Когда следующим утром лорд Чарлбери седлал коня для прогулки в Гайд-парке, он не слишком надеялся встретить там Софи, поскольку ему казалось маловероятным, что девушка, протанцевав всю ночь напролет, в состоянии будет предпринять с утра верховую прогулку и тем более окажется в парке уже к десяти часам. Но не успел он проскакать легким галопом вдоль по аллее, как увидел приближавшуюся к нему всадницу на великолепном черном скакуне и признал в ней Софи.

– А я не сомневался, что вы еще в постели и крепко спите! Вы, случайно, не из железа сделаны, мисс Стэнтон-Лэйси? – воскликнул он, останавливаясь и снимая шляпу.

Она резко осадила Саламанку, тот приподнялся и пошел боком.

– Уф! – рассмеялась она. – Неужели вы сочли меня столь слабым созданием?! По-вашему, сударь, я должна сломаться после первого же бала?!

Он развернул лошадь и поехал рядом с ней. Джон Поттон следовал на некотором расстоянии. Лорд Чарлбери начал хвалить Саламанку, но Софи перебила его:

– Верно, верно, у меня превосходный конь, но мы встретились с вами не для разговора о достоинствах лошадей. Такой скандал был на Баркли-сквер! Чарльз… ну конечно же, это все Чарльз! И самое смешное во всей этой истории – да-да, самое смешное – вам, в самом деле, нет никакой нужды сохранять на лице это мрачное и печальное выражение! – сам Огастус Фовнхоуп оказался не менее ошеломлен случившимся, чем вы или Чарльз!

– Вы хотите сказать, что он не желает жениться на Сесилии? – удивился Чарлбери.

– Ох! Как бы вам объяснить? В каком-то туманном и далеком будущем! Но, само собой разумеется, только не сейчас! Видите ли, как я полагаю, поскольку он все же поэт, ему гораздо предпочтительнее оставаться жертвой безнадежной страсти, – насмешливо пояснила Софи.

– Самодовольный хлыщ!

– Ну, если вам так больше нравится. Я танцевала с ним вчера вечером вальс после вашего отъезда и предлагала ему множество занятий, достойных благородного человека, весьма высоко оплачиваемых, и к тому же обещала поинтересоваться, нет ли в моем окружении какого-нибудь большого человека, нуждающегося в секретаре. В общем, старалась изо всех сил быть ему полезной.

– Думаю, он с благодарностью принял вашу помощь, – мрачно заметил Чарлбери.

– Ни в малейшей степени! Огастус не желает ни у кого служить секретарем, ведь душа его витает, куда выше таких приземленных понятий, как приобретение знаний для заслуживающего уважения занятия. Я нарисовала ему картину будущего, которое его ждет, причем самыми радужными красками. Ну, знаете, любовь в небольшом сельском домике, и дюжина подающих надежду детишек, лепечущих подле его колен.

– Вы неподражаемы! – воскликнул лорд, с восторженным удивлением разглядывая ее. – И как? Эта картина ужаснула его?

– Несомненно, так оно и было, но он очень галантный рыцарь и теперь склоняется к мысли о скорейшей женитьбе. Если я правильно о нем сужу, он может даже задумать побег за границу.

– Что? – воскликнул его светлость.

– О, тут нечего опасаться! Сесилия слишком хорошо воспитана, чтобы соглашаться на такое скандальное дело. Давайте сделаем еще один круг, но галопом. Я знаю, это нехорошо, но, кажется, в парке этим утром гуляют одни только няньки. Боже правый, как сильно я ошиблась! Вот и лорд Бромфорд, вон на той упитанной коренастой кобылке! Видите ли, он оставил бал в полночь, поскольку позднее бодрствование вредно для его здоровья. Но теперь мы уж точно должны пуститься галопом, или он присоединится к нам, и мы услышим его очередной рассказ о Ямайке!

Они помчались по дорожке, Саламанка чуть впереди серого жеребца Чарлбери, что только раззадоривало лорда Эверарда.

– Боже мой, боже мой, вот это конь! Не понимаю, как вы умудряетесь удерживать его, сударыня! Он все же слишком силен для вас, разве нет?

– Признаюсь честно, так оно и есть, но я смело могу сказать, что у этого коня бесподобные манеры, да вы и сами можете убедиться. Теперь давайте сбавим темп! Надеюсь, вы не слишком рассердитесь, если я все же спрошу вас, по-прежнему ли вы желаете жениться на моей кузине? Вы можете осадить мое любопытство, если хотите!

– А вы станете презирать меня, если я скажу вам «да»? – печально поинтересовался лорд Чарлбери.

– Нисколько. Вы поступили бы ужасно глупо, если бы стали придавать слишком большое значение тому, что случилось вчера вечером. Давайте разберемся! Вместо того чтобы сначала поговорить о своих чувствах с самой Сесилией, вы обратились к моему дяде за разрешением ухаживать за ней…

– Обычно так и делается! – заметил он.

