Оставшаяся часть дня прошла без приключений. Софи отвезла Сесилию в Гайд-парк в своем фаэтоне, высадила наслаждаться прогулкой с мистером Фовнхоупом, с которым они встретились у манежа в соответствии с предыдущей договоренностью, и вместо нее посадила рядом с собой сэра Винсента Толгарта, который покинул ее фаэтон только тогда, когда разглядел коляску маркизы де Вильясаньяс, стоявшую у ограды, отделяющей Роттен-Роу от проезжей части. Маркиза, привлекавшая немало внимания обилием и длиной бесподобных страусиных перьев на шляпе, приветствовала его своей ленивой улыбкой и сказала Софи, что она нашла магазины в Лондоне неизмеримо хуже парижских. Ничего не увидела знатная испанка на Бонд-стрит такого, чтобы соблазнило ее растянуть ремешки своего кошелька. Но сэр Винсент, как выяснилось, знал модистку на Брутон-стрит. Можно было не сомневаться, что модистка эта сразу признает стиль и качество подобной клиентки, поэтому он предложил сопровождать маркизу в ателье по известному ему адресу.

Софи нахмурила брови, но не успела сосредоточиться на обдумывании произошедшего эпизода, как на ее внимание стал претендовать лорд Бромфорд. Правила хорошего тона обязали ее пригласить его проехать круг по парку в ее фаэтоне. Он взобрался в фаэтон, уселся подле нее и после рассказа о том удовольствии, которое он получил на балу в доме Омберсли, сделал ей официальное предложение. Софи, ничуть не смутившись, без всяких колебаний отклонила это предложение. Лорд Бромфорд, стушевавшись лишь на мгновение, заметил, что страсть заставила его слишком поторопиться, но он не теряет надежду на счастливый исход дела.

– Как только ваш отец вернется к родным пенатам, – объявил он, – я официально испрошу у него разрешения ухаживать за вами. Вы совершенно правы, настаивая на тщательном соблюдении формальностей, и я должен просить у вас прощения, что посмел нарушить законы этикета. Только сильная страсть, охватившая меня (и я должен сообщить вам, что даже самые убедительные доводы моей матери, женщины, которой я, по сыновнему своему долгу, выказываю глубочайшее уважение, не возымели власть изменить мое решение), только, как я уже сказал, эта страсть заставила меня пренебречь…

– Думается мне, – сказала Софи, – вы займете достойное место в палате лордов. Вы уже участвуете в заседаниях?

– Как странно, – отвечал его светлость, слегка заважничав, – почему вам пришло в голову именно сейчас спросить меня об этом. Я как раз подхожу к решению этого вопроса. Меня представит там человек, известный не только своим происхождением, но и своими знаниями и достижениями в области права, и я верю…

– Я совершенно не сомневаюсь, вы предназначены стать великим человеком, – перебила его Софи. – Какими бы многословными ни были ваши высказывания, сколькими бы вводными предложениями вы ни наводняли свою речь и какими бы заковыристыми они ни были, вы никогда не теряетесь в них! Как же очаровательна листва на тех буках! Знаете ли вы хоть одно дерево, способное соперничать с буком? За себя скажу – нет, не знаю!

– Несомненно, это изящное дерево, – снисходительно признал лорд Бромфорд. – Едва ли, однако, его можно поставить в один ряд с величественным красным деревом, произрастающим в Вест-Индии; или сравнить по полезности с бамбуком. Интересно, мисс Стэнтон-Лэйси, сколько людей знают, что на оглобли их карет идет бамбук.

– В южных областях Испании, – возразила Софи, – пробковый дуб растет в большом количестве.

– Другое интересное дерево, которое можно встретить на Ямайке, – продолжал свою мысль его светлость, – называется баллата. Есть еще палисандр, черное дерево, лигнум вита…

– Северные части Испании, – уже с откровенной дерзостью заметила Софи, – славятся замечательным многообразием кустарников, растущих там, и… Ой, да это же лорд Фрэнсис! Мне придется высадить вас, лорд Бромфорд.

Лорду Бромфорду это не слишком пришлось по душе, но так как лорд Фрэнсис махал Софи и всячески выказывал явное желание поговорить с нею, возразить ему было нечего. Когда фаэтон остановился, он тяжело спустился из него, лорд Фрэнсис, напротив, проворно запрыгнул внутрь со словами:

– Софи, как великолепно прошел вчерашний бал! А ваша кузина, несомненно, прекрасное создание!

Софи тронула лошадей.

– Фрэнсис, скажите, пробковый дуб растет в южных областях Испании?

– Бог мой, Софи, откуда мне знать? Вы же сами были в Кадисе! Разве вы не помните? Да и кому это интересно?

– Я надеюсь, – ласково сказала Софи, – что, когда вам надоест быть самым вопиющим ловеласом во всей Европе, Фрэнсис, вы завоюете себе очень красивую жену, поскольку заслуживаете этого. Но знаете ли вы, хоть что-нибудь о баллата?

– В жизни ничего подобного не слышал. Что это? Новый танец?

– Нет, это дерево, и оно растет на Ямайке. Надеюсь, она будет не только красива, но и столь же доброго нрава.

– Не сомневайтесь! Но, Софи, на вас все это так не похоже, с чего бы это вдруг вас занимает столь невыносимо скучная тема – деревья. Что с вами случилось?

– Лорд Бромфорд, – вздохнула Софи.

– Что, этот скучнейший малый, который сейчас выбрался из вашего фаэтона? Вчера вечером он объяснял Салли Джерси, как ценна гинеа-трава для лошадей и рогатого скота, вы бы только послушали. Никогда не видел, чтобы бедняжка Молчунья была столь молчаливой.

– Как жаль, она не применила к нему один из своих излюбленных приемов. Я высажу вас у манежа, поскольку Сесилия будет ждать меня там.

Сесилия и ее обожатель оказались в назначенном месте. Лорд Фрэнсис выпрыгнул из фаэтона, и он же помог Сесилии забраться туда, в то время как мистер Фовнхоуп, которого созерцание клумбы с нарциссами привело в восторженное состояние, простирая руку, шептал:

– Нарциссы пышно расцветают, когда, набравшись смелости, к нам ласточки летят!

