Разумеется, Имке сразу почувствовала, что дома что-то случилось. Когда дочь пыталась скрыть правду, она слишком тщательно подбирала слова, и даже интонация у нее менялась. С детства она не умела лгать.

– Что случилось, Ютта? – спросила Имке.

– Случилось? С чего ты взяла? Что должно было случиться?

– Ты ходишь вокруг да около как кошка вокруг горячей каши. Неужели ты думаешь, что я не замечаю этого?

И тогда Ютта рассказала ей о краже. У Имке мороз пробежал по коже. Последнее время она всячески оберегала дочь и пыталась успокоиться сама. Старалась убедить себя в том, что не могла же Ютта в течение всего лишь нескольких месяцев снова и снова попадать в беду. И вот на тебе, именно это и произошло.

– С тобой действительно не случилось ничего плохого?

– Нет, мама, действительно ничего. Не вздумай только прервать свою поездку. Делается все необходимое.

– Слава богу!

– Фрау Бергерхаузен уже была здесь и помогла мне прибрать в доме. Завтра должен подойти стекольщик, а Тило решил переехать сюда, чтобы не произошла еще одна кража.

– Передай ему, чтобы был осторожен.

– Обязательно передам. Теперь ты сама видишь – для паники нет никакой причины.

Постепенно Имке успокоилась. С Юттой ничего не случилось. Она держалась очень смело и обо всем позаботилась. По всей видимости, она постепенно набиралась сил. Возможно, тяжелые времена остались позади.

Потерю наличных денег, которые стащили взломщики, Имке могла легко пережить. Можно было купить и новые драгоценности, кроме того, они были застрахованы. Все могло закончиться гораздо хуже.

– Ты действительно думаешь, что кошки пытались тебя предупредить?

– Они очень старались. Это я оказалась слишком невнимательной, иначе я поняла бы, что они хотели сказать мне своим поведением.

«О нет, – подумала Имке. – Совсем наоборот. Иметь такую дочь, как ты, это самое большое чудо, которое случилось в моей жизни.

Они поболтали еще немного, потом Имке надела пальто, повесила на плечо сумку и вышла из гостиницы. Ей нужно было пройтись, в противном случае она могла провалить читку своего нового романа вечером. Слушатели приобрели входные билеты. И жаждали встречи с писательницей, которая не витала в своих мыслях где-то далеко, а была полностью сосредоточена на выступлении.

С неба сыпал мелкий дождь со снегом и мгновенно превращал тротуары и улицы в настоящий каток. На улице было так темно, что казалось, будто уже наступил вечер, хотя еще не было и четырех часов. На фоне мрачного неба выделялся бледно-желтый свет уличных фонарей. Лучи автомобильных фар рассекали плотную завесу из снега и дождя. Уличное движение замедлилось. Даже на этой четырехрядной улице стало почти тихо.

Имке держала над головой зонтик и в сотый раз спрашивала себя, что она, собственно говоря, здесь делает. В городе, название которого забудет уже через пару дней. Она читала вслух отрывки из своих романов совершенно незнакомым людям, в то время как ее родная дочь дома находилась в смертельной опасности.

«Не преувеличивай, – сказал ее внутренний голос, подозрительно похожий на голос Тило. – Ютта уже не ребенок, а вполне зрелая молодая женщина. И не твое дело постоянно оберегать ее. Приходи к ней на помощь только тогда, когда она сама тебя позовет. Этого будет вполне достаточно».

Было ли этого достаточно раньше? Имке почувствовала угрызения совести. Если бы она не была постоянно в разъездах, у нее бы оставалось больше времени для дочери. И она могла бы лучше подготовить ее к взрослой жизни.

Сделала бы. Была бы. Могла бы. Должна была бы. Теперь уже не имело никакого смысла ломать над этим голову. Тило неоднократно говорил ей об этом. Он считал Ютту образцовой дочерью. И в этом был, несомненно, прав. Иногда Имке ловила себя на мысли, что ее дочь оказалась подготовленной к жизни гораздо лучше, чем она сама.

Какая удручающая местность. Всего лишь каких-то двадцать метров от гостиницы, а Имке показалось, что она открыла дверь в совершенно другой мир. Со стен многих домов облетела штукатурка. На кирпичных оградах тут и там виднелись пятна сырости. На балконах лежали кучи мусора. Многие окна на нижних этажах были разбиты, другие заколочены досками.

У гостиницы было громкое название, но она уже пришла в упадок. Это было видно с первого взгляда, и не в силах была помочь зеленая неоновая вывеска «Эксельсиор» на фасаде. В гостинице даже не было ресторана. Чтобы выпить чашку чаю, приходилось выходить на улицу и искать кафе.

Имке прошла мимо комиссионного магазина, который уже закрылся. Она увидела сервисную службу по изготовлению ключей и пошивочную мастерскую, в витрине которой на манекене висела кожаная куртка табачного цвета. Нигде не было видно ни одного кафе. Как она и думала. Видимо, ей следовало пойти в другую сторону.

Имке уже собралась было повернуть назад, когда заметила вывеску с надписью «Старинная мебель». Она обожала антикварную мебель, поэтому решила пройти еще несколько метров вперед до магазина.