– Да, с точки зрения соблюдения приличий вы проявили истинную щепетильность, но можно ли вообразить большей глупости, особенно если вы намереваетесь подхватить свинку прежде, чем у вас появится время сделать предложение самой Сесилии!

– Насколько я могу судить, совершенно бесполезно тратить время и убеждать вас в обратном, но я в самом деле вовсе не намеревался подхватывать свинку! И имел причины рассчитывать, что мое ухаживание не окажется противным Сесилии.

– Полагаю, она была очень расположена к вам, – сердечно согласилась с ним Софи. – Но тогда кузина еще не повстречала Огастуса Фовнхоупа. Нет, конечно, она знала его и раньше, но тогда, кажется, он был весь в прыщах и уж точно никто не мог бы ожидать от нее влюбленности.

– Какой смысл разбираться во всем этом. Я не нахожу ваши размышления слишком утешительными для себя, мисс Стэнтон-Лэйси.

– Зовите меня Софи! Все так зовут меня, тем более мы с вами обязательно подружимся.

– Мы с вами?! То есть, простите, я, несомненно, рад слышать, что вы так считаете!

Она рассмеялась.

– Ой, только прошу вас, не пугайтесь вы так! Если вы все еще желаете жениться на Сесилии… Да, я должна признаться, хотя прежде, до встречи с вами, мне все казалось иначе, теперь я изменила свое мнение и серьезно считаю, что вы можете великолепно подойти друг другу… Я научу вас, как вам себя вести.

– Премного вам обязан! Но если она любит молодого Фовнхоупа… – Его светлость не смог сдержать улыбку.

– Вы должны сделать над собой усилие и начать рассуждать здраво. Будьте так добры, не торопитесь! – серьезно продолжала Софи. – Только подумайте, как все происходило. Не успели вы объявить о своих чувствах моему дяде, как вы подхватываете эту нелепую болезнь. Сесилии же сообщают, что ей предстоит стать вашей женой (как-то варварски, поспешно и неблагоразумно!), а тут на сцене как раз появляется Огастус Фовнхоуп, внешне напоминающий, как вы и сами должны признать, сказочного принца. И что делать этому принцу, увидев красавицу Сесилию? Только повернуться спиной ко всем тем бедняжкам, которые добиваются его внимания, и влюбиться в мою кузину. Дорогой мой сэр, он пишет поэмы в ее честь! Он называет ее нимфой, говорит, что звезды меркнут перед блеском ее глаз, и тому подобное!

– Боже мой! – ахнул его светлость.

– Именно так! Нет вопроса, она увлечена этой волной, сметена этим натиском. Смею предположить, вам и в голову никогда не приходило называть ее нимфой!

– Мисс Стэнтон… Софи! Даже ради Сесилии я не сумею научиться писать стихи, но, если бы и сумел, я бы сгорел от смущения и стыда за подобные слова. Ну да ладно, в любом случае мне уже не дано измениться!

– О нет, вам вовсе не следует пытаться затмить Огастуса на этой линии огня! – поспешила успокоить его Софи. – Ваша сила заключается в том, что вы именно тот человек, который в состоянии отыскать коляску, когда дело идет к дождю.

– Прошу прощения?!

– Как, вы не сможете? – удивилась она, повернув голову, чтобы внимательно разглядеть своего собеседника. При этом брови ее взметнулись вверх.

– Надеюсь, смогу, но…

– Поверьте, это намного важнее, чем умение сочинять вирши! – объяснила девушка. – Огастус совершенно ни к чему такому не приспособлен. Я это твердо знаю, поскольку, на нашу беду, он уже однажды не сумел ничем нам помочь. Это случилось в Челси, в парке. Я думала, он все же справится, вот почему позволила ему сопровождать нас с Сесилией туда в тот день, когда, как вы догадываетесь, в любой момент мог хлынуть дождь. Наши муслиновые платья промокли до нитки, и я берусь утверждать, нам грозило бы умереть от воспаления легких, если бы не подоспел кто-то из моих старинных друзей и не сумел нанять для нас карету и отвезти нас домой. Бедняжка Сеси! Она почти рассердилась на Огастуса!

Лорд Чарлбери расхохотался.

– Нет, майор Квинтон ничего не прибавил, описывая вас! – проговорил он сквозь смех. – Я уже начинаю вас бояться!

– Ну, в общем-то, вам не стоит меня бояться, ведь мне хочется вам помочь, – улыбнулась в ответ Софи.

– Именно это-то меня и пугает.

– Ерунда! Не пытайтесь насмешничать. Итак, мы установили, что вы можете достать коляску во время ливня. У меня также сложилось мнение, что, когда вы приглашаете компанию на ужин в ресторан, официанты не надувают вас, усаживая за стол на сквозняке.

– Нет, – согласился он, не спуская с нее зачарованного взгляда.