Судя по всему, настроение Сесилии существенно не улучшилось от встречи с возлюбленным. Его планы относительно обеспечения их будущей семьи по-прежнему оставались не слишком определенными, зато в голове созрела эпическая поэма, которая, как он полагал, могла в одночасье сделать его знаменитым. А пока поэма находится в процессе работы, он не стал бы возражать, как он выразился, против того, чтобы занять место библиотекаря. Но поскольку Сесилия не в силах была представить, чтобы ее отец или брат испытывали хоть малейшую степень удовлетворения от мысли о браке их сестры и дочери с библиотекарем, столь весьма и весьма значительная уступка со стороны мистера Фовнхоупа лишь усилила ее уныние. Она зашла даже настолько далеко, что предложила ему поразмыслить о возможности избрать для себя политическое поприще.

– Какой жалкий жребий! – только и нашелся сказать он, и это явно не служило хорошим предзнаменованием для воплощения в жизнь столь превосходно продуманного плана.

Когда же он еще добавил, что со смертью мистера Фокса[5], а с того времени прошло уже десять лет, не появилось ни одного лидера, к которому мог бы присоединиться человек с чувствительной натурой, это замечание только послужило доказательством того, насколько невероятно и наивно было бы надеяться, что его участие в политической жизни найдет более положительный отклик в ее семье, нежели его поэтические устремления. Софи, ухватив суть всех этих несколько обрывочных высказываний Сесилии, жизнерадостным тоном заметила:

– Ну и отлично! Нам следует всего лишь отыскать великого человека, который пожелает стать его патроном!

И это замечание кузины только подтвердило Сесилии, что та очень смутно осознает, какие кошки скребут у нее на душе.

Перед обедом Софи удалось вернуть Хьюберту листок, выпавший из кармана его жилетки накануне. До этого момента ее не слишком занимал этот клочок бумаги, но то, как он выхватил его у нее из рук, показалось слишком уж странным. Таким образом, сам того не желая, он вызвал у нее определенные подозрения.

– Где ты нашла это? – вскричал он.

Когда Софи спокойно объяснила кузену, что, вероятно, эта бумажка выпала из кармана жилета, который она зашивала, он сказал:

– Да, а я совсем забыл, куда положил эту бумажку. Я не могу объяснить тебе смысл этих записей, но прошу, не говори об этом ни с кем, пожалуйста.

Софи оставалось только объяснить, что она не имела никакого намерения говорить на эту тему с кем бы то ни было. Но Хьюберта, похоже, охватило такое беспокойство и он был так сильно опечален этим сущим, на ее взгляд, пустяком, что некоторые сомнения неизбежно стали одолевать девушку. Они не приводили ее ни к каким определенным выводам, пока она не увидела Хьюберта по возвращении из поездки к его приятелю, мистеру Гарпендину. Его поведение слишком явно напоминало поведение человека, получившего какой-то страшный удар. Пришлось Софи при первом же удобном случае предпринять попытку выяснить у юноши, чем он так ужасно расстроен. Мистер Ривенхолл, уехавший из Лондона за сутки до этого в Торпе-Гранде, поместье в Лейчестершире, унаследованное им от его двоюродного дедушки, еще не возвратился домой, но Хьюберт однозначно дал понять своей кузине, что даже если бы старший брат и оставался в Лондоне, никакая, даже самая страшная нужда не заставила бы его обращаться к Чарльзу.

– Чарльз уже объяснил мне все без обиняков! Он говорил, не стесняясь в выражениях, что не станет… Впрочем, хватит об этом! Не важно!

– Осмелюсь предположить, – мягко и спокойно заговорила Софи в ответ, – что, скорее всего, Чарльз на деле может оказаться более сговорчивым, нежели на словах. Хотелось бы мне все-таки послушать, что с тобой стряслось, Хьюберт! Как я могу догадаться, ты, видимо, проиграл немалую сумму в Ньюмаркете?

– Если бы только это! – Неосторожным восклицанием юноша выдал себя с головой.

– Ну, если это – не все, мне бы хотелось услышать от тебя всю сумму, Хьюберт, – подбодрила она его дружелюбной улыбкой. – Ручаюсь тебе, ты – в весьма надежных руках, поскольку сэр Гораций вырастил меня с твердым разумением, что нет ничего отвратительнее человека, разбалтывающего чужие секреты. Вижу же я, у тебя неприятности, и, похоже, ты вынудишь меня, если, конечно, сам не расскажешь ничего, шепнуть на ушко о происходящем с тобой твоему брату. Ставлю десять к одному, что ты сделаешь положение намного хуже, если дело пойдет дальше подобным образом, поскольку ты бьешься один на один с чем-то неведомым мне, и никто не может тебе дать дельного совета.

Он побледнел от ее слов, глаза его засверкали.

– Софи, ты ведь не станешь…

– Нет, конечно нет! – успокоила она кузена. – Ты так уперся в своем нежелании рассказывать мне ни о чем, что я просто вынуждена выпытывать у тебя, какая же с тобой приключилась беда. Какие-то проблемы с женщиной? Возможно, как сказал бы сэр Гораций, все дело в юбке?

– Софи! Честное слово, нет! Ничего подобного!

– Тогда деньги?

Он не отвечал, и, выждав минуту, она приглашающе похлопала по дивану, на котором сидела, и сказала:

– Ну же, прошу тебя, садись сюда и расскажи мне все. Думаю, твои дела окажутся и наполовину не так плохи, как ты того боишься.

Он как-то странно усмехнулся, но после недолгих уговоров все же сел подле нее и сжал опущенную голову стиснутыми кулаками.

– Я справлюсь. В самом худшем случае, всегда ведь можно поступить на военную службу!

– Действительно, – согласилась она. – Но я имею некоторое представление об армии и не думаю, будто армейская жизнь вообще подойдет тебе. Кроме того, это сильно расстроило бы мою тетю, тебе ли не знать этого.

Вряд ли следовало предположить, будто любой молодой человек, оказавшийся на месте Хьюберта, с готовностью и сразу доверился бы женщине, тем более женщине, не намного старше его самого. Но после достаточно долгих ласковых увещеваний Софи сумела выудить из кузена всю его историю.

