволновала ее светлость, Джейн, тебе стоило сначала выяснить все у меня.

– Почистить? – воскликнула мисс Сторридж. – Но зачем, мисс Софи, разве я не относила чистить все ваши украшения к «Ренделлу и Бриджу», когда мы только-только приехали в Лондон.

– Да, но мне показалось в тот вечер, когда у нас был бал, что сережки слишком тусклые, – ответила Софи. – Ну а теперь иди, Джейн, вы и так все замучили ее светлость.

Она не сомневалась, что мистер Ривенхолл внимательно изучает ее лицо, и, украдкой взглянув на кузена, увидела в его глазах очень нехорошее испытующее выражение. Однако он ничего не сказал, поэтому она избавилась от своей горничной, удостоверилась, что у тетушки нет никаких поручений, и ушла, искренне надеясь, что ни тетушка, ни мистер Ривенхолл не заметят длительного отсутствия ее бриллиантовых сережек.

Но на следующий день, только они с леди Омберсли, Сесилией, Селиной и Хьюбертом уселись за легкий завтрак, как в комнату вошел мистер Ривенхолл и вручил ей крохотную коробочку.

– Ваши сережки, кузина, – сказал он. – Думаю, теперь с ними все в порядке.

Впервые в жизни Софи полностью лишилась дара речи. К счастью, Чарльз, казалось, и не ожидал от нее никаких слов, поскольку он равнодушно отвернулся, отрезал себе кусок ветчины и заговорил с матерью, интересуясь, не желает ли та провести какую-нибудь часть наступающего лета в Брайтоне. Леди Омберсли переадресовала этот вопрос Софи. Брайтон не слишком соответствовал ее привычкам и настроению, но регент сделал этот курорт настолько модным и там собирается столько знаменитостей, что, если Софи пожелает съездить туда, она, несомненно, сняла бы там дом на какую-то часть сезона.

Сесилия, у которой имелись собственные причины остаться в Лондоне, вмешалась в разговор:

– Ой, мама, ты же знаешь, тебе всегда нездоровится в Брайтоне! Прошу тебя, давай не поедем туда. Не сомневаюсь, нет ничего глупее вечеров, устраиваемых в Павильоне, а чрезмерная жара и духота в комнатах совершенно выбивает тебя из колеи.

Софи тут же отказалась от всякого желания посещать этот модный курорт, и весь остальной завтрак они потратили на обсуждение соперничавших между собой соблазнов Омберсли, Торпе-Гранде и Скарборо, перемежающееся некоторыми воспоминаниями леди Омберсли о том лете, которое она провела в Рамсгэйте еще до того, как покровительство и пристрастие регента к Брайтону не отбросило этот курорт в тень.

Когда они встали из-за стола, Хьюберт, в течение некоторого времени безрезультатно пытавшийся застать кузину одну, выпалил:

– Ты занята сейчас, Софи? Не хочешь ли немного прогуляться по саду?

– Спасибо! Немного погодя, возможно. Чарльз, можно мне поговорить с вами, когда вам будет удобно?

Он встретил ее прямой пристальный взгляд без улыбки.

– Конечно! Можно сейчас, если желаете.

Леди Омберсли несколько удивилась, Селина воскликнула:

– Тайны! Вы что-то замышляете. Интересно, нам ваш план понравится?

– Ничего столь уж захватывающе таинственного, – весело ответила Софи. – Просто Чарльз выполнил мою просьбу.

И Софи направилась за кузеном через холл в библиотеку. Она никогда не относилась к числу тех, кто любит экивоки, и не успел он прикрыть за собой дверь, как девушка обратилась к нему без всяких предисловий:

– Теперь, будьте так любезны, объясните мне, что все это означает! Откуда вы узнали, что я продала мои сережки, и почему вы выкупили их для меня?

– Я выкупил их, поскольку смог придумать только две причины, почему вам пришлось пойти на этот шаг.