– От Огастуса, конечно, нет смысла ждать приглашения в ресторан, поскольку моя тетя, без всякого сомнения, не разрешила бы нам принять подобное предложение от него, но он как-то развлекал нас, пригласив на чай, здесь, в парке. И я не могла не заметить – он из тех, кого официанты обслуживают в последнюю очередь. Я чувствую уверенность, что могу положиться на вас, и вы проследите, чтобы все прошло без сучка без задоринки, когда пригласите нас в театр, а затем на ужин. Вам придется, конечно, пригласить и мою тетю также, но…

– Ради всего святого! – прервал он девушку. – Не можете же вы рассчитывать, будто в ситуации, в которой мы теперь оказались, Сесилия согласится принять мое приглашение и составить нам компанию.

– А почему бы и нет, – спокойно ответила Софи. – Больше того, вы пригласите и Огастуса.

– Нет, вот уж точно нет! – возмутился лорд.

– Тогда вы поведете себя как простофиля. Вы должны понять одно: Сесилию вынудили объявить о своем намерении выйти замуж за Огастуса! Вас-то тут не было, и вы не завоевывали ее привязанности! Огастус же непрерывно вздыхал и читал стихи ей в левое ушко; и в довершение всех бед, мой кузен Чарльз вошел в клинч (так ведь это зовется в боксе?) и вел себя как самый настоящий тиран, запрещая ей думать об Огастусе, и буквально принуждал ее выходить замуж за вас! Уверяю вас, я бы действительно удивилась, если бы она повела себя по-другому!

Какое-то время он ехал молча, сдвинув брови и глядя куда-то между ушами своего коня.

– Что ж, – заговорил он наконец. – По крайней мере… Выходит, в любом случае вы советуете мне не впадать в отчаяние!

– Честно говоря, я не могу себе представить, – откровенно призналась Софи, – чтобы когда-либо мне пришлось советовать кому-то впадать в отчаяние. Не могу я выносить подобное трусливое состояние духа.

– Так как же вы тогда посоветуете мне поступить? – спросил он. – Похоже, я оказался полностью в ваших руках!

– Откажитесь от своего предложения! – заявила Софи.

Он резко повернулся к девушке.

– Но мне же стоит попытаться…

– Сегодня днем вы приедете на Баркли-сквер, – набравшись терпения, стала медленно объяснять Софи, – и попросите сделать вам одолжение и позволить побыть несколько минут наедине с Сесилией. Когда вы увидитесь с ней…

– Этого не получится. Она же сама не захочет! – возразил он с горечью.

– Она обязательно встретится с вами, поскольку я объясню ей, что ее долг это сделать. И не могли бы вы прекратить постоянно прерывать меня!

Он смиренно попросил прощения, и Софи продолжила:

– Когда вы с ней встретитесь, заверите ее в отсутствии у вас всякого желания причинить ей хоть малейшее страдание и пообещаете никогда больше не упоминать о случившемся. Вы проявите непомерное благородство и дадите ей осознать, насколько сильно ваше сочувствие и как вы ей сострадаете. Ну а еще лучше, если при всем при этом вы сумеете еще поведать Сесилии о своем разбитом сердце, хотя и будете старательно скрывать свои чувства.

– Решительно у меня создается мнение, что майор Квинтон или умолчал половину, или совершенно недооценивает реальное положение дел! – с чувством заметил его светлость.

– Весьма вероятно. Мужчины редко осознают, когда необходимо чуть-чуть слукавить. Не сомневаюсь, если бы я оставила вас на произвол судьбы, вы бушевали бы. Вы набросились бы на Сесилию с напыщенными речами, и все закончилось бы только ссорой. Вы бы больше не находили для себя возможным даже посещать этот дом. Но если она поймет, что вы не станете усугублять ее трагедию, она с удовольствием будет встречать вас так часто, как вам заблагорассудится. И вы преспокойно продолжите бывать в доме на Баркли-сквер.

– Но как я могу, если она обручена с другим? Или вы воображаете, будто я превращусь в страдающего от любви поклонника, не теряющего надежды пробудить жалость в груди Сесилии?! Вы глубоко ошибаетесь! А уж комнатной болонкой при ней я точно не буду!

– Да, гораздо лучше, – стараясь не терять терпение, продолжала объяснять Софи, – если вы начнете посещать Баркли-сквер ради меня. Естественно, вы не можете слишком уж внезапно переключить ваш интерес на меня. Поэтому постарайтесь уже сегодня изыскать возможность сообщить Сесилии, какой забавной и занимательной девушкой я вам показалась.

– Знаете, – задумчиво произнес он, – вы самая потрясающая представительница женского пола, с какой меня свела судьба! Вы заметили, я не говорю, случилось это к добру или на мою беду, поскольку я не имею ни малейшего понятия, чем все это завершится.

– Но вы послушаетесь меня? – смеясь, спросила Софи.

– Да, – пообещал он. – На пределе своих небольших способностей. Хотел бы я знать всю глубину этого таинственного плана, созревшего в вашей головке.

Тут она повернулась к его светлости. Ее выразительные глаза недоумевали, но что-то в их глубине все же подтверждало его смутные догадки и опасения.

– Но я же вам все рассказала!

– Похоже, есть что-то еще, о чем вы предпочли умолчать.

Девушка озорно поглядела на своего собеседника, но лишь покачала головой. К тому времени они снова приблизились к Стэнхоупским воротам, и Софи, остановив коня, протянула лорду Чарлбери руку.