То был не слишком связный рассказ, и ей приходилось по несколько раз заставлять Хьюберта уточнять детали, но в конце концов ей удалось прийти к выводу, что он попал в лапы к ростовщику. У него возникли кое-какие неприятности, связанные с долгами, накопившимися еще за предыдущий год обучения в Оксфорде, всю сумму которых он не осмелился раскрыть брату, надеясь, по известной с давних пор юношеской наивности, самостоятельно уладить свои долговые обязательства. В его окружении имелись многоопытные приятели, знакомые со всеми игорными домами в Лондоне; совсем немного удачи во французском хазарде или рулетке – и все уладилось бы; но когда, во время рождественских каникул, он воспользовался этим методом поправки своих денежных дел, неудача преследовала его. Он до сих пор вздрагивал всякий раз, когда вспоминал те губительные для него, полные ужаса вечера. Именно это обстоятельство привело его смекалистую кузину к выводу, что сама по себе игра не несла в себе для юноши никакой привлекательности. Но что ему оставалось делать перед лицом огромных долгов чести?! Однажды ему уже довелось столкнуться с яростью своего грозного старшего брата, выплеснувшего на него весь свой гнев из-за значительно меньших долгов. Либо вниз головой в воду, либо к еврею-ростовщику! Но даже тогда, как уверял он Софи, ему никогда и в голову не пришло бы приблизиться к этому проклятому ростовщику, если бы он не чувствовал в себе уверенность, что сумеет заплатить этому вымогателю все сполна за шесть месяцев.

– Предполагал исправить ситуацию по достижении совершеннолетия в следующем месяце? – удивилась Софи.

– Вообще-то нет, – признался он, краснея. – Хотя, как я себе представляю, именно так думал этот старик Гольдхэнгер, когда согласился ссудить мне деньги. Учти, ничего подобного я ему не говорил! Я лишь одно сказал: не сомневаюсь, что получу большую сумму, и я действительно не сомневался в этом, Софи! Я и не предполагал, что все может так обернуться, что меня ждет такой провал! Боб Гилмортон – мы с ним особенно дружны! – хорошо знает владельца, и он поклялся мне! Лошадь не могла проиграть!

Софи, с ее превосходной памятью, сразу же вспомнила имя Гольдхэнгер. Она прочла это имя на клочке бумаги, найденном ею в спальне, но она ничего не сказала по этому поводу, только спросила, проиграла ли эта вероломная лошадь скачки.

– Не вошла даже в тройку! – простонал Хьюберт.

– Сэр Гораций утверждает: стоит только кому-то поставить все на лошадь, которая обязательно должна была прийти первой, как ей не удается даже попасть в первую тройку, – серьезно кивнула она. – Еще он говорит, что тот, кто садится играть, чтобы пополнить карманы, обязательно проиграет. Ожидать выигрыша может только тот, у кого тылы хорошо подкреплены. А сэр Гораций всегда прав!

Отказавшись от мысли вступать в спор по данному вопросу, Хьюберт несколько минут изливал горечь, описывая, как бежала его лошадь. Он злился и ругал всех: владельца, тренера и жокея. Если бы все эти обвинения в их адрес он излагал не своей кузине, а кому-то другому, его, пожалуй, легко было бы привлечь к ответу за клевету. Она благоразумно дала ему высказаться, сочувственно выслушивая все его выпады, и только, когда он сам в изнеможении остановился, постаралась вернуть его к сути того вопроса, который показался ей более важным.

– Хьюберт, ты же еще несовершеннолетний, – сказала она. – А я твердо знаю, что противозаконно ссужать деньги тем, кто не достиг совершеннолетия, поскольку, когда один молодой человек из нашего круга столкнулся с подобной проблемой, он обратился за советом к сэру Горацию, и именно эти слова сказал тогда отец. Я думаю, за подобные вещи ростовщика ждет суровое наказание.

– Что ж, я знаю, это так, – согласился Хьюберт. – Большинство ростовщиков и не вступает в подобные сделки, но… Понимаешь, мой друг знал этого малого, Гольдхэнгера, и дал мне его адрес. Он научил, что я должен говорить и сколько процентов мне придется выплатить… Тогда для меня это вовсе не имело значения, я ведь думал…

– Условия ужасные? – прервала его Софи.

Он кивнул.

– Да, потому что, хотя я и скрывал, сколько мне лет, он, несомненно, знал, что мне еще не двадцать один, и я оказался полностью в его власти. Но я надеялся расплатиться сразу после тех скачек.

– Сколько ты взял, Хьюберт?

– Пять сотен, – пробормотал он.

– Боже мой, ты все это проиграл в карты? – воскликнула она.

– Нет, но мне нужна была сотня, поставить на ту проклятую клячу, сама понимаешь, – объяснил он. – Какой смысл было брать только для оплаты долгов, ведь мне предстояло еще вернуть деньги Гольдхэнгеру.

Софи не могла сдержать смеха, выслушав столь оригинальный способ решения финансовых проблем, но, поскольку ее реакция не могла не задеть Хьюберта, попросила у него прощения и сказала:

– Мне очевидно одно: этот ваш мистер Гольдхэнгер – пакостный и мерзкий плут!

– Да и я свалял дурака, когда решился приблизиться к нему, – с измученным видом проговорил Хьюберт. – Тогда я, конечно, многого не знал о нем, но все же, как только я увидел его… Впрочем, теперь слишком поздно жаловаться.

– Да, слишком поздно, но, тем не менее, нет никакого смысла предаваться отчаянию! Уверена, тебе вообще нечего бояться, ведь он должен знать, что не может требовать возвращения денег от несовершеннолетнего, и никогда не посмеет предъявить тебе иск.

– Проклятье, Софи, я вынужден вернуть этому малому все деньги, которые должен! Мало того, все обстоит намного хуже. Он потребовал от меня залог, и я дал ему залог!

Последние слова прозвучали так виновато, что самые разные жуткие предположения пронеслись в мозгу у Софи.

– Хьюберт, ты ведь не заложил какую-нибудь семейную реликвию, не правда ли?

– Ей-богу, нет! Я – не настолько плох! – негодующе вскричал он. – Я воспользовался тем, что принадлежало мне, и это нельзя назвать семейной реликвией, уж точно, хотя, если когда-либо все всплывет и узнают, как я лишился… Все так и решат, черт побери! Меня станут обвинять и видеть во мне прямо-таки вора какого-то! Дедушка Стэнтон-Лэйси оставил его лично мне. Бестолковая вещица по нынешним временам, никто сейчас их не носит. Он-то, конечно, носил, и мама утверждает, что вспоминает его только, когда держит в руках эту вещь. Иначе и быть не может, он без этого никогда не выходил, всегда носил на руке. Понимаешь, это кольцо: большой квадратный изумруд и вокруг алмазы. Ты только представь, мне – и надеть такую вещицу! Да тот, кто это кольцо наденет, станет напоминать разбогатевшего лавочника, пытающегося выделиться из толпы хоть чем-нибудь. Мама всегда хранила это кольцо, я и не знал никогда, что дедушка оставил его мне, пока в прошлом году не собрался на маскарад и она не дала его мне надеть. Тогда она и рассказала обо всем. А когда Гольдхэнгер потребовал от меня залог, я ничего лучше не смог придумать, и… Я прекрасно знал, где мама хранила кольцо, и забрал его оттуда. И не говори мне ничего, я вовсе не украл это кольцо, ведь оно всего лишь хранилось у нее, и только. Просто потому, что мне оно было тогда без надобности!