– В самом деле! И каковы же они, кузен Чарльз?

– Хотя мне ни разу не позволили взглянуть на счета для вашего бала, я все же имею кое-какой опыт в этих вопросах и могу, пусть, возможно, и приблизительно, определить общую сумму затрат. Если эти затраты и побудили вас продать сережки, то вам не требуется никаких объяснений с моей стороны. Вы прекрасно знаете, насколько мне с самого начала претила ваша договоренность с родителями.

– Мой дорогой Чарльз, у меня полно всяких расходов, о которых вы вообще ничего не знаете. Это же нелепо, Чарльз, вы ведь понимаете.

– Я не думаю, что у вас есть какие-то расходы, которые ваш отец не готов был бы оплатить.

– Но вы еще не сказали мне, какая вторая причина пришла вам на ум? – спросила она после некоторого молчания.

Он посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей.

– Боюсь, вы одолжили деньги Хьюберту.

– Бог мой! Выкиньте это из головы! – воскликнула она со смехом. – Боже правый, зачем это мне?

– Надеюсь, незачем. Этот глупый сосунок ездил в Ньюмаркет с приятелями, которых я рад был бы послать ко всем чертям. И много он там проиграл?

– Если бы и так, он, естественно, скорее рассказал бы об этом вам, нежели мне!

Мистер Ривенхолл подошел к столу и стал рассеянно перебирать и укладывать в стопки какие-то бумаги, лежавшие на поверхности.

– Возможно, он побоялся. – Чарльз посмотрел на Софи. – Но вы не сказали, прав ли я в своих предположениях.

– Я нуждалась в деньгах по причинам, о которых не стану говорить с вами, – ответила она. – Мне стоит напомнить вам, Чарльз, что вы так еще и не ответили на мой другой вопрос. Как вы догадались, что я продала сережки?

– Это не было догадкой. Я просто знал.

– Это невозможно. Не могли же вы прятаться в магазине!

– Нет, я нигде не прятался. Но вчера я заглянул на Брук-стрит по дороге домой и виделся с мисс Уорэкстон… – Он чуть поколебался, снова кинув взгляд на свою кузину. – Вы должны понять, что мисс Уорэкстон посчитала своей обязанностью сообщить мне свои опасения. Она беспокоится, не испытываете ли вы некоторые денежные затруднения. Они с леди Бринклоу зашли в «Ренделл и Бридж» как раз тогда, когда вы продавали свои сережки. Так уж случилось, Бридж не слишком плотно закрыл дверь в свою контору, мисс Уорэкстон узнала ваш голос и не могла не услышать некоторые реплики из вашего разговора с Бриджем.

Рука Софи, лежавшая на спинке стула, крепко сжала полированное дерево, но спустя мгновение снова расслабилась.

– Нет пределов заботливости мисс Уорэкстон. Какую надо испытывать признательность к ней за ее интерес к моим делам. Как я полагаю, только ее необычайная деликатность не позволила ей поговорить со мной, а заставила сразу же обратиться к вам, – произнесла Софи голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски.

– Вы должны помнить, я обручен с мисс Уорэкстон, – вспыхнул Чарльз. – В сложившейся ситуации она сочла своей обязанностью упомянуть в разговоре со мной о своих сомнениях. Тем более она ясно осознает, что она не находится в таких близких отношениях с вами, чтобы иметь право требовать от вас объяснений.

– Ну, в общем, хоть это правда, – сказала Софи. – Ни ее, ни вас, мой дражайший кузен, не связывают со мной подобные отношения. И если вы рассчитываете требовать у меня объяснений по поводу моих поступков, позвольте мне довести до вашего сведения, что вы можете убираться к дьяволу!

– Тогда, возможно, даже хорошо, что Юджиния не рискнула заговорить с вами на эту тему. Представьте, как бы шокировало мисс Уорэкстон ваш совет ей непременно проведать дьявола. Вы всегда пользуетесь лексиконом вашего отца, когда кто-то выводит вас из себя, Софи? – улыбнулся он.

