– Веди.

– Есть тут один… – засуетился Луис. – Я когда бываю в Боготе, люблю сюда заходить. Для меня все самое-самое подают. Я предупредил, что приду с лучшим другом…

Оказавшись в плену, привезенный сюда на дне грузовика, с запястьями, привязанными к щиколоткам, Санчес вспомнил эти слова Мартинеса, пока еще был в состоянии размышлять.

«Официант», – думал Марио, стараясь замереть в железном ящике, не касаясь стен. Но в ранах шевелились расплодившиеся личинки. Хоть он и слышал, что они в определенной мере полезны, их использовали во время давних войн, когда еще не изобрели антибиотики, личинки пожирали отмирающие ткани и гной, позволяя избежать заражения крови на какое-то время, все равно сама мысль, что тебя заживо жрут… Пока отмирающие ткани, а потом примутся и за плоть.

Однако он упорно твердил: «Официант», – пытаясь продолжить развивать догадку, но она словно бы упиралась в стены его тюрьмы, где он едва помещался со своим ростом.

Марио терял сознание, но когда приходил в себя от шлепка воды в лицо, снова вяло вспоминал: «Официант». Чуть прояснившийся мозг позволял додумать: «Противный, суетливый. Он слишком старался угодить». Будучи сыном богатого, известного отца, Марио бывал в разных изысканных заведениях столицы, но даже там, зная, кто его отец, официанты так не лебезили.

Прояснение наступало ненадолго, на сто двадцать три шага до домика, где ждал Карлос с мачете. Эти шаги превращались в вечность, потому что Санчес едва переставлял ноги, а мозг был занят, казалось бы, не нужным сейчас вычислением того, кто подставил. Но жажда мести – единственное, что поддерживало. Он решил для себя, кто бы ни был «крысой» – задушит голыми руками. Но сперва надо выжить и выбраться из удушающей хватки Карлоса. Он его и в самом деле душил, смотрел в глаза и спрашивал:

– Как тебя зовут?

А Санчес в этот момент хрипел, закатывал глаза, синел, на багровом лбу билась фиолетовая жилка, а в голове саднила мысль:

«Когда меня оглушили, где был Луис?»

Почему-то этот момент выпал из памяти, наверное, из-за удара по голове. Оставалось ощущение, что Мартинес ушел.

Карлос поднажал. Марио отключился, с глухим стуком свалился с табурета. Карлос вытер руки о штанины и пнул голого фарковца.

– Падаль! – сказал он. – Все равно заговоришь. Плакать будешь, умолять рассказать что-нибудь еще. Красавчик!

Санчес сейчас выглядел жалко, окровавленный, грязный, худой, с изможденным лицом, щетиной и спутавшимися волосами. Но Карлос запомнил, каким его привезли, опрятным, с ухоженными волосами, одетым в простые недорогие шмотки, которые сидели на нем так, словно были из шикарного бутика…

– Вы его ни с кем не перепутали? – не удержался он от вопроса, впервые увидев Марио. – Это партизан? Из благородных значит? Небось, студентик. За идею боролся. Ничего. Такие быстрее раскалываются!

Тогда Санчес лежал у его ног, уже поняв, к кому попал, и смотрел снизу вверх. Карлос поймал взгляд его серых внимательных глаз, вспомнил прозвище этого человека и то, почему парень получил такое прозвище, и недавняя уверенность потонула в серых глазах фарковца. Карлос с ненавистью ударил его ногой.

…Пока Марио волокли по пыли после допроса обратно в зловонный ящик посреди двора, в помутненном сознании всплыла картинка. Мартинес ушел мыть руки. Сказал тогда: «Совсем одичали. Побудем настоящими сеньорами. Помою руки. Потом найдем девчонок и тоже будем сеньорами», – он захохотал и ушел. Едва скрылся в арочном проеме, Марио получил по голове. В ресторане в этот час почти никого не было, да и столик им дали в самом дальнем углу за легкой загородкой из переплетенных между собой прутьев. Как теперь понимал Санчес, не случайно.

Но понимание пришло слишком поздно…

У него спуталось время, день и ночь. В железном ящике, в котором его вялили, как хамон, – темнота, в хижине, где Карлос – полумрак, в другой хижине без окон, куда его приводили на ночь – кромешный мрак. Только, когда переводили из ящика в хижину, он видел солнце и мечтал о дожде, чтобы не сидеть в раскаленном железе. Ему давали пить и кусок старого червивого хлеба. Он съедал все – брезгливостью не страдал и хотел выжить. А Карлос донимал одним вопросом:

– Как тебя зовут? Ты кто, парень? Я ведь о тебе все разузнаю, не скроешься за прозвищем. Всех твоих родных у тебя на глазах порежу на куски, а потом и тебя. – Он замолчал, сосредоточенно надрезая кожу у Санчеса на груди, даже голову склонил от усердия, как художник.

У него большая лобастая голова, лоб нависает над глазами, редкие волосы кучкуются над ушами и на затылке, вьются и приклеиваются колечками к коже, потому что почти все время влажные от пота.