– Да, да, конечно же, я знаю, что ты не стал бы ничего красть! – поспешно заверила юношу Софи.

Он сосредоточенно изучал костяшки своих пальцев.

– Да, не стал бы. Послушай, я не говорю, что мне следовало забирать это кольцо из маминой шкатулки, я всего лишь говорю – оно принадлежало мне.

– Что ж, естественно, тебе не следовало это делать, – сказала Софи. – Боюсь даже представлять, как ее взволнует и рассердит эта история, поэтому мы должны возвратить кольцо на место, и немедленно.

– Как бы мне этого хотелось, но теперь у меня нет никаких шансов! Я не знаю, как поступить! Когда та лошадь проиграла скачки, я едва рассудок не потерял! Но как выбраться из этого, не знаю.

– А я точно знаю – тебе надо во всем честно признаться Чарльзу. Он, скорее всего, устроит тебе настоящую взбучку, но можешь не сомневаться – поможет тебе выбраться из этой передряги.

– Ты его совсем не знаешь! Одной бранью тут не обойтись! Помяни мое слово, он заставит меня уйти из Оксфорда и вытолкнет в армию или еще что-нибудь придумает. Я уж сначала все испробую, прежде чем обращаюсь к нему.

– Отлично, тогда я сама одолжу тебе эти пять сотен фунтов, – возмутилась Софи.

Он вспыхнул.

– Ах, Софи, ты великодушна! Я дьявольски благодарен тебе, но денег, уж точно, от тебя не приму! Нет, нет, прошу тебя, не говори ничего больше. Это не обсуждается! Кроме того, ты не понимаешь… Старый кровопивец заставил меня подписать обязательство, по которому мне надо платить ему по пятнадцать процентов в месяц!

– Боже мой, как ты мог согласиться на такое чудовищное условие!

– А что еще мог я сделать? Мне необходимы были деньги для оплаты долгов, и я знал, идти к «Говарду и Гиббсу» бесполезно, как и к любому другому из них, поскольку они только покажут мне на дверь.

– Хьюберт, я убеждена, он никак не сможет получить ни пенни процентов с тебя! Пойми, по закону он не смог бы вернуть даже сумму основного долга. Только позволь мне дать тебе взаймы пятьсот фунтов, отнеси ему эти деньги и потребуй вернуть тебе то обязательство, которое ты подписал, и твое кольцо! Скажи ему, что, если он не захочет получить только основную сумму, ему же хуже, у него будут неприятности.

– Да, и он настроит весь Оксфорд против меня! Говорю тебе, Софи, он – хитрющий тип и законченный злодей, каких свет не видывал! Он сделает все возможное, но уничтожит меня! На самом деле он вовсе не простой ростовщик, я теперь точно уверен, он из тех, кого называют скупщик, он скупает краденое, понимаешь? Мало того, он откажется вернуть мне кольцо, принесу я ему все деньги или нет, он продаст его, я чувствую это.

Никакие доводы Софи не действовали на Хьюберта. Он явно боялся мистера Гольдхэнгера, вернее, тот навевал на него панический ужас, и, поскольку девушка находила такой страх непостижимым, она могла только предположить, что существует какая-то более темная угроза, нависшая над его головой, о которой он ей не рассказал. Но Софи не стала даже пытаться раскрыть эту тайну, разумно решив для себя, что, какова бы ни была эта тайная угроза, на нее эта угроза впечатления не произведет.

Вместо этого она поинтересовалась, каким же все-таки образом Хьюберт собирается высвободить себя из кабалы, в которую попал, если он не намерен ни обращаться к брату, ни одалживать денег у нее. Ответ прозвучал слишком неопределенно, поскольку Хьюберт, возможно в силу своей молодости и неопытности, не утратил способности лелеять неискоренимую веру в чудеса, которые происходят как раз в самый нужный момент. Он несколько раз повторил, что у него еще есть в запасе целый месяц, прежде чем ему предстоит пойти на какие-нибудь отчаянные меры, и, неохотно соглашаясь, что он может, в конце концов, принудить себя обратиться к брату, откровенно надеялся на какой-то случай, который сделает это обращение ненужным. Попытавшись вернуться к беспечной беззаботности, он попросил Софи не забивать себе голову этой проблемой, и, поскольку чувствовала всю бесполезность продолжения спора, она больше ничего не стала говорить.

Но, оставшись одна, Софи глубоко задумалась. Она долго сидела, сжав рукой подбородок. Первым импульсом было возложить решение вопроса на стряпчего сэра Горация, но этот план пришлось отвергнуть, хотя и с сожалением. Она достаточно хорошо знала мистера Меридина, чтобы предположить, что он воспротивится ее намерению отдать пятьсот фунтов в руки ростовщика. Обратиться за советом к этому опытнейшему человеку означало раскрыть безрассудность Хьюберта, а об этом не могло быть и речи. Она перебирала в памяти всех своих друзей, но прибегнуть к их помощи также не могла, по той же самой причине. Но так как Софи не относилась к числу тех, кто готов отказаться от решения проблемы, с которой довелось столкнуться, ей ни на секунду не приходило в голову предоставить своему юному кузену самому расхлебывать заваренную им же кашу. Ничего иного не оставалось, как самой вступить в противостояние с жутким мистером Гольдхэнгером. К этому решению Софи пришла не без долгих размышлений и тщательного анализа, поскольку, хотя она ни в коей мере не испытывала страха перед мистером Гольдхэнгером, прекрасно знала, что такой поступок, как ее посещение ростовщика, сочтет возмутительным любой воспитанный человек. Но она не могла и предположить, что кто-то, кроме, возможно, Хьюберта, сможет вообще узнать об этом визите.

Не в характере Софи было тратить время впустую, и стоило ей принять для себя решение вмешаться в дела Хьюберта, как все дальнейшие душевные переживания она отмела за ненадобностью. Не в ее правилах было и тратить время на то, чтобы убедить себя в уместности оплатить долги Хьюберта из средств сэра Горация. Точка зрения мисс Стэнтон-Лэйси, которую отец, несомненно, разделил бы, состояла в следующем: одно дело – потратить из его денег пятьсот фунтов на бал, устроенный для того, чтобы войти в лондонское общество, и совсем другое – навязать ему акт великодушия по отношению к племяннику, о самом существовании которого он, по всей вероятности, вряд ли вообще помнил. Поэтому Софи открыла свою шкатулку с драгоценностями и, просмотрев ее содержимое, извлекла оттуда бриллиантовые сережки, которые сэр Гораций купил для нее в «Ренделл и Бридж» всего год назад. Это были исключительно красивые камни, и Софи стоило некоторого труда с ними расстаться; но остальные украшения она унаследовала от матери, и, хотя с этой женщиной ее не связывали никакие воспоминания, ей совестно казалось продавать материнские драгоценности.