– Нет, бывают исключения. Прошу прощения! Но я не смогла стерпеть этого!

– Осмелюсь все же заметить, лично я не стал бы спрашивать у вас никаких объяснений, если бы вы сами не затеяли этот разговор.

– Вам все же не следовало обращать внимание на слова мисс Уорэкстон. Боже правый, в какое положение вы меня теперь поставили, возвратив мне мои сережки!

Не успела она произнести эти слова, как за ее спиной открылась дверь и в комнату вошел Хьюберт. Белый как мел, но полный решимости, он заговорил резко и отрывисто:

– Прошу прощения, но я весь день искал возможности поговорить с тобой, Софи, и… с тобой Чарльз! Вот я и пришел!

Мистер Ривенхолл промолчал в ответ, только кинул на брата мимолетный пронизывающий взгляд, но Софи повернулась и протянула ему руку.

– Да, да, прошу тебя, входи, Хьюберт! – приветствовала она его улыбкой.

Он взял ее руку и как-то судорожно сжал.

– Сесилия рассказала мне всю эту историю с сережками, и про весь сыр-бор из-за них… Софи, скажи, это то, о чем я подумал? Впрочем, конечно же, в любом случае все из-за этого! Лучше бы уж я во всем признался Чарльзу, намного лучше!

Девушка пожала его руку в ответ и отпустила ее.

– Вообще-то, ты же знаешь, Хьюберт, я всегда считала, что ты делаешь ошибку, ничего не рассказывая Чарльзу. Однажды мистер Уичболд сказал мне, что, случись у него какая-то неприятность, он непременно предпочел бы обратиться к Чарльзу, и только к нему. И если уж чужой человек может позволить себе доверять Чарльзу, насколько же резоннее тебе было поступить так же. Я склонна считать, что без меня вам будет гораздо лучше, поэтому я оставлю вас, – спокойно заметила она.

Софи не стала интересоваться впечатлением, которое ее слова произвели на мистера Ривенхолла и, не мешкая, вышла из комнаты.

Но эффект был; мистер Ривенхолл заговорил спокойно и мягко:

– Думаю, я знаю, в чем дело, но говори. Ньюмаркет?

– Намного хуже! Хотя да, я проиграл в Ньюмаркете, но этот проигрыш – самое малое из всей истории! – ответил Хьюберт.

Мистер Ривенхолл кивнул на стул.

– Садись. Итак, расскажи о самом плохом.

Хьюберт не воспользовался приглашением. Мрачные опасения заставили его заговорить воинственным тоном, который никоим образом не отражал его чувств.

– Тебе следует узнать, что в прошлом году я не сообщал тебе обо всех своих долгах!

– Ну и глупо, совсем ты еще юнец! – отметил брат без всякого раздражения.

– Я знаю, но ты же сказал… Уф, ну, в общем, какой смысл говорить об этом сейчас!

– Тебе следовало бы знать, я не всегда думаю так, как говорю, когда сержусь на вас. Однако, если виноват мой ужасный язык, мне очень жаль. Продолжай!

– Я знаю, я должен был сказать тебе, – пробормотал Хьюберт. – И, Бог свидетель, я от всего сердца сожалею об этом. Лучше бы я сказал, вместо того, чтобы… – Тут он прервался, втянул воздух и начал снова: – Я думал, смогу как-нибудь выкрутиться. Только не говори, как это все плохо и неправильно, поскольку я все это знаю! Просто другие ребята…

– Что ж, я не стану говорить тебе, как это плохо. Но скажи же мне, что именно плохо, я до сих пор не знаю, о чем идет речь и остаюсь в полном неведении.

– Я ходил… ну туда, в одно место на Пэлл-Мэлл. И еще в одно в Сент-Джеймсе. Рулетка и еще французская игра в кости! И я проиграл там дьявольски много денег!