– Мне уже пора. Прошу вас, не бойтесь меня. Я никогда не делаю плохого людям! До свидания! Не забудьте, приблизительно в четыре часа.

Вернувшись на Баркли-сквер, она нашла домашних в крайне взбудораженном состоянии. Лорд Омберсли, которому жена поведала о неожиданном заявлении Сесилии, пришел в сильное душевное волнение и сетовал на безрассудство, неблагодарность и эгоизм дочерей. Хьюберт же с Теодором явно в самый неподходящий момент позволили Жако убежать из классной комнаты. Таким образом, войдя в дом, Софи пришлось выдержать атаку сразу нескольких сбитых с толку, смущенных и расстроенных домочадцев, которые тут же, не теряя времени, бросились изливать ей свои горести или обиды. Сесилия, потрясенная разговором с отцом, хотела немедленно уединиться с кузиной в спальне, мисс Аддербери пыталась объяснить, что она неоднократно предупреждала мистера Хьюберта, что не следует волновать обезьянку; Теодор старался изо всех сил внушить ей, что во всем виноват Хьюберт; Хьюберт настаивал, чтобы она помогла ему вернуть обезьяну на место, прежде чем слух о побеге Жако достигнет ушей Чарльза; Дэссет же, неодобрительно взиравший на то, с каким энтузиазмом оба лакея занялись преследованием Жако, произнес холодно учтивый монолог, суть которого состояла в том, что он вовсе не привык, чтобы дикие животные свободно разгуливали по дому знатного дворянина, и не может заставить себя безропотно переносить подобное положение дел. Поскольку эта речь содержала тайную угрозу немедленно информировать его светлость, Софи стало ясно, что ее самая неотложная обязанность состояла в том, чтобы успокоить чувства Дэссета, поскольку не меньше полудюжины человек уже успели рассказать ей об ужасном настроении лорда Омберсли.

Поэтому она пообещала Сесилии подняться наверх как можно скорее и значительно смягчила гнев дворецкого, отослав лакеев. Сесилию, которой, помимо разговора с лордом Омберсли, пришлось выслушать еще и старшего брата, а также выдержать получасовую беседу с леди Омберсли, судьба обезьянки волновала меньше всего, и она с надрывом, почти близким к истерике, попеняла кузине, что Жако значит для Софи значительно больше, чем она. Селина, получавшая истинное наслаждение от участия в охватившей весь дом драме, предвещавшей трагическую развязку, прошипела:

– Тиш-ше! Чарльз же в библиотеке!

Сесилия парировала, что ей безразлично, где он, и рванулась наверх в свою спальню.

– Вот это да! – удивленно воскликнула Софи.

Ее голос, проникнув сквозь закрытую дверь библиотеки, достиг острых ушей Тины, которая на время ее отсутствия в доме предпочитала находиться подле мистера Ривенхолла. Борзая тут же потребовала, чтобы ей позволили воссоединиться с хозяйкой, и ее настойчивость вывела на сцену мистера Ривенхолла, так как тому пришлось открывать собачонке дверь. Осознав, что, судя по всему, большая часть его семьи собралась в зале, он несколько холодно поинтересовался причиной такого единодушия. Прежде чем кто-нибудь успел ответить, Амабель, откуда-то снизу, издала предупреждающий вопль, Жако внезапно ворвался в зал, что-то пробормотал, заметив Тину, и вскарабкался по гардинам в безопасное место, вне досягаемости собравшихся домочадцев. Тут появилась и Амабель, штурмовавшая лестницу, и почти следом за ней домоправительница, бросившаяся к мистеру Ривенхоллу взволнованно излагать свои жалобы и протесты.

– Эта мерзкая обезьяна, – возмущалась она, – самым безобразным образом испортила два лучших кухонных полотенца и рассыпала целую чашку изюма по всему полу на кухне.

– Если вы не можете справляться с этой проклятой обезьяной, – сказал мистер Ривенхолл, вовсе не заботясь о выражениях, – от нее надо избавляться!

Теодор, Гертруда и Амабель тут же бросились возбужденно обвинять Хьюберта, который, по их утверждению, безответственно дразнил Жако. Хьюберт, нащупав порванный карман жилета, отступил подальше, а мистер Ривенхолл, недовольно оглядев младших, направился к окну, вытянул руку и спокойно позвал Жако:

– Иди сюда!