На следующий день ей удалось отговориться от поездки с леди Омберсли и Сесилией в магазин шелковых тканей на Стрэнд, и вместо этого одна отправилась к тем самым ювелирам, «Ренделлу и Бриджу». Когда она там появилась, в магазине еще не было покупателей, но появление молодой леди высокого роста и броской внешности, к тому же одетой с превосходной элегантностью, заставило продавца поспешить ей навстречу. Он был отменным специалистом, который гордился тем, что никогда не забывал лиц значительных клиентов. Он сразу же узнал мисс Стэнтон-Лэйси, поставил ей стул своими собственными августейшими руками и попросил сказать, чем бы он мог заинтересовать ее.

Причина ее появления буквально ошеломила его, но он стремительно скрыл свое изумление и сделал смышленому приказчику знак сходить за самим мистером Бриджем. Тот появился тут же, словно из-под земли, и, вежливо поклонившись дочери своего постоянного покупателя, приобретавшего множество дорогих безделушек для самых разных дам сердца, попросил Софи пройти с ним в его личный кабинет, расположенный сразу за торговым залом. Что бы мистер Бридж ни подумал о желании мисс Стэнтон-Лэйси расстаться с сережками, тщательно подобранными лишь год назад, он оставил свое мнение при себе. Вежливо поинтересовавшись делами сэра Горация и узнав, что тот уехал в Бразилию, мистер Бридж сложил дважды два и немедленно принял решение выкупить сережки за значительную сумму, несмотря на свое первоначальное намерение, по освященной веками традиции, всего лишь объяснить клиенту, почему цена бриллиантов упала слишком низко. Он не имел намерения снова продавать эти сережки; он отложит их до возвращения сэра Горация из Бразилии. Сэр Гораций, как ювелир проницательно подозревал, опять купит их, и его, без сомнения, в будущем ждет вознаграждение за умение поступать столь разумно. Сэр Гораций непременно купит много больше дорогих пустячков у ювелиров, которые повели себя столь достойно в отношении его единственной дочери.

Поэтому сделка между мисс Стэнтон-Лэйси и мистером Бриджем состоялась на самых благоприятных для обеих сторон условиях, причем каждая из сторон совершенно удовлетворилась результатом, и мистер Бридж, сама осмотрительность, продержал мисс Стэнтон-Лэйси в своем личном кабинете до тех пор, пока две другие покупательницы не покинули магазин. Он предположил, что сэру Горацию могло бы не понравиться, если станет известно, что его дочь продавала свои украшения. Не моргнув глазом он согласился выплатить Софи пятьсот фунтов банкнотами, выложил, пересчитав, их перед ней на столе и все так же уважительно распрощался с девушкой, проводя ее до дверей своего магазина.

С банкнотами, спрятанными в муфте, Софи стала поджидать извозчика, который мог бы отвезти ее в переулок Бер. Она ни в коем случае не собиралась останавливать первый попавшийся кеб, тем более ее не интересовали шикарные экипажи, степенно проезжавшие мимо. Наконец, она окликнула понравившегося ей кучера. Это был большой средних лет человек с румяным и веселым лицом, которому, как чувствовала Софи, она до определенной степени могла бы довериться. Уверенность Софи окрепла, когда она увидела, как кебмен отреагировал на ее заказ. Заботливо посмотрев на пассажирку, он погладил подбородок и попытался уточнить у нее, не ошиблась ли девушка, называя адрес, поскольку переулок Бер, по его мнению, вовсе не то место, куда обычно предпочитают ездить дамы из общества.

– Неужели это на самом деле трущобы? – уточнила Софи.

– Это вовсе не место для молодой девушки, – повторил возница, уклоняясь от прямого ответа. При этом добавил, что у него самого есть дочери ее возраста.

– Ладно, трущоба там или нет, но я хочу добраться туда, – сказала Софи. – У меня там дело к некоему мистеру Гольдхэнгеру, он, надо сказать, жуткий жулик, а вы кажетесь мне тем самым человеком, которому я могу довериться, не опасаясь, что вы уедете, бросив меня там.

Она взобралась в экипаж; кучер закрыл за ней дверь, поднялся на свое место и, бросив в никуда обещание бросить работу, если когда-либо еще окажется втянутым в нечто подобное, тронул кеб.

Переулок Бер, расположенный на восток от Флит-Маркет, был узким и зловонным, где грязь и всякие отбросы годами гнили между неровными булыжниками. Тень большой тюрьмы, казалось, нависала над целым районом, и даже люди, шагавшие вдоль переулка или праздно стоявшие на порогах, имели какой-то подавленный и унылый вид, не всегда соответствующий их материальному положению. Извозчик спросил у человека в засаленном шарфе, не знает ли тот, где живет мистер Гольдхэнгер, и был направлен к дому, расположенному где-то в центре переулка, причем прохожий явно колебался перед ответом и, по-видимому, совершенно не испытывал желания вступать в разговор с кем бы то ни было.

Выцветший потрепанный экипаж, когда-то принадлежавший джентльмену, привлек мало внимания, но когда он остановился и из него вышла высокая хорошо одетая молодая женщина, придерживавшая на ходу колышущиеся оборки юбки, чтобы не запачкать их о груды мусора, несколько бездельников и два маленьких оборванных мальчугана подошли ближе, чтобы поглазеть на нее. Они отпускали самые разные шуточки ей вслед, к счастью для Софи, на таком жаргоне, о котором она и понятия не имела. Но Софи бывала в стольких испанских и португальских селениях, где на нее так же глазели и так же обсуждали ее появление, что ее вовсе не смутило то внимание, которое она привлекала, и, окинув критическим взглядом собравшихся зевак, Софи подозвала одного из мальчуганов и, улыбнувшись ему, спросила:

– Скажи мне, человек по имени Гольдхэнгер живет здесь?

Мальчишка изумленно поглядел на нее и зевнул, но, когда она протянула ему шиллинг, замер и, вытянув руку, произнес:

– Там, на первом!