– Боже мой! – не удержавшись, горестно воскликнул мистер Ривенхолл. – Неужели нам было этого мало в семье?!

Горечь в его голосе, неожиданно ставшем суровым, заставила Хьюберта вздрогнуть и помрачнеть.

– Я так и знал, что ты придешь в ярость, но не вижу большого греха в этом! Жаль, меня преследует дурное счастье, и мне крупно не повезло, но ведь, в конце концов, все же играют!

В какой-то момент язвительный ответ на это высказывание младшего брата готов был соскочить с языка Чарльза, но он сдержался, только нахмурился, молча отошел к окну и остался стоять там. Спустя некоторое время он внезапно спросил:

– Знаешь ли ты, какой суммой исчисляются карточные долги нашего отца?

Хьюберт был поражен вопросом, поскольку никогда прежде тема карт не затрагивалась в разговорах между ними.

– Нет. То есть я, конечно, знаю, что они, должно быть, весьма и весьма значительны, но я никогда не слышал точную сумму.

Мистер Ривенхолл назвал цифры.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Наконец, Хьюберт нарушил ее:

– Бог мой, Чарльз! Ты не обманываешь меня? Правда?

Мистер Ривенхолл только усмехнулся в ответ.

– Но, Чарльз, ты не оплатил по всем?

– С трудом. Я выплатил некоторую часть, но имущество и поместье все еще до крайности обременено долгами. Нет смысла посвящать тебя во все это. Теперь, когда отец полностью передал управление делами в мои руки, я питаю обоснованную надежду, что сумею справиться и вытащу всех своих подопечных из этого долгового бремени. Но все эти частичные погашения, постоянные переговоры с кредиторами, на которые я трачу свою жизнь, все эти очередные методы и средства, которые мы обдумываем вместе с нашими стряпчими… Поверь, это настоящая каторга!

– Боже мой, я обязан был об этом подумать! Послушай, Чарльз, мне чертовски жаль! И тут еще я со своими долгами!

Мистер Ривенхолл вернулся к столу.

– Да, я понимаю. Но дело не столько в твоих долгах. Хуже, если игра у тебя в крови, совсем как…

– О нет, нет! Тебе нет нужды опасаться этого, меня совсем не волнуют карты, и я могу ручаться тебе, мне не доставляло никакого удовольствия ходить в те треклятые игорные дома.

Он заходил кругами по комнате, брови все больше сдвигались, оставляя глубокую морщину на лбу. Внезапно он резко остановился и воскликнул:

– Ну почему?! Ну почему ты ничего не говорил мне? Черт побери, ведь я уже не ребенок! Ты обязан был сказать мне.

Мистер Ривенхолл посмотрел на него, легкая полуулыбка чуть тронула его губы.

– Да, возможно, ты прав, мне надо было сказать тебе обо всем, – мягко согласился он. – Но чем меньше людей знает об этом, тем лучше. Даже мама не знает всего.

– Мама! Нет, это да, маме и не стоит знать! Я тоже так думаю. Но я-то имел право знать обо всем. А вместо этого мне позволяли продолжать вести себя так, словно… О, в этом весь ты, Чарльз! Взять на себя всю ответственность, взвалить на свои плечи все! Ты всегда уверен, будто никто, кроме тебя, ничегошеньки и сделать-то не может, только ты, один только ты. Да, держу пари, есть десятки способов помочь тебе, и я бы это сделал. Похоже, я должен немедленно покинуть Оксфорд и найти приемлемое место для себя или записаться в армию. Нет, так не пойдет, тебе тогда придется оплатить мой патент, и даже если я не запишусь в конницу или гвардию…

– Без всякого сомнения, ничего подобного делать не надо! – прервал его брат, удивленный и немного растроганный. – Ты только обяжешь меня, если останешься там, где ты есть! Мы все же еще прочно держимся на ногах. Почему же ты, пустоголовый дурачок, не понимаешь, что мне надо только одно: всего лишь видеть, как ты, и Теодор, и девочки не страдаете из-за этого проклятого безумия своего отца. Если ты готов помочь мне, можешь заняться делами поместья, и я буду тебе только благодарен, поскольку Экингтон становится старым. Я не могу избавиться от этого человека, поскольку он был верен нам все это время, и боюсь, это разбило бы его сердце, но пользы от него все меньше. Слишком мало, а довериться молодому Бэдси я пока не рискую. Тебе-то по силам заниматься делами?