Жако что-то взволнованно пробормотал, но смысл его ответа так и остался для людей непостижимым. Однако этот обычно далекий от послушания зверек, к всеобщему удивлению, отреагировал на столь же спокойную повторную команду мистера Ривенхолла и начал спускаться по гардине вниз. Тина, пребывавшая в искреннем согласии с Дэссетом и домоправительницей по поводу нежелательности обитания обезьян в местах, где проживают достойные люди, залаяв, стала причиной небольшой задержки, но Софи схватила борзую и заглушила ее лай, прежде чем Жако успел снова отступить на самый верх окна. Мистер Ривенхолл недовольно потребовал почтенную публику воздержаться от любых звуков и неожиданных движений и снова приказал Жако спускаться вниз. Жако, удовлетворенный тем, что Тина была под строгой и бдительной охраной, неохотно спустился, позволил схватить себя и благодарно обхватил мистера Ривенхолла тоненькими ручонками за шею. Оставшись глух к этому проявлению привязанности, мистер Ривенхолл оторвал его от себя, вручил Гертруде и потребовал от нее не позволять зверьку снова убегать. Компания из классной тут же предусмотрительно удалилась, едва надеясь верить, что их любимца у них отнимать не станут. Софи же тепло улыбнулась мистеру Ривенхоллу:

– Благодарю вас! Думаю, вы владеете каким-то таинственным даром, который заставляет всех животных доверять вам. Я не могу не помнить об этом, даже когда сердита на вас.

– Единственное волшебство, кузина, состоит в том, что не следует пугать уже напуганное животное, – глухо ответил он и укрылся в библиотеке, плотно закрыв за собой дверь.

– Уф! – произнес Хьюберт, появляясь из узкой щели за верхним маршем лестницы с первого этажа. – Софи, ты только посмотри, что этот проклятый Жако сделал с моим новым жилетом!

– Дай сюда! Я починю его тебе, и ради всего святого, о, несчастный, больше не поднимай шума сегодня. Забудь о своих выходках! – сказала Софи.

Он усмехнулся, снял жилет и отдал ей.

– А что же произошло вчера ночью? – поинтересовался Хьюберт. – Уж и не припомню, когда я видел отца в таком волнении. Неужели Сесилия правда собралась замуж за Фовнхоупа?

– Спроси ее сам! – ответила Софи. – Твой жилет будет готов минут через двадцать, заходи за ним в мою комнату.

Она побежала наверх и, не снимая костюма для верховой езды, села у окна восполнять урон, нанесенный рассвирепевшим Жако. Работница из Софи была ловкая, и, когда Сесилия вошла в ее комнату, она уже наполовину зашила дырку крошечными стежками. Сесилия решительно посчитала, что Хьюберт мог бы найти кого-нибудь другого для этой работы, и попросила ее отложить в сторону жилет брата. Но Софи отказалась, успокоив ее:

– Ну, я могу слушать тебя и за работой, ты же знаешь. Какую же дурочку ты сваляла на балу, Сеси!

Это заставило Сесилию вздернуть подбородок.

– Я обручена с Огастусом, и если не могу выйти замуж за него, то не выйду ни за кого, – отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла она в ответ.

– Я в этом не сомневаюсь, но зачем делать подобное заявление в самый разгар бала!

– Софи, я думала, хоть ты посочувствуешь мне!

Тут внезапно Софи осенило, что чем меньше людей станет сочувствовать Сесилии, тем лучше, поэтому она, еще ниже склонившись над работой, ответила, всем своим видом показывая полное безразличие:

– А я разве не сочувствую? Только все равно ты поступила глупейшим образом. Не то место и не то время выбрала для подобных заявлений.

Сесилия снова начала рассказывать кузине, что во всем виноват Чарльз, спровоцировавший ее на этот поступок. Софи соглашалась, но как-то рассеянно, словно жилет Хьюберта волновал ее значительно больше, чем горести Сесилии.

Когда Хьюберт постучался в дверь, Софи разгладила работу, встряхнула жилет и, прервав разговор, подбежала к двери.

В результате, когда, в четыре часа, лорд Чарлбери прислал наверх свою карточку с просьбой разрешить ему повидать мисс Ривенхолл, Сесилия, которую Софи почти силой заставила согласиться на встречу с ним, нашла в его светлости единственного человека, выказавшего ей полное сочувствие. Один взгляд на ее побледневшее измученное лицо и трагическую складку губ избавил его от мыслей о двуличности. Он стремительно шагнул ей навстречу, взял ее руку, с дрожью протянутую ему, и сказал глубоко обеспокоенным голосом:

– Не смотрите так горестно! Право слово, я приехал вовсе не для того, чтобы мучить и расстраивать вас!

Ее глаза наполнились слезами; ее рука ответила ему легким пожатием; она сумела что-то сказать ему приглушенным голосом. Что-то о его доброте и о том, как сожалеет о случившемся. Он уговорил ее сесть, сам же сел рядом.

– Мое отношение к вам не подверглось никакому изменению. По правде говоря, полагаю, оно навсегда останется неизменным. Но мне сказали… я понял, что вы никогда не питали ко мне никаких чувств. Поверьте, хотя вы и не можете отвечать мне взаимностью, я уважаю вас за то, что вы нашли в себе смелость сказать мне об этом. И сама мысль, что вас могли принудить принять мое предложение, когда ваше сердце отдано другому, совершенно претит мне. Простите меня! Я думаю, вам пришлось столько всего перенести из-за этого. Не на это я надеялся, не об этом мечтал. Но я сказал уже достаточно. Остается одно. Позвольте мне заверить вас: я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец всему этому.