Затем схватил монетку и дал деру прежде, чем кто-нибудь из старших сообразил отнять ее у него.

Такая щедрость пробудила остальных, и они стали надвигаться на Софи, но тут кучер привстал со своего места, поднял кнут в вытянутой руке и радушно пригласил всех этих обитателей переулка подойти сначала к нему. Никто не принял его приглашения, и Софи сказала:

– Спасибо, но прошу вас, не затевайте ссоры! Если можно, дождитесь меня, пожалуйста.

– На вашем месте, мисс, – искренне посочувствовал ей кучер, – я бы лучше не совался в подобное место, так-то вот! Вы даже не представляете себе, что может случиться с вами!

– Что ж, если у меня будут проблемы, – бодро ответила Софи, – я громко закричу, и тогда вы сможете прийти мне на помощь. Я не задержу вас надолго, не беспокойтесь.

Затем она перебралась через водосточную канаву и вошла в дом, на который ей показали. Дверь была открыта, и в конце небольшого коридора начиналась лестница, отнюдь не покрытая коврами. Она поднялась по ступенькам и оказалась на небольшой площадке. На площадку выходили две двери, и девушка нетерпеливо постучала в обе.

Никто не отвечал, но у Софи возникло неприятное чувство, будто кто-то за ней наблюдает. Она оглянулась, но никого в поле зрения не было видно, и только когда она снова покрутила головой, безошибочно разглядела, как чей-то глаз изучал ее сквозь крохотное отверстие в одной из досок двери в задней части дома. Глаз тут же исчез, раздался звук ключа, поворачивающегося в замке, дверь медленно открылась, и появился худой, смуглый человек, с длинными засаленными кудрями, крупным носом и хитрющим заискивающим взглядом. Он был одет в порыжевший от времени когда-то черный костюм, и ничто в его облике не говорило о том, что у него есть возможность ссудить кому-то хотя бы пятьсот пенсов. Его полуприкрытые глаза проворно изучали каждую деталь внешности Софи, от ниспадающих перьев на ее шляпе с высокой тульей до аккуратных лайковых ботиночек.

– Доброе утро! – сказала Софи. – Это вы мистер Гольдхэнгер?

Он стоял, немного согнувшись, перед нею, потирая руки.

– А что, сударыня, вам нужно от мистера Гольдхэнгера? – поинтересовался он.

– У меня к нему дело, – ответила Софи. – Поэтому если вы и есть мистер Гольдхэнгер, то будьте любезны, не заставляйте меня так долго стоять в этом грязном коридоре! Не могу взять в толк, почему бы вам хотя бы пол здесь не отмыть от грязи!

Ее поведение в немалой степени ошеломило мистера Гольдхэнгера, а этого с ним не случалось уже очень давно. Он привык принимать у себя самых разных посетителей, всех возрастов, занятий и сословий, от тех, кто тайно проникал в дом под покровом темноты и выкладывал на стол при свете единственной керосиновой лампы свою добычу, до осунувшихся, с измученным взглядом юношей, пытающихся найти избавление от надвигающейся неминуемой расплаты по долгам, но никогда прежде не открывал он двери невозмутимой молодой даме, которая к тому же еще и выговаривала ему за неприбранную прихожую.

– И прекратите смотреть на меня с таким глупейшим видом! – возмутилась Софи. – Вы уже достаточно изучили меня через эту дырку в двери и уж точно давно убедились, что я вовсе не переодетый судебный пристав.

Мистер Гольдхэнгер возмущенно запротестовал. Намек на то, что он вряд ли бы приветствовал посещение представителя закона, казалось, оскорбил его. Однако он отступил назад, чтобы позволить Софи войти в комнату, и пригласил ее присесть на стул у большого стола, занимавшего почти все помещение.

– Что ж, я присяду, но буду признательна вам, если вы сначала протрете стул, – сказала девушка.

Мистер Гольдхэнгер наклонился и стал вытирать стул полой своего длинного сюртука. Тут он услышал скрежет замка за спиной и, резко обернувшись, увидел, как его посетительница уже вытаскивает ключ.

– Вы же не станете возражать против запертой двери, как я полагаю, – объяснила Софи. – Видите ли, у меня нет ни малейшего желания прерывать нашу беседу в связи с появлением кого-то из ваших знакомых. И поскольку еще меньше мне бы хотелось, чтобы за нами шпионили, позвольте мне заткнуть ваш хитроумный глазок в двери своим носовым платком.

С этими словами она запустила руку в безразмерную муфту из лебяжьего пуха и запихнула угол своего носового платка в отверстие в двери.

Мистера Гольдхэнгера охватило странное чувство, словно его мир начал переворачиваться. Многие годы он старался никогда не оказываться в ситуации, когда теряет способность ею управлять. Клиенты его, по большей части, заискивали перед ним и уж точно не запирали за собой дверь и не приказывали ему вытирать пыль с мебели. Он не видел никакой особой необходимости не позволять Софи запирать дверь, поскольку, хотя она и была много его моложе, он, без всякого сомнения, сумел бы вырвать у молодой девушки ключ, если бы возникла такая необходимость. Природное чутье, присущее его нации, заставляло его предпочитать всякий раз, по мере возможности, сохранять предельно учтивые манеры, поэтому он и сейчас заставил себя улыбнуться и поклониться, а затем объяснил, что миледи может поступать, как ей заблагорассудится, и он рад приветствовать ее в своем скромном жилище.

Затем он присел на стул с другой стороны стола и спросил, чем обязан чести видеть ее у себя.

– Я приехала по весьма простому делу, – отвечала Софи. – Мне надо всего лишь получить назад долговую расписку мистера Хьюберта Ривенхолла и кольцо с изумрудом, отданное вам в качестве залога.

– Вот уж действительно простое дело, – сказал мистер Гольдхэнгер, улыбаясь как можно шире, – я в восторге от возможности угодить вам, миледи. Мне нет нужды спрашивать вас, принесли ли вы с собой всю сумму, ведь я уверен, такая деловитая молодая леди…

– Что ж, превосходно! – почтительно прервала его Софи. – Очень многие мужчины воображают, будто если перед ними женщина, то у нее ни за что не хватит деловой хватки, и, естественно, все это ведет к пустой трате времени. Сталкиваюсь я с этим часто, поэтому мне приходится сразу же перейти к сути. Когда вы ссудили пятьсот фунтов мистеру Ривенхоллу, вы ссудили деньги несовершеннолетнему подростку. Полагаю, мне нет нужды объяснить вам, что это для вас означает.