– Не знаю, но я буду изо всех сил стараться! – твердо пообещал Хьюберт. – Когда начнутся летние каникулы, ты сможешь научить меня. И помни, Чарльз! Больше не скрывай от меня ничего!

– Нет, не буду, очень хорошо. Но ты-то все еще держишь меня в неведении, ты же знаешь. Когда ты потерял все эти деньги? Не так давно, конечно?

– На Рождество. Уф, уж лучше бы я тогда во всем честно признался. Но я пошел к этому жулику ростовщику и взял у него пятьсот фунтов на полгода. Я думал, мне удастся отыграть все до пенни, и даже больше, в Ньюмаркете. Но эта мерзкая кляча проиграла вчистую!

Он увидел, как изменилось лицо брата.

– Тебе не стоит так смотреть! Клянусь, никогда в жизни я больше не поступлю подобным образом! Конечно, лучше бы я обратился к тебе, но…

– Да, тебе следовало все-таки прийти ко мне, но в том, что ты этого не сделал, гораздо больше моей вины, чем твоей.

– Ох, в общем-то, я даже не знаю, – смущенно сказал Хьюберт. – Полагаю, если бы я лучше знал тебя, сразу обратился бы к тебе. Софи с самого начала говорила мне, чтобы я шел к тебе, и, о боже, если бы я хоть в малейшей степени представлял, как она собирается поступить, я бы опрометью побежал!

– Выходит, ты не просил у нее этих денег?

– Бог мой, нет! Чарльз, ты же не можешь думать, будто я занимал деньги у Софи?

– Нет, я так не думал. Но ведь и не думал, что мы с тобой так плохо знаем друг друга. Ладно, оставим это! Как Софи узнала обо всем, и, если ты не брал у нее денег, почему она продала свои сережки?

– Просто догадалась, что я вконец запутался. Потом заставила меня все рассказать ей, а когда я объявил, что никогда не скажу тебе ни слова, предложила мне деньги. Естественно, я отказался! Но она выведала у меня, где живет Гольдхэнгер, и без всякого предупреждения сама отправилась к нему и вернула мне мою расписку и кольцо. Понимаешь, мне пришлось… я был вынужден заложить ростовщику кольцо дедушки Стэнтона-Лэйси, с изумрудом. Не могу взять в толк, как Софи этого добилась, поскольку она клянется, что не заплатила этому старому дьяволу ни пенни из его процентов. Софи – самая отважная из девчонок! Но уж этого я не смог вынести, ты же понимаешь!

– Софи ездила к ростовщику? – недоверчиво повторил мистер Ривенхолл. – Ерунда! Не может такого быть!

– Уф, она не из тех, кто горазд на вранье, а про старого дьявола она сама мне сказала, – убежденно проговорил Хьюберт.

Чуть позже Софи, читавшая в Желтом салоне, была отвлечена появлением мистера Ривенхолла, который вошел, закрыл за собой дверь и, четко произнося каждое слово, обратился к ней со следующими словами:

– Похоже, я в очень большом долгу перед вами, кузина. Хьюберт во всем мне признался. Я едва знаю, что сказать вам.

– Вовсе вы мне ничего не должны, – ответила Софи. – Вы же вернули мне мои сережки! В самом деле, и говорить больше не о чем. Вы разве не знаете, мисс Уорэкстон сейчас в гостиной, с вашей матерью. И лорд Бромфорд тоже там, вот от них я и прячусь здесь.

