– О тебе говорят, – шепнул он.

Через его плечо Санчес увидел на экране знакомую фигуру высокого телохранителя. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что тот мулат. Смазливая физиономия, короткая стрижка, широкие плечи и злые, умные черные глаза.

– Киллера мы не видели, но не сомневайтесь, я его найду, из-под земли достану, – он говорил в камеру. – Знаем, что он белый и скрылся на белом пикапе-тойота.

– Кто-то все же донес, – с сожалением заметил Тони, выключая телевизор. – Надо поменять машину… Я бы не волновался, если бы дело касалось покушения на правительственного чиновника. Наша полиция не любит работать. Но когда замешана «Селека», их боевики землю носом рыть будут за Джотодию.

– Именно поэтому лучше переждать. Они будут думать, что я со страху сразу же попробую смыться из страны. – Марио лег на топчан, отодвинув москитную сетку, зацепив ее за гвоздь на стене. – Здесь искать точно не станут.

– Ты будешь пытаться еще?

– Теперь мне это не кажется хорошей затеей. Смерть Джотодии вряд ли станет поворотным моментом, разве что будет маленькая отсрочка. К тому же, его сейчас спрячут, а если он и начнет выезжать по делам, охрану усилят. Мне надо выбраться из ЦАР, но не сегодня. Может, завтра к вечеру.

Тони не спорил. В таких вещах он доверял чутью колумбийца. Налил ему виски и выпил сам. Затем ушел работать, вернулся к вечеру и застал унылого Санчеса чистящим винтовку.

– Достал для тебя другую машину. Темно-синий джип.

– Зачем такую большую? – Марио выглянул в окно. – Слишком заметная тачка.

– А ты в легковушку не влезешь! – вспылил Тони. – Вон какой длинный. – Он сел к столу и вытер лоб. – Все нелепо с этим покушением. Весь день думаю, не оставил ли я где хвостов?

– Так подчисти, – хмуро посоветовал Санчес, складывая разобранную винтовку в специальный кейс. – Башка болит. Налей лучше.

– Ты планируешь ее забрать? – Тони кивнул на кейс. – Любишь ты оружие, Санчес. Плохо это!

– Сам же говорил, что воевал в Руанде.

– Не воевал. Попал туда до того, как над Кигали[28] сбили самолет с президентами Руанды и Бурунди на борту.

– В девяносто четвертом? – Марио перебрался со стаканом виски на топчан, сел поглубже, упершись спиной и затылком в стену, согнул ногу в колене, оперся о него рукой, в которой держал стакан, другую ногу вытянул почти до середины небольшой комнаты.

– Все развивалось на наших с Филиппом глазах. Он счел это журналистской удачей, но недолго так считал. – Тони замолчал, покусывая нижнюю губу. – Правительство само подогревало конфликт, призывало хуту уничтожить всех тутси, их меньшинство, около десяти процентов от всего населения. Там есть река Кагера, а Ньябаронго ее приток. Река течет через всю страну, попадает в Танзанию и Уганду и впадает в озеро Виктория. Задолго до этого хуту грозились отправить тутси в Эфиопию по Ньябаронго, бросая трупы в реку, ты понимаешь? Они так и сделали. Воды наполнились кровью и трупами. Слишком быстрая река… – Он налил себе тоже, почти не глядя, и уставился в стену. – Они скидывали в нее детей, заставляли прыгать. Там и взрослые тонули мгновенно. Трупы заполнили озеро Виктория, доплывая до конца уже полуразложившимися, изъеденными рыбой. Тамошние угандийские рыбаки вылавливали и хоронили сотнями, тысячами. За три месяца около миллиона человек зверски убили. Резали ножами, рубили мачете…

Санчес вздрогнул при упоминании о мачете. Мысли двинулись сразу в нежелательном русле. Он пробормотал:

– Что это? – вздрогнул Тони, погрузившийся в раздумья. – Стихи? Забавные… – Он опять отрешенно уставился в стену. – А вонь! Милостивый Боже! Какое там клубилось зловоние от гниющих трупов. Мы словно в ад попали. Трупы зарастали быстро травой, но запах. Около границы с Танзанией хуту выбили все живое, даже скотину и домашних животных. Никогда не забуду лица тех трупов – детей, женщин… Изрубленные, часто обезглавленные, рассеченные пополам. Некоторых пытали, но чаще просто убивали множеством ударов мачете, даже пули на них не тратили. Лица – они таяли, как воск, под солнцем, но выражение, как ни странно, оставалось – страх, боль, ужас! Такой ужас, от которого у нас с Филиппом кровь стыла в жилах. Я несколько месяцев потом не мог спать, да и теперь порой… А самое страшное знаешь что? Они не вмешивались – ни ООН, ни Организация Африканского Единства, никто. Потом отряды повстанцев-тутси с территории Уганды пришли и разбили национальную армию. Боевиков хуту вытеснили на запад и в Заир.