То, что совершенно неожиданно открылось взору, потрясло ее до глубины души. Посреди витрины лежало чучело белой лошади. Она лежала на спине, вытянув неестественно согнутые ноги, ее черные глаза были широко открыты. На живот лошади дизайнеры поместили кофейный набор: кувшин и две из шести чашек вопреки всякой логике были опрокинуты без какой-либо видимой причины.

Имке почувствовала, как от охватившего ее отвращения у нее сжался желудок. Она развернулась и бросилась прочь так быстро, как только возможно было на скользком тротуаре. Это было словно дурное предзнаменование. Ей не хотелось в это верить, но интуиция подсказывала ей, что это безжалостно выставленное на всеобщее обозрение бедное животное имело какое-то значение, и предназначалось специально для нее.

– Посмотрите, фрау Хельмбах. К вам пришли дорогие гости.

Ильке ненавидела, когда медсестра объявляла таким образом о ее прибытии. Она предпочла бы побыстрее прошмыгнуть мимо регистратуры и без лишнего шума, спокойно войти в комнату своей матери как дочь, а не как посетительница.

На маленькой табличке слева от двери было написано «Анна Хельмбах». Всякий раз, когда Ильке читала знакомую фамилию, ее сердце начинало биться сильнее и ей хотелось повернуться, сесть в автобус и уехать далеко-далеко.

На лице ее матери появилась неопределенная, едва заметная улыбка, которая предназначалась всем и в то же время никому конкретно. Казалось, что в любой момент она была готова снова исчезнуть. В ее глазах не было заметно ни малейшего следа осмысленности. Для Ильке это был самый страшный момент посещения, когда она смотрела в глаза матери и не находила там ничего, кроме пустоты.

– Входите, – сказала фрау Хубшмидт. – Я помогу вам снять дубленку.

Это была женщина крепкого телосложения лет сорока пяти. В ее сильно начесанных крашеных черных волосах были заметны зеленоватые пряди. На лице лежал толстый слой косметики, губы и ногти были серебристо-голубого цвета, словно окоченели на морозе. На ней была узкая черная мини-юбка и короткий пуловер цвета киви, который не прикрывал живот, что было не очень разумно, так как на животе и бедрах у нее образовались многочисленные складки жира. На сильных узловатых пальцах красовались широкие серебряные кольца, а на шее болталась толстая серебряная цепь.

У фрау Хубшмидт был громкий, хриплый голос. От нее исходил сильный запах сигарет, к которому примешивался резкий аромат духов. Поначалу Ильке даже немного боялась этой женщины, но со временем почти привязалась к ней. Фрау Хубшмидт работала в этом приюте для душевнобольных уже целую вечность и не собиралась бросать свою работу. С раннего утра до позднего вечера она вместе с другими служащими вела тяжелую борьбу, стараясь пробудить в своих пациентах хоть искорку осмысленного восприятия окружающей действительности, хотя бы малейший намек на воспоминания.

Особенно усердно она заботилась об Анне Хельмбах.

Ее совершенно не волновало, что врачи в этом случае потеряли уже всякую надежду. Она сама не имела диплома врача, но у нее за плечами был многолетний опыт обращения с такими пациентами, и она ставила им свои собственные диагнозы.

– Вязаная кофта новая, – сообщила фрау Хубшмидт. – Ваша мать надела ее сегодня в первый раз. Разве ей не к лицу? – Она улыбнулась Ильке и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

– Привет, мама. – Ильке села за стол к своей матери.

Анна Хельмбах продолжала улыбаться. Ее бледные, хрупкие руки неподвижно лежали на столе. Эти тонкие, длинные пальцы уже давно не знали физического труда. Ногти были острижены очень коротко, а раньше Анна Хельмбах всегда отращивала длинные ногти, тщательно ухаживала за ними, обрабатывала пилочкой и покрывала лаком. Длинные красивые ногти были ее самой большой гордостью.

– Кофта действительно тебе очень идет, – сказала Ильке, пристально вглядываясь в лицо матери, на котором появилась сеть мелких морщинок. Анна Хельмбах старела с пугающей быстротой. Ее кожа стала сухой и матовой, губы потрескались, хотя на ночной тумбочке лежал тюбик увлажняющей помады. Очевидно, она забывала ею пользоваться.

Ильке нежно погладила указательным пальцем руку матери. Анна Хельмбах слегка склонила голову набок. Но это означало, что она всего лишь почувствовала прикосновение и оно было ей приятно.

– Майк снял отдельную комнату, – начала делиться новостями Ильке, хотя врачи неоднократно говорили ей, что смысл сказанного не доходит до матери. – Теперь он живет в квартире с двумя милыми девушками. Одну из них зовут Мерли, другую – Ютта. У них есть две кошки, Донна и Юлька, их освободили из одной научно-исследовательской лаборатории. Кстати, Мерли принимает активное участие в работе общества по защите животных, представляешь?

Анна Хельмбах смотрела куда-то вдаль, мимо Ильке. Ее улыбка погасла. Она отделилась от ее лица, оставив на нем лишь легкую тень. Она просто прислушивалась к звуку голоса Ильке или на самом деле слушала?

– Я бы с удовольствием привезла сюда Майка, но подумала, что еще слишком рано. Возможно, ты познакомишься с ним позднее.

Ильке почувствовала, как к горлу подкатились