– Вы… вы так добры, вы – само совершенство! – проговорила Сесилия. – Мне очень жаль, что у вас возникли надежды, оправдать которые не в моей власти! Если моя благодарность за ваши чувства, которые позволяют вам испытывать ко мне, сострадание в моем существующем затруднительном положении, за ваше рыцарство…

Ее душили слезы, она не смогла больше ничего произнести и с мольбой протянула ему руку. Он взял ее и поцеловал.

– Не говорите ничего больше! Я всегда мечтал о несбыточном. И хотя вы лишаете меня надежды на более близкие отношения, которых я так пылко желаю, могли бы мы хотя бы остаться друзьями? Если я хоть чем-либо буду в силах помочь вам, скажете ли вы мне об этом? Для меня это было бы счастьем!

– Ой, не говорите так! Вы слишком добры!

Тут открылась дверь. На пороге появился мистер Ривенхолл, задержался на мгновение, увидев Чарлбери, и, казалось, рад бы был повернуть назад, однако все же принял решение войти в комнату.

– Чарльз, хорошо, что ты дома, поскольку, как я полагаю, мне легче уладить это дело с тобой, чем с кем бы то ни было другим. Мы с твоей сестрой решили отказаться от помолвки.

– Понятно, – сдержанно произнес мистер Ривенхолл. – Похоже, мне нечего сказать, поскольку в словах моих нет пользы. Я знаю одно – мне очень жаль. Я правильно вас понял, вы хотели бы, чтобы я сообщил отцу, что никакой помолвки между вами не состоится?

– Лорд Чарлбери проявил столько добра… столько великодушия! – прошептала Сесилия.

– В это я могу поверить, – ответил мистер Ривенхолл.

– Вздор! – сказал Чарлбери, взяв руку девушки. – Сейчас я оставлю вас, но надеюсь, мне будет позволено посещать этот дом. На правах друга. Вы же понимаете, я всегда буду дорожить вашей дружбой. Возможно, я не приду танцевать на вашей свадьбе, но, честное слово, от души стану желать вам счастья!

Он сжал ей руку, выпустил ее и вышел из комнаты в сопровождении мистера Ривенхолла, который проводил его вниз к холлу.

– Все складывается отвратительно, Эверард. Она с ума сошла! Но позволить ей выйти замуж за этого щенка… Нет, боже упаси!

– Твоя кузина сказала мне, что я сам виноват – подцепил свинку! – горестно заметил Чарлбери.

– Софи! – не удержался от возгласа мистер Ривенхолл, и в голосе его совсем не слышалось нежных ноток. – Не могу вспомнить ни единого спокойного дня с тех пор, как эта девчонка переступила порог нашего дома.

– Думаю, вас и не ждет спокойствие, – задумчиво откликнулся его светлость. – Это самая странная особа женского пола из тех, с кем мне доводилось встречаться, но признаюсь, она мне удивительно симпатична. А тебе она разве не нравится?

– Вовсе нет! – отрезал мистер Ривенхолл.

Он попрощался с Чарлбери у выхода и повернул обратно в дом как раз в тот момент, когда Хьюберт в несколько прыжков спустился по лестнице.

– Привет, куда это ты так спешишь? – поинтересовался старший брат.

– Я вовсе не спешу! – ответил Хьюберт. – Так, решил прогуляться!

– Когда ты собираешься назад в Оксфорд?

– На следующей неделе. А почему ты спрашиваешь?

– У тебя нет желания завтра проехаться со мной в Торпе-Гранд? Я должен съездить туда и, судя по всему, останусь на ночь.

Хьюберт покачал головой:

– Нет, я не могу. Я собрался повидаться с Гарпендином, съезжу к нему на пару дней, ты же знаешь.

– Нет, я не знал. В Ньюмаркет?

Хьюберт вспыхнул.

– Черт побери, почему мне нельзя ехать в Ньюмаркет, если я туда собрался?

– Нет никаких причин, почему бы тебе нельзя было ехать, я только мог бы пожелать, чтобы ты с умом выбирал себе друзей. Ты твердо решил, не передумаешь? Мы могли бы поехать туда из Торпе, если надо.

– Очень мило с твоей стороны, Чарльз, но я пообещал Гарпендину и уже не могу отказаться теперь! – резко ответил Хьюберт.

– Отлично. Только не слишком увлекайся!

– Так и знал, что ты это обязательно скажешь, – как-то сразу ссутулился Хьюберт.

– Я скажу еще кое-что и постарайся об этом подумать! Не могу, да и не стану обременять себя твоими долгами по ставкам на скачках, поэтому делай ставки только в расчете на себя.

Не дожидаясь ответа, он снова поднялся в гостиную, где нашел сестру на том же месте, где ее оставил. Сесилия тихонько плакала, сжимая кончик носового платка. Он вытащил свой носовой платок и бросил ей на колени.

– Если ты собралась превратиться в фонтан слез, воспользуйся моим платком! – посоветовал он. – Ну, ты довольна? По идее, должна быть довольна! Вовсе не каждая девушка может похвастаться тем, что отклонила предложение мужчины, подобного Чарлбери!