– Нам о многом стоит серьезно поговорить, – не обращая внимания на ее слова, продолжал Чарльз. – Ну почему вы ничего не сказали мне!

– Неужели вы серьезно думаете, я могла бы нарушить слово, данное Хьюберту. Убеждена, что нет. Однако вам не стоит считать, будто я поощряла его скрываться от вас. Я искренне советовала ему признаться вам во всей этой истории, в которую он вляпался, но он, похоже, так боялся, что я не смогла бы от него этого добиться. – Она заметила, как застыло его лицо, и добавила: – Полагаю, подобное часто случается между братьями, когда существует столь значительная разница в возрасте. Да и вы, при случае, сами не прочь внушить им всем страх, разве нет?

– Выходит, так оно и есть. Не подумайте, Софи, будто я не испытываю к вам благодарности. Не знаю, каким образом вам удалось догадаться про капкан, в который он сам себя загнал…

– О, это было не так уж сложно! Бедный мальчик выглядел слишком подавленным с тех самых пор, как я приехала в Лондон. Ну а после его возвращения из Ньюмаркета легко было заметить, что какая-то жуткая история приключилась с ним и на ипподроме. Он отказывался доверить мне свои беды, но угроза сообщить вам о моих подозрениях заставила всплыть всю эту глупую историю на поверхность.

Чарльз посмотрел на девушку. Лицо приобрело суровое выражение, глаза горели.

– Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это мне следовало заметить перемены в настроении Хьюберта.

Он явно был глубоко уязвлен и подавлен.

– Но вам, вероятно, и так хватает о чем думать. Впрочем, мужчины вообще не столь наблюдательны по сравнению с женщинами. Как хорошо, что он нашел в себе силы во всем вам признаться. Не мучьте себя этим. Я совершенно уверена, Хьюберт получил хороший урок и никогда этот урок не забудет.

– Мне кажется, вы правы. Я привык видеть в брате нечто столь же шаткое, как… Ну да ладно, я привык относиться к нему несерьезно, но он сумел вселить в меня надежду, что я ошибался. Но, Софи, я же до сих пор так до конца и не разобрался во всем этом прискорбном деле. Кого вы привлекли, чтобы все уладить?

– Честное слово, никого! – поспешила успокоить Чарльза Софи. – Я со всех сторон все обдумала и, хотя сначала склонялась к мысли посоветоваться с поверенным отца, вскоре поняла, что этого делать не стоит. Мне не к кому было обратиться, если не разглашать роль Хьюберта в этом деле. Поэтому я решила взяться за дело сама.

– Софи, но неужели же вы сами отправились к этому отродью!

– Ну да, туда я и поехала. О, я знаю, это был ужасно опрометчивый и рискованный шаг с моей стороны, но я думала, никто никогда об этом не узнает. И потом, я же не могла не понимать, как сильно бы вам не хотелось, чтобы вся эта история выплыла за пределы семейного круга.

Она видела, что он продолжает смотреть на нее с явным недоверием, и вопросительно вздернула брови.

– Хьюберт достаточно порассказал о Гольдхэнгере, чтобы мне стало ясно, каков этот тип, – заметил он. – Только не говорите мне, будто он охотно выпустил из рук долговую расписку, да еще милостиво отдал вам залог. И все это только против суммы основного долга!

Софи улыбнулась.

– Как же, совсем неохотно! Но только подумайте, в какое невыгодное положение он себя загнал! Он ссудил деньги несовершеннолетнему и мог, согласно закону, совсем не получить денег обратно. Мне кажется, он обрадовался, что хоть основной долг ему вернули. Стоило мне только сказать, что я отправляюсь на Боу-стрит, и я увидела, как он опешил. Дорогой Чарльз, в толк не возьму, почему Хьюберт так сильно боялся подобного существа. Вот уж пугало, им только детишек пугать!