– Руку приложили, потому и не вмешивались. Миллионом меньше… А ты знаешь, фактически руку к геноциду тутси приложили англичане еще во второй половине девятнадцатого века. Некий Джон Спик. Он открыл Великие озера. В Руанде он не был, в соседнем с ней королевстве Буганда. Он счел, что правители страны – этническая группа вахума и управляют они туземным населением банту. Дескать, это чужестранцы, вторгшиеся на территорию банту и заставившие аборигенов – землепашцев и скотоводов, подчиниться. Якобы захватчики – «хамиты», потомки эфиопских оромо. Пришли из-за Нила, нашли богатые земли, утратили свою религию, язык, по обычаю туземцев вырвали нижние зубы-резцы, назвались вахума. Никакие источники догадки Спика не подтверждают – ни эфиопские, ни устные традиции местных племен – нет ни слова о таких миграциях. Это все интерпретация ветхозаветной истории Хама. Европейцы придумали теорию о происхождении африканских народов, как проклятых потомков Хама, потому чернокожие племена заняли низшую ступень в этнической мировой иерархии. Потом они эту теорию несколько изменили, разузнав, что древний Египет стал толчком для древнегреческой и древнеримской цивилизаций. Тогда «хамитскую теорию» переиграли, уточнив, что проклятие Ноя относилось не к Хаму, а только к Ханаану. Поэтому от Хама произошли две ветви – проклятая, негроидная от Ханаана и непроклятая, от братьев Ханаана. «Хамитская» ветвь – древние египтяне, берберы и эфиопы. Кто-то ляпнул, а дальше пошло-поехало. Генри Мортон Стэнли побывал в Руанде и тоже нашел черты «хамитской расы» у местных баньярванда, родственных хима. Затем Густав Адольф вон Гётцен придумал историю миграции скотоводов-«хамитов» в Руанду и покорения ими негроидов-банту. Как попугай повторил за Спиком. Он написал: «История Руанды неясная и легендарная!..» – Санчес засмеялся. – Благодаря ему, она такой стала… У них было клановое деление, но и одновременно существовало разделение на «тутси», «хуту» и «тва». Тутси правили, хуту – земледельцы, тва – охотники. У руандийцев на то существовало своя легенда о первом короле Кигва, спустившимся с небес с тремя сыновьями – Гахуту, Гатва и Гатутси. Короче, они считали, что их происхождение общее, в их кланы входили и тутси, и хуту, и тва. Язык, религия – все одно… Теоретиков даже не смущало, что «завоеватели» тутси отказались от своего языка и культуры. Вся Латинская Америка, однако, говорит на испанском или португальском как те, кто их колонизировал, а не наоборот. Ну допустим, так, но остались бы следы в языке и культуре… Тва они вообще отнесли к пигмеям по внешним признакам… До тех пор пока европейцы – немцы и бельгийцы – не влезли со своими теориями, не были они разными этническими группами, да если бы и были… Их-то все устраивало. Ну куда мы без расизма?! В общем, по незнанию или намеренно, заложили мину замедленного действия, да еще охарактеризовали тутси как более красивых и умных. Те, правда, поддержали теорию избранности в колониальные времена за что жестоко поплатились. Адольф Фридрик, путешественник, писал, что тутси особый класс, у них нет ничего общего с «ниггерами», за исключением их черной кожи. Как тебе? Хвалить одних, чтобы править всеми. Вечный принцип – разделяй и властвуй.

– Откуда такие познания? – изумился Тони.

– Я приехал в Африку примерно в то время, когда перебили иньензи[29]. Заинтересовался…

Тони вздрогнул. Так тутси называли хуту и, конечно, в негативном свете. Его посетила странная мысль – не мог ли Санчес участвовать в руандийских событиях на стороне хуту? Но тут же отмахнулся от этого подозрения.

Марио скривился.

– Разбередил ты меня, парень, а виски больше нет.

– Тебе бы надо быть в форме, – напомнил Тони.

– Да уж, – колумбиец поставил стакан рядом с топчаном на пол и лег, отвернувшись к стене.

Его словно черным бумажным колпаком накрыло, почти таким, какой ему однажды смастерила няня еще в начальной школе для детского карнавала. Он вдохновенно изображал звездочета – то и дело глядел в бумажный телескоп. Через эту пустотелую картонную трубу Марио и вправду видел тогда звезды. Теперь, если бы взглянул, увидел бы черноту, холодную, зная, что в темноте ничего не таится, бояться ее не стоит, но отчего-то от взгляда на нее возникает беспокойство и ощущение беспомощности.