– Но я не хвастаюсь этим! – вспылила Сесилия. – Только меня совершенно не волнуют ни богатство, ни положение! Если речь идет о моей привязанности…

– Тебя, однако, могли бы волновать человеческие достоинства! Сесилия, пойми, во всей Англии не отыскать мужчины лучше Эверарда. Не льсти себе, будто ты нашла нечто подобное в своем поэте! Хорошо бы тебе не пришлось всю жизнь жалеть о сегодняшнем дне.

– Я знаю, лорд Чарлбери полон достоинств, – уже мягче возразила девушка, вытирая мокрые щеки носовым платком брата. – По правде говоря, я считаю его самым лучшим из всех моих знакомых, и, если я плачу, это от того… Мне так горько, что мне пришлось причинить ему боль!

Мистер Ривенхолл подошел к окну и стал смотреть на площадь.

– Бесполезно теперь увещевать тебя. Вряд ли Чарлбери пожелает жениться на тебе после твоего заявления вчера вечером. И как ты намерена поступить? Я могу сказать тебе определенно – отец не согласится на твой брак с Фовнхоупом.

– Это ты не позволишь ему согласиться! Ну почему тебе, Чарльз, недостаточно того, что сам ты женишься по расчету?! Почему тебе обязательно надо требовать от меня того же?! – с жаром воскликнула Сесилия.

Чарльз замер у окна.

– Так, без труда угадываю влияние кузины! – проговорил он. – До ее приезда в Лондон ты не заговорила бы со мной подобным образом! Мое отношение… мое уважение к Юджинии…

– Если бы ты любил, Чарльз, ты не говорил бы со мной ни о своем отношении к Юджинии, ни о своем уважении!

Именно в этот, самый неподходящий момент Дэссет ввел в комнату мисс Уорэкстон. Сесилия спрятала носовой платок брата, багровый румянец залил ее щеки; мистер Ривенхолл отошел от окна, произнося с ощутимым усилием:

– Юджиния! Мы не ожидали такой радости! Здравствуйте!

Она подала ему руку и, направив пристальный взгляд на Сесилию, сказала:

– Скажите же мне, что это неправда! Никогда в жизни я не испытывала подобного потрясения, чем в тот момент, когда Альфред рассказал мне о событии, произошедшем вчера на рауте!

Почти не осознавая своих действий, брат и сестра инстинктивно пододвинулись ближе друг к другу.

– Альфред! – повторил за ней мистер Ривенхолл.

– Вернувшись домой после бала, он рассказал мне, как случайно услышал слова, сказанные Сесилией вам, Чарльз. И лорд Чарлбери оказался рядом! Я не могла поверить в возможность этого!

Преданность семье, как и узы братской привязанности, заставили мистера Ривенхолла встать на сторону сестры, хотя он и казался очень раздраженным, впрочем, не казался, а действительно сильно сердился на Сесилию и не мог простить ей подобного положения, в которое он попал по ее милости.

– Если вы имеете в виду, что Сесилия и лорд Чарлбери приняли решение не обручаться, то вы правы, так оно и есть. Какое отношение ко всему этому имеет Альфред, я не знаю, так же как не знаю, зачем ему надо было мчаться к вам и передавать подслушанные им разговоры, – едва сдерживаясь, ответил он на эту пылкую речь своей невесты.

– Мой дорогой Чарльз, он знает, что все касающееся вашей семьи имеет прямое отношение и ко мне!

– Я очень признателен вам, но у меня нет никакого желания обсуждать эту тему.

– Извините меня. Мне надо подняться к маме, – сказала Сесилия и выбежала из комнаты.

Мисс Уорэкстон многозначительно посмотрела на мистера Ривенхолла:

– Меня не удивляет ваш гнев и раздражение. Печально испорченное дело, и я предполагаю, нам не так далеко следует искать, чье влияние побудило дорогую Сесилию вести себя столь странным образом.

– Мне трудно догадаться, о чем это вы.

Тон мистера Ривенхолла свидетельствовал о затаенной угрозе и мог бы предостеречь Юджинию. Ей следовало проявить мудрость и изменить тему разговора, но ее неприязнь к Софи уже давно и очевидно превратилась в навязчивую идею. Мисс Уорэкстон не сумела сдержаться и продолжала говорить задуманное:

– Вы не могли не заметить, дорогой Чарльз, как наша любимая сестра подпала под очень сильное влияние своей кузины. С трудом верится, что это не приведет к большой беде. Мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, обладает многими превосходными качествами, но я всегда соглашалась с вами, когда вы указывали на почти полное отсутствие у нее деликатности и такта.

Мистер Ривенхолл, хотя уже твердо уверил себя, что именно Софи является виновницей поступков его сестры, сказал, не колеблясь ни минуты:

– Вы ошибаетесь. Я никогда ничего подобного не говорил!

– Неужели? Ну, что-то в этом роде вы все-таки, кажется, как-то говорили мне, но это едва ли имеет значение. Как жаль, что дорогая леди Омберсли была вынуждена пригласить племянницу к себе в столь неподходящий момент. Каждый раз, когда вхожу в дом, я ощущаю перемены в нем. Даже дети…

– Да, в доме стало намного живее, – прервал он невесту.