Санчес измучен, но молчит, иногда сдавленно стонет. Теряет сознание. Его приводят в чувство и все по-новой.

– Как тебя зовут? Кто ты, парень?

Его настойчивость укрепляет в Санчесе веру в то, что Карлос ничего о нем не знает – ни о происхождении, ни о связи с СССР. Хотя, знай он о работе Мачете на разведку, возможно, это спасло бы Марио жизнь. Командир «парамилитарес» наверняка передал бы его властям. Но, если бы его не казнили после суда, сидеть в тюрьме пришлось бы всю оставшуюся жизнь. Да и кто гарантировал бы отсутствие пыток на допросах? Так что Санчес молчал.

А Карлос словно чувствовал, что фарковец скрывает нечто серьезное, становился напористее, бил сильнее, раны наносил глубже, оставил ночевать в железном ящике. После этого Марио провалялся целый день в хижине, оставаясь в блаженном беспамятстве.

Карлос позвал к нему доктора. Тот, брезгливо морщась, осмотрел безжизненное тело и заключил:

– Продолжишь в том же духе, в следующий раз придется звать не меня, а священника. Лучше прикончи сразу. Зачем тебе этот проклятый партизан?

– Я знаю, что у него плантация коки. Он сманивает наших клиентов. Кроме того, эта падаль убила Руиса и Мигеля, «пошинковал» не хуже того, как мы учим наших ребят расправляться с крестьянами, поддерживающими ФАРК. Кстати, я устрою для этого парня показательные учения. Мы захватили несколько партизан, да и крестьян. Поймали тут пятерых. Приведи его в чувство.

– Капельницу надо, у него обезвоживание, – доктор ущипнул Санчеса за руку, кожа от щипка так и осталась зажатой в складку, даже когда он ее отпустил. – Лекарства на него переводить… Все равно ведь убьешь.

– Убью, – согласился Карлос с удовольствием.

К вечеру Марио стало чуть лучше и от этого было обиднее, поскольку сильнее нахлынуло отчаяние, с которым он до этого боролся отчасти с помощью своей бессознательности.

Его подняли пинками на рассвете. Уже было светло, но солнце еще не выглянуло из-за деревьев, окружавших вырубленную в джунглях площадку лагеря «парамилитарес». С десяток домиков-хижин теснились в тени деревьев по периметру этой площадки, в центре стоял ненавистный металлический ящик.

Но Санчеса повели не к нему, а куда-то по тропинке. Его вытолкнули на еще одну площадку. Он уж было решил, что ведут расстреливать, но разум возобладал. Его не стали бы приводить в чувство, да и застрелить могли там, в хижине.

В центре в землю были вбиты столы, длинные и покрытые чем-то черным, шевелящимся. Зловоние поднималось словно бы от земли или от этих столов. У Марио нос был забит сгустками крови от побоев, но запах он ощутил и догадался, что это место не для пикников, а бойня. Только не для скота.

Когда один из его конвойных шагнул к столу, поднялся в воздух рой недовольных мух, обнажив буро-черную поверхность стола.

Санчес догадался, что здесь обучали новобранцев «парамилитарес» «шинковать» крестьян и партизан. Они именно так называли процесс расчленения и потрошения живых жертв.

Марио довелось видеть обезумевшую женщину, которой удалось сбежать, а ее мужа и отца порезали на куски. Того, что она порассказала, хватило, чтобы понять весь масштаб затеянного руководством «эскадрона смерти» – приходить в деревни, где бывают партизаны, и «шинковать» крестьян, совершая это как акт устрашения. Прошло немного времени, и чудом спасшаяся женщина совсем сошла с ума, бродила обнаженная по деревне и, усевшись на площади на землю, тихонько выла и рвала на себе волосы. Марио дал денег, чтобы деревенские наняли ей сиделку и покупали лекарства. Он чувствовал свою вину, ведь в эту деревню за продуктами ходили его ребята.

Теперь он стоял около похожей или той же самой площадки, обнаженный, грязный, израненный в ожидании мучительного зрелища. Его бесило, что он, голый, но не из-за стеснительности, а потому что безоружный.

Марио прикидывал, как выхватить автомат у конвойного, когда привели трех мужчин и двух женщин в нижнем белье. Они умоляли отпустить их. Затем пришли новички «парамилитарес». Они тряслись, как и жертвы, но отказ мог превратить в жертвы их самих. Появились инструкторы, «эти натасканные псы», как подумал Санчес. Они командовали новичками:

– Ты встанешь тут, он – вот там, будете обеспечивать безопасность того, кто работает. Когда захватите деревню и будете кого-нибудь расчленять, необходимо обеспечить безопасность.

Они называли это «работой». Последовали команды: «Отрубить руку, отрубить голову, разделать живьем на части».

Санчесу хотелось зажать уши, так кричали женщины. Дальше началась кровавая вакханалия. «Новички», опьяневшие от крови и ужаса, вскрывали людей от груди до живота и доставали внутренности, отрубали части тела мачете, а кишки доставали прямо руками. В них таким образом воспитывали смелость.