Воображаемый колпак, под которым Санчес сейчас оказался, был большой, укрывал его всего, на нем не было звезд из фольги. Он слышал, как Тони ходит по комнате, смотрит телевизор, готовится ко сну, жужжит электробритвой, за окном шумят рабочие, гогочут, поют какие-то местные скабрезные песенки…

Марио различал другой хохот, доносившийся через толстые раскаленные металлические стенки его узилища, последнего земного приюта, как он тогда решил для себя…

Жара в железном ящике, стоящем на солнце, была такая, что его знобило и рвало прямо под ноги. Он стоял на коленях, опасаясь прикоснуться боком или плечом к огнедышащим стенкам. Организм надрывно пытался справиться с перегревом, но солнце побеждало, и Санчес терял сознание, скрючившись на полу железного ящика для пыток. Обжигал то плечо, то шею, то спину.

Иногда приходил в себя от боли, причиняемой ожогами, но чаще его вытаскивали, обливали теплой водой из сточной канавы и обнаженного тащили в низкий домик в тени деревьев.

Карлос допрашивал его с мачете в руке. Он ковырял им, как зубочисткой, в ранах Марио.

– Ну что, Мачете, – веселился он, – ты должен быть нечувствителен к мачете! Ха!

Кроме прозвища, он ничего о нем не знал, но не торопился выведывать. Подносил к лицу Санчеса два крупных, крепко сжатых волосатых кулака и говорил мечтательно:

– У меня в руках вечность и… Мачете собственной персоной. Ха!

Веселье плескалось в нем словно расплавленное золото, выпрыскивая оскал с вставным золотым зубом в верхней челюсти. Санчес видел все гипертрофированным, в том числе и чересчур большие, упругие даже на вид, губы Карлоса – казалось, тронь их и польется то самое жидкое золото, которым в воспаленном воображении Марио был наполнен командир одного из «эскадронов смерти»[30].

Марио страдал физически, но даже больше мозг сверлил вопрос о том, кто его предал. Болезненнее всего было подозрение на Луиса. Куда он делся, почему их не схватили вместе? И тут же в голове вспыхивало: «Пресвятая Дева Мария, если он все-таки не виновен, лишь бы его не схватили, лишь бы его не постигла такая же участь». И мгновенно безумная мысль: «А может, Мартинес уже спешит на помощь?»

И все это гасло в чудовищной боли, когда Карлос напоминал о себе и о мачете в его руках.

– Как тебя зовут? – повторял он методично, не слишком настойчиво, понимая, что рано или поздно узнает все.

А у Санчеса крутилось в голове: «Как же он звался, чудак, давший мне этого пса? – Никто. По прозванью Никак». Хотел было так и ответить, но в глаза Карлоса, больших, чуть навыкате, со светло-кофейными белками и с красными прожилками, он прочел, что бравада вызовет новую боль, такую всеобъемлющую и жгучую, как стенки железного ящика, в который Санчеса помещали в самые жаркие полуденные часы. Ему не давали умереть, чтобы длить и длить мучения…

Он подозревал Луиса потому, что именно Мартинес предложил эту увеселительную вылазку в Боготу. Луис считал, что после гибели Лурдес другу надо развеяться. И хотя оставался риск быть узнанными и схваченными, они все же поехали. Взяли билеты на корриду, где когда-то познакомились.

Резкий запах бычьей мочи, пота, крови, мокрого песка после быстротечного дождя, крики почти пятнадцатитысячной толпы на арене Санта Мария – все это делало Санчеса тем беспечным молодым человеком, каким он был вроде бы совсем недавно.

Но эйфория прошла быстро. Марио мрачнел на глазах, осознавая, кем является на самом деле – командир одного из отрядов ФАРК, находящийся (правда, под прозвищем Мачете, а не своим настоящим именем) в розыске за множество жестоких убийств чиновников и полицейских, антиправительственную деятельность. Кроме того, за ним с не меньшим азартом охотились боевики «парамилитарес», особенно после того, как он самолично прикончил двоих из верхушки наркокартеля, забрал у них большие деньги и организовал собственную небольшую плантацию коки. О ней догадывались, но, тщательно скрытую в джунглях, найти ее не могли. К их «праведному» гневу на партизан, примешивалось шкурное желание избавиться от конкурентов. Знали, что командир – Мачете, знали, как он выглядит, искали в близлежащих деревнях, городках, но тщетно.

«Парамилитарес» тоже находились вне закона, но они обладали двумя неоспоримыми для государственных чиновников преимуществами – деньгами и жаждой убивать ненавистных власти партизан…

– Санчес, пойдем, выпьем. Посидим в ресторанчике, как в старые добрые времена, – вывел Луис друга из задумчивости. – Не в забегаловке, а в хорошем.

– Все изменилось, Луис, – грустно сказал Марио.

– Конечно, – охотно согласился Мартинес, хлопнув себя по карману. – Теперь мы при деньгах. – Он понизил голос: – Кока растет, а на ней вызревают «зеленые» с портретом Франклина. Кутнем?

Санчес махнул рукой.