– Это кажется мне чистой фантазией, Софи! Из всего услышанного легко напрашивается вывод, что этот Гольдхэнгер вовсе не обычный ростовщик, а настоящий преступник! И тут же вы убеждаете меня, будто он даже не пытался предпринять никаких усилий, дабы все же вынудить вас вернуть ему все до пенни. – Он внимательно изучал глазами кузину, сдвинув от напряжения брови.

– Ну, он пытался запугать меня, пытался заставить заплатить ему и даже собирался отнять у меня мои сережки с жемчужинами. Но Хьюберт предупредил меня, с каким типом мне придется иметь дело, и я из предосторожности захватила с собой пистолет.

– Что захватили с собой?

– Свой пистолет, – повторила девушка, от удивления она снова подняла брови.

В нем заговорило недоверие, смешанное с негодованием. Какое унижение выслушивать сказки Софи.

– Но это уже полная чушь! Я требую, я прошу вас сказать мне правду! Неужели вы хотите, чтобы я поверил, будто у вас есть оружие! Говорю вам, я не верю ни единому вашему слову!

– Да, не верите?! Тогда ждите меня здесь! Я вернусь буквально через минуту! – стремительно подскочила Софи, глаза ее гневно засверкали.

Она метнулась из комнаты и буквально тут же вернулась с пистолетом в серебряной кобуре в руке.

– Так вы не верите, Чарльз? Не верите? – возмущалась она.

– Боже мой! Вы?..

Чарльз внимательно посмотрел на пистолет, потом протянул руку, словно хотел взять эту игрушку, но Софи отодвинулась.

– Осторожно! Он заряжен! Это не игрушка!

– Дайте мне посмотреть! – нетерпеливо потребовал мистер Ривенхолл.

– Сэр Гораций учил меня всегда соблюдать осторожность и никогда никому не позволять брать в руки мой пистолет, особенно тем, в ком я однозначно не уверена, – вызывающе дерзко возразила Софи. – Я ведь не знаю, умеете ли вы обращаться с этим оружием.

Мистер Ривенхолл с минуту с напряженным изумлением не спускал с девушки глаз. Он вовсе не собирался стрелять. Но долго сдерживаемые эмоции в его груди взяли верх над уравновешенностью. Он бросился к камину и сорвал приглашение, воткнутое за угол позолоченной рамы огромного зеркала, висящего над камином.

– Поднимите эту карточку, станьте вон там и дайте мне этот пистолет! – скомандовал он.

Софи со смехом повиновалась и бесстрашно встала, прижавшись спиной к стене, туда, куда он показал, затем подняла карточку, держа ее пальцами за уголок.

– Только предупреждаю вас, пуля при выстреле чуть забирает влево! – хладнокровно заметила она.

Чарльз побелел от гнева, гнева, который имел очень мало общего с ее пренебрежительным высказыванием по поводу его умения обращаться с пистолетом. Но даже в гневе Чарльз все-таки до некоторой степени мог владеть собой, поскольку, прицелившись, он тут же опустил руку и сказал:

– Нет, не могу! Не из пистолета, который не знаю!

– Какой вы малодушный! – поддразнила его Софи.

Он окинул ее неприязненным взглядом, подошел и выдернул карточку из ее руки. Затем прикрепил ее к стене под углом картины. Софи с большим интересом наблюдала, как он отошел в противоположный конец комнаты, повернулся, вскинул руку и выстрелил. В ограниченном пространстве комнаты выстрел оглушительно разорвал тишину, и пуля, прорвав край карточки, забилась в стену.

– Я же говорила вам, он отбрасывает влево, – напомнила ему Софи, критически разглядывая результат выстрела. – Давайте перезарядим пистолет, я смогу показать вам, на что способна.

Они обменялись взглядами. И тут мистер Ривенхолл внезапно осознал всю чудовищность своего поведения и неожиданно даже для самого себя расхохотался.

– Софи, ты… вы дьявол!

Тут рассмеялась и Софи, а когда спустя две-три минуты напуганная толпа ворвалась в комнату, перед ней предстала картина необузданного веселья.