Марио рвало беспрерывно. Он сам бывал жесток, но от увиденного словно душа умерла. Не переставая он мысленно молился.

Вся работа доктора пошла насмарку. Оставшиеся полдня Санчеса рвало при одном воспоминании о «шинковании». В тот момент, когда удовлетворенный представлением Карлос захотел с ним пообщаться, Марио опять впал в беспамятство.

А утром к нему в хижину бросили сильно избитого Мартинеса. Санчес с трудом узнал его.

– Я убью его, убью, – бормотал Луис разбитыми губами, смаргивая липкими от крови ресницами, пытаясь привыкнуть к темноте. – Ну и вонища!

– Не меня ли ты собрался убить? – с ненавистью спросил Марио. Он решил, что Мартинеса подсадили нарочно, чтобы побольше выпытать. Но с другой стороны Луис и так знал о нем почти все. Санчес устало вздохнул: – Как ты здесь оказался?

– Марио, миленький, – он пошарил в темноте и наконец наткнулся на друга. Приглядевшись, Луис расплакался. – Это я виноват, я. Потащил тебя в тот ресторан. Официант нас сдал. Когда я вышел в туалет меня шарахнули по голове. В себя пришел, а тебя уже нет. Два дня я тряс этого урода…

– Он жив?

– Пока да. Его держат в надежном месте. Я так и думал, что ты захочешь с ним поквитаться. Потом я нашел того парня, – Мартинес замешкался, – с которым ты все время встречался. Не знаю, кто он, но посчитал, что поможет.

Санчес понял, речь идет о связном, с которым он должен был встретиться в эти дни. Марио усмехнулся:

– И что он? Послал тебя?

– Вроде того. Дескать, ничего не знаю, с твоим Санчесом знаком едва-едва. Я ему едва-едва не двинул по усатой морде. Ну а потом вышел на Карлоса. Больших бабок это стоило. Этому подонку я посулил денег за тебя, а кроме выкупа, ну, ту нашу плантацию.

– Осел! Ты назвал ему ее местоположение?

– Не успел. Меня схватили, когда принес деньги.

– Почему тебя сразу не взяли, вместе со мной? – задал Марио давно мучавший его вопрос.

– Наверное, рассчитывали, что я принесу выкуп и тогда. Зачем отказываться от денег? – резонно предположил Луис. Он снял рубашку и прикрыл Марио. – Что они с тобой сделали!

– Не волнуйся, тебя ждет то же. Вчера они демонстрировали мне, как «шинкуют» крестьян. Ты же помнишь ту женщину?.. Карлосу надоело со мной возиться, и сегодня все решится. Ври, что хочешь про меня, только не выдавай ничего про моего отца. Если останешься в живых, сообщи ему все как было.

– Не дури, Марио. Мы выберемся. Курить только охота!

– Ничего, они нам сейчас дадут прикурить, – предсказал Марио. – Зачем же ты сунулся к ним, Луис? Надо было взять наших парней и попробовать атаковать их внезапно. Вдруг удалось бы…

За ними пришли. Марио посадили в ящик, Мартинеса били в хижине. Санчес слышал только как друг охал от ударов. Затем он начал кричать, да так, что сомнений не оставалось, Карлос взялся за мачете.

– Я ничего о нем не знаю! – орал и грязно ругался Луис.

Вдруг внезапно все стихло. Марио с облегчением подумал, что друг потерял сознание. Однако Луис заговорил.

Как он потом признался Санчесу, его хотели лишить единственной ценности, которую он имел в своей бедной крестьянской, а затем и партизанской жизни – мужского достоинства. «Он сказал, что отрежет, а убивать не станет, живи, мол, как знаешь», – всхлипывая, оправдывался он уже в Боготе, сидя рядом с кроватью Марио.

Но тогда, через двадцать минут его откровений, раздались автоматные выстрелы, несколько раз ухнули из гранатомета на подступах к лагерю, опасаясь прямого попадания.

Борясь с собой, чтобы не отключиться, Санчес слышал сквозь металл стенок, как разгорался бой. Он надеялся, что это его ребята рискнули, и опасался, что действуют правительственные войска. Он нарочно придумал про войска, чтобы не надеяться на лучшее. Надеяться Марио боялся.

Минут пятнадцать шла агрессивная перестрелка, несколько пуль чиркнули по стенам ящика. Санчеса пробил озноб от этих скрежещущих звуков, словно когтями скребли. Затем выстрелы стихли, и ящик открыли.

– Не бойся, свои, – шепнул ему кто-то по-русски, дальше он слышал только испанскую речь и крики: – Mierda, mierda!

Выстрелы возобновились, и надо было уходить.

– Луис, – прохрипел Санчес, пересохший язык едва слушался. – В хижине. Там Карлос!

Он почти не видел, ослепнув от яркого солнца, однако к собственному удивлению кое-как, но все же самостоятельно передвигал ногами. Его кто-то вел, крепко ухватив за предплечье.

«Теперь обидно будет умереть от шальной пули или от заражения крови», – подумал он тогда, слыша выстрелы и невольно пригибаясь.