Произнося эти слова, она улыбнулась как можно дружелюбнее, но и мистер Гольдхэнгер улыбнулся ей, отвечая вкрадчивым голосом:

– Приятно убедиться, что перед тобой так хорошо осведомленная молодая леди. Если бы я предъявил иск мистеру Ривенхоллу на возврат своих денег, я не сумел бы ничего вернуть. Но я и подумать не могу, будто мистер Ривенхолл захочет, чтобы я предъявлял ему иск.

– Конечно же, он не захочет, – согласилась Софи. – Мало того, хотя вы поступили крайне нехорошо, вообще дав ему взаймы деньги, будет все-таки несправедливо, если вы не вернете себе хотя бы сумму основного долга.

– Невероятно несправедливо, – сказал мистер Гольдхэнгер. – Так же как несправедливо недополучить и небольшую сумму набежавших процентов, сударыня.

Софи покачала головой.

– Нет, я не стану платить вам ни пенни процентов. Пусть это, возможно, послужит вам уроком на будущее, и впредь вы станете проявлять больше осторожности. У меня с собой пятьсот фунтов в банковских билетах, и, как только вы отдадите мне долговую расписку и кольцо, я тут же верну их вам.

Мистер Гольдхэнгер не смог сдержать короткий смешок, поскольку, хотя и не обладал слишком уж большим чувством юмора, он не мог не развеселиться при мысли, будто уступит свои проценты по требованию какой-то молоденькой девицы.

– Думаю, я предпочел бы оставить при себе и расписку молодого человека, и его кольцо, – отсмеявшись, сказал ростовщик.

– Для меня в вашем предпочтении нет ничего неожиданного, – услышал он в ответ.

– Вам следует учесть, сударыня, я могу сильно навредить мистеру Ривенхоллу. Он ведь из Оксфорда, не так ли? Да, да, и я не думаю, будто им там сильно понравится, если они узнают о вашем с ним небольшом дельце. Или…

– Им это совсем не понравится, – сказала Софи. – Но и для вас это щекотливое дельце, не так ли? Правда, возможно, вам удастся убедить всех, будто вы никакого понятия не имели о возрасте мистера Ривенхолла.

– Какая умная молодая леди! – улыбнулся мистер Гольдхэнгер.

– Нет, не слишком, но у меня предостаточно здравого смысла, который говорит мне, что, если вы отказываетесь отдать мне расписку и кольцо, для меня лучше всего будет сразу же направиться на Боу-стрит[6]и там уже объяснить всю суть дела.

Улыбка сползла с лица мистера Гольдхэнгера. Он наблюдал за ней, прищурив глаза.

– Не думаю, чтобы это было мудро с вашей стороны, – заметил он.

– Вы так считаете? Как знаете, но я-то думаю, именно так мне и следует поступить, ибо у меня есть предположение, что там, на Боу-стрит, с радостью услышат о вас.

Мистер Гольдхэнгер явно разделял ее мнение. Но он был не в силах поверить, будто Софи действительно готова осуществить свою угрозу, поскольку его клиенты предусмотрительно самым тщательным образом избегали огласки. Поэтому он только сказал:

– Думаю, лорд Омберсли предпочел бы заплатить мне мои деньги.

– Осмелюсь с вами согласиться, он бы, конечно, предпочел так и поступить, но я не вижу смысла поддаваться шантажу такого мерзавца, как вы, всего лишь из-за отсутствия элементарной смелости.

Эта беспрецедентная точка зрения начала порождать в мистере Гольдхэнгере неприязнь к его посетительнице.

Женщины, он знал, непредсказуемы. Он наклонился вперед на стуле и попытался объяснять дамочке некоторые из самых неприятных последствий, с которыми может столкнуться мистер Ривенхолл, если откажется заплатить любую часть своего долга. Он умел убеждать, и зловещая перспектива, вырисовывавшаяся из его не очень длинной речи, редко когда не впечатляла его слушателей. Но на этот раз его выступление провалилось.

– Все это чепуха, – оборвала его Софи, – и вам это должно быть известно не хуже меня. Ну, право слово, что может случиться с мистером Ривенхоллом?! Ну, получит он большой нагоняй, ну побудет в немилости у отца какое-то время. А вот чтобы его выгнали из Оксфорда… Вот уж нет, ничего подобного не произойдет. Да они там никогда и не узнают об этом, ведь, как я понимаю, вы не только ссужаете деньги юнцам под немыслимые, грабительские проценты, есть за вами дела и похуже. И стоит мне только попасть на Боу-стрит, десять к одному, они уж умудрятся засадить вас в тюрьму совсем по другому обвинению. Более того, как только судейским станет известно, что вы заключили сделку с несовершеннолетним, вы не сумеете возвратить себе ни пенни. Поэтому, умоляю вас, не говорите мне больше таких нелепых вещей. Я ни капельки не боюсь вас или ваших возможных действий.

– Вы слишком храбры, – осторожно и вкрадчиво заговорил мистер Гольдхэнгер. – И у вас предостаточно здравого смысла, как вы сказали мне. Но у меня тоже есть здравый смысл, сударыня, и я не думаю, будто вы приехали повидаться со мной с согласия ваших родителей. Ни они, ни ваша горничная, ни даже мистер Хьюберт Ривенхолл понятия не имеют, куда вы направились. Возможно, вы действительно направились бы на Боу-стрит и свидетельствовали бы там против меня, не знаю, но возможно, вам никогда и не представится подобная возможность. Ну-ну! Я вовсе не хотел бы показаться грубым в разговоре с такой красивой молодой леди, и, быть может, мы согласимся на небольшой компромисс? Вы отдадите мне пятьсот фунтов, которые принесли с собой, и тот миленький жемчуг, который у вас в ушах, а я отдам вам расписку мистера Ривенхолла, и мы оба останемся довольны друг другом.

Софи рассмеялась.

– Полагаю, вы были бы тогда больше чем просто довольны! – сказала она. – Нет, я верну вам пятьсот фунтов за расписку и кольцо, и ничего больше.

– Но, возможно, ваши любящие родители пожелают дать мне много, много больше, лишь бы вы вернулись к ним живой, сударыня, и невредимой?

С этими словами он привстал со стула, но его несговорчивая непрошеная гостья вместо того, чтобы испугаться, всего лишь вытащила свою правую руку из муфты. В руке у нее оказался небольшой, но очень удобный пистолет.

– Прошу вас, сядьте на место, мистер Гольдхэнгер! – попросила она.