Она рассмеялась, немного натянуто.

– И здесь, несомненно, стало менее спокойно! – Она принялась разглаживать складки на своих перчатках. – Знаете, Чарльз, меня всегда приводил в восхищение стиль и дух этого дома. Это все была ваша заслуга, я это прекрасно знаю. Я не могу не чувствовать некоторую грусть, когда вижу, как четко заведенный порядок, тишина и безмятежное спокойствие, некое достоинство, я бы сказала, все внезапно разрушено варварским началом. Как я заметила на днях, даже малютка Амабель, бедняжка, совсем отбилась от рук! Конечно, мисс Стэнтон-Лэйси весьма легкомысленно поощряет ее. Нужно помнить – сама она получила на удивление беспорядочное воспитание.

– Моя кузина, – произнес мистер Ривенхолл с таким видом, словно хотел решительно прервать речи своей невесты, – проявила чрезвычайную доброту к детям и стала большой любимицей моей матери. Должен добавить, мне доставляет удовольствие видеть, что настроение моей матери значительно улучшилось с появлением Софи. У вас есть какие-нибудь дела в этой части города? Могу ли я сопровождать вас? Мне надо попасть на Бонд-стрит не позднее, чем через двадцать минут.

Перед лицом столь явного отпора мисс Уорэкстон почувствовала невозможность продолжать свои сетования. Она слегка порозовела и поджала губы, но сумела удержаться от язвительного и резкого ответа и проговорила, сохранив, по крайней мере, видимость любезности:

– Благодарю вас, я должна зайти в библиотеку для мамы. Я приехала в коляске и буду рада отвезти вас по вашим делам.

Мистер Ривенхолл направлялся в боксерский салон Джексона. Едва ли следовало ожидать понимания от мисс Уорэкстон, так как ее мало интересовал спорт вообще, а бокс она считала самым отвратительным из всех видов спорта. Но она предпочла воздержаться от прочих комментариев и лишь лукаво подшучивала над мистером Ривенхоллом за его очевидное предпочтение этого противного боксерского ринга ее обществу.

Сесилия тем временем побежала не к леди Омберсли, а к своей кузине. Та сидела подле туалетного столика и внимательно изучала листок бумаги. Джейн Сторридж занималась костюмом своей госпожи, но, когда Сесилия вошла в комнату, посчитала себя лишней. Едва слышно ворча, она подняла с пола сапоги для верховой езды Софи и, подхватив их под мышку, ушла.

– Как ты думаешь, что это может быть, Сеси? – спросила Софи, все еще изучая бумажку в своей руке, хмуря брови от напряжения. – Джейн говорит, она нашла этот клочок у окна и решила, он – мой. Какое забавное имя! «Гольдхэнгер, Флит-Лейн». Я не знаю этого почерка и не могу понять… Фу, какая же я глупая! Эта бумажка, скорее всего, выпала из кармана жилета Хьюберта!

– Софи! У меня был ужасный разговор с Чарлбери!

Софи отложила в сторону бумагу.

– Боже правый, и как все прошло?

– Во мне буквально все перевернулось! – объявила Сесилия, опускаясь на стул. – Никто – слышишь, никто! – не мог бы проявить столько душевного понимания, так тонко чувствовать! Лучше бы тебе не удалось убедить меня встретиться с лордом Эверардом! Какая же я жестокая!

– Ох, да забудь ты о нем! – подбодрила сестру Софи. – Давай лучше подумаем, как нам сделать так, чтобы у Огастуса появилось, наконец, хоть какое-нибудь достойное его занятие!

– Как ты можешь быть настолько бессердечной? – возмутилась Сесилия. – Когда Чарлбери проявил ко мне столько доброты, а я не могла ему ничем помочь, хотя видела, какую боль ему причиняю!

– Осмелюсь предположить, он оправится достаточно быстро, – небрежно перебила ее Софи. – Ставлю десять к одному, не пройдет и месяца, как лорд Чарлбери влюбится в другую.

По виду Сесилии нельзя было сказать, что она сочла это пророчество утешительным, но минуту спустя девушка все же заметила:

– Уверена, мне бы хотелось, чтобы он сумел это сделать. Надо сказать, разбивать чью-то жизнь – не очень приятно!

– Как ты думаешь, сегодня пойдет дождь? Может, решиться и надеть новую соломенную шляпку? Пожалуй, я не прочь сама пококетничать с Чарлбери, он мне понравился.

– Желаю тебе успеха, – сказала Сесилия, и в ее голосе послышалась едва заметная вымученность. – Хотя я совсем не считаю его человеком, падким на легкий флирт. Его душевные качества слишком хороши для подобных игр!

Софи расхохоталась.

– Посмотрим! Скажи же мне, какую шляпку надеть. Соломенная была бы восхитительна, но если начнет моросить…

– Мне все равно, какую шляпу ты наденешь! – обиженно буркнула Сесилия.