Леди Омберсли, Сесилия, мисс Уорэкстон, лорд Бромфорд, Хьюберт, один из лакеев и две горничные – все они столпились в дверном проеме, очевидно, в ожидании увидеть кровавые последствия ужасного несчастного случая.

– Я мог убить вас, Софи! – сказал мистер Ривенхолл.

– Вы несправедливы ко мне! Разве я вас просила?! – парировала она. – Дорогая тетушка Лиззи, не смотрите вы так встревоженно! Чарльз всего лишь удостоверился, что с моим пистолетом все в порядке.

К этому времени большинство собравшихся уже разглядели дырку в стене. Леди Омберсли, сжав руку Хьюберта, слабым голосом, но четко произнося каждое слово, выдавила из себя:

– Ты с ума сошел, Чарльз?

Мистер Ривенхолл почувствовал вину за переполох, который он вызвал.

– Должно быть, да, полагаю, вы правы, мама. Однако все это легко исправить. Справедливо заметили, Софи, он действительно заваливает влево. Многое бы отдал, лишь бы взглянуть, как вы из него стреляете. Жаль, я не могу взять вас к Мантону.

– Так это пистолет Софи? – спросил Хьюберт, не скрывая своего интереса. – Клянусь Юпитером, ей-богу, ты великолепна, Софи! Но почему вдруг ты-то стал стрелять здесь, Чарльз? Ты уж точно обезумел!

– Само собой разумеется, произошла досадная случайность, – продекламировал лорд Бромфорд. – Человек здравомыслящий, коим является Ривенхолл, не станет обстреливать пистолет в присутствии дам. Моя дорогая мисс Стэнтон-Лэйси, вам пришлось пережить такой серьезный удар по вашим нервам. Иначе и быть не может. Позвольте мне уговорить вас отдохнуть какое-то время, чтобы прийти в себя.

– Не такое уж я нежное создание! – ответила Софи, оглядев всех смеющимися глазами. – Чарльз подтвердит вам, если он правдив, что я ни пискнула, ни вздрогнула! Сэр Гораций избавил меня от подобных привычек, еще когда я была совсем крохой, внезапно громко хлопая у меня над ухом.

– Нет сомнения, вы – всегдашний пример для нас всех! – едко заметила мисс Уорэкстон. – Можно только позавидовать вашему железному самообладанию. Я, увы, сделана из более слабого материала и должна признаться, меня очень испугал этот необычный звук в доме. Не пойму, о чем вы только думали, Чарльз. Может, раз это в самом деле пистолет мисс Стэнтон-Лэйси, как раз она демонстрировала вам свое мастерство?

– Напротив, мне стыдно, но стрелял я, причем стрелял не слишком метко. Может, мне почистить ваш пистолет, Софи?

Она покачала головой и протянула руку за пистолетом.

– Спасибо, но я предпочитаю и чистить, и заряжать свое оружие самостоятельно.

– Заряжать? – задыхаясь, выговорила леди Омберсли. – Софи, неужели ты намерена зарядить эту ужасную вещь снова? Ты ведь не станешь этого делать?!

Хьюберт расхохотался.

– Я же говорил, она на удивление отважная девочка, Чарльз! Послушай, Софи, ты всегда держишь пистолет заряженным?

– Да, а какая польза в пустом пистолете! Ведь никто не может сказать, когда в нем возникнет нужда. К тому же ты знаешь, это очень тонкая работа. Смею предположить, Чарльз делает все мигом, но я-то так не могу.

Мистер Ривенхолл вернул Софи пистолет.

– Если этим летом мы попадем в Омберсли, нам, вам и мне надо устроить состязание, – сказал он.

Когда их руки встретились и Софи забрала пистолет, его рука сжала ее запястье, и он на мгновение задержал руку.

– Скверный поступок! – сказал Чарльз, приглушая голос. – Я прошу у вас прощения и благодарю вас!