Мистер Гольдхэнгер сел. Он верил, что ни одна женщина не в состоянии оказать решительное сопротивление и еще меньше способна нажать на спусковой крючок, но он уже успел понаблюдать за Софи. Достаточно, чтобы отказаться от попытки подвергнуть свою уверенность испытанию. Он лишь попросил ее не поступать глупо.

– Вам не стоит опасаться, я знаю, как обращаться с оружием, – успокоила его Софи. – Скажу вам откровенно, стреляю я очень метко. Возможно, мне следует объяснить вам, что некоторое время мне довелось жить в Испании, где очень много всяких неприятных типов, ну, например, грабителей. Вот отец и научил меня стрелять. Я, правда, не такой меткий стрелок, как он, но на таком расстоянии я сумею попасть в любую часть вашего тела, в какую только пожелаю.

– Вы пытаетесь напугать меня, – проворчал мистер Гольдхэнгер, – но я не слишком-то боюсь оружия в женских руках и прекрасно знаю, пистолет не заряжен!

– Право слово, стоит вам двинуться с места, как вы тут же сможете удостовериться, заряжен он или нет, – предостерегла Софи. – Ну, если только не будете мертвы, конечно, но и тогда, я полагаю, вы успеете убедиться в этом.

– А что случится потом с вами, миледи? – с трудом выдавив из себя смешок, поинтересовался мистер Гольдхэнгер.

– А что вообще может случиться со мной? Думаю, ничего особенного. Да и представить себе не могу, неужели это так интересно вам, если вас-то все равно уже не будет. Но если это вас так интересует, я расскажу, как объясню случившееся законникам.

Мистер Гольдхэнгер, забыв про свою учтивость, вспылил и раздраженно заметил, что вовсе ничего не желает слышать.

– Вы знаете, – слегка нахмурясь заметила Софи, – я никак не могу избавиться от мысли, что это было бы совсем неплохо, если бы мне все-таки пришлось подстрелить вас. Нет, я не собиралась этого делать, когда приехала сюда, поскольку, естественно, не могу оправдывать убийство, но теперь вижу, какой вы злой и нехороший человек, и у меня из головы не выходит мысль, что, если бы действительно некий храбрец убил бы вас теперь, он избавил бы мир от человека, творящего столько зла на этом свете.

– Уберите прочь эту идиотскую игрушку и поговорим о деле! – взмолился мистер Гольдхэнгер.

– Мне не о чем больше говорить, а с оружием мне намного удобнее. Так вы собираетесь дать мне все, за чем я приехала, или я отправляюсь на Боу-стрит, где расскажу им еще и о том, как вы пытались похитить меня?

– Сударыня, – заскулил мистер Гольдхэнгер, – да я всего лишь бедный человек!

– Вы станете значительно богаче, когда я верну вам ваши пятьсот фунтов, – перебила его причитания Софи.

Он явно обрадовался, поскольку на протяжении нескольких последних минут действительно могло показаться, что ему пришлось бы забыть даже о возвращении этой суммы.

– Ладно, – уже тверже сказал он. – Я не желаю иметь никаких неприятностей, поэтому верну вам расписку. Кольцо же я не смогу отдать, так как его у меня украли.

– В таком случае, – заявила Софи, – я уж непременно отправлюсь прямиком на Боу-стрит. Не сомневаюсь, они там еще меньше смогут поверить в подобные сказки. Если кольцо не при вас, вы, скорее всего, продали его, и это означает дополнительное обвинение. Я только сегодня утром поинтересовалась у весьма и весьма уважаемого ювелира, какие существуют законы в отношении драгоценностей, отданных в залог.

Мистер Гольдхэнгер почувствовал отвращение к этому отнюдь не женскому знанию законов и, бросив на свою посетительницу полный ненависти взгляд, сказал:

– Не продавал я это кольцо!

– Несомненно, как несомненно и то, что никто это кольцо у вас не крал. Скорее всего, оно лежит в одном из ящиков этого стола, вместе с долговой распиской, поскольку зачем бы вам было приобретать такую красивую мебель, если только не хранить в ней ценности. И, может даже, вы держите здесь же пистолет, поэтому лучше я предупрежу вас на случай, если вам взбредет в голову спустить курок быстрее, чем я успею сказать. Так вот, дома я оставила письмо, где сообщаю моим… родителям точный адрес моего визита и цель посещения вас.

– Если бы я имел дочь, похожую на вас, я стыдился бы ее! – в сердцах воскликнул мистер Гольдхэнгер.

– Ерунда! – парировала Софи. – Вы наверняка очень гордились бы мной и научили бы меня, как очищать чужие карманы. Такая дочь, как я, отмыла бы вам пол, выстирала бы вашу рубашку, и ваши дела шли бы гораздо лучше, чем теперь. И умоляю вас, не заставляйте меня долго ждать, поскольку я слишком устала от разговоров с вами. Честно сказать, вы мне чертовски надоели, вы невыносимо скучный тип, я это заметила с самого начала.

Мистера Гольдхэнгера называли злодеем, кровопийцей, мошенником, жуликом, дьяволом, вампиром и бесчисленными другими названиями, но никогда никто не называл его невыносимо скучным типом, и никогда ни одна из его жертв не смотрела на него с таким презрением, смешанным с удивлением. Он с удовольствием бы сжал своими длинными, костлявыми пальцами горло Софи и медленно бы душил ее до тех пор, пока жизнь не покинула девушку. Но Софи держала в руках пистолет, и вместо этого он отпирал ящик стола и искал в нем необходимое дрожащей рукой. Резко швырнув кольцо и клочок бумаги через стол, буркнул:

– Деньги! Теперь отдайте мне мои деньги!

Софи развернула расписку и перечитала ее содержимое; потом положила бумагу и кольцо в муфту, вытащила из этого удобного хранилища пачку банкнот и положила на стол.

– Вот они.

Машинально он начал пересчитывать банкноты. Софи поднялась.

– А теперь, будьте столь любезны, разверните ваш стул спиной к двери!

Мистер Гольдхэнгер зарычал, но выполнил ее требование.

– Вам нечего бояться! Но я был бы рад удостовериться, что вы уходите! – прошипел он через плечо, дрожа от ярости. – Вымогательница!

Софи усмехнулась. Вставив ключ в замок и провернув его, она сказала:

– Что ж, я, право слово, полагаю, что предпочла бы быть побирушкой, нежели этаким пугалом, которое кутается в саван, чтобы заставлять дрожать глупых мальчишек!

– Пугалом? – повторил ошеломленный мистер Гольдхэнгер. – Пугалом?!

Но его непрошеной гостьи уже и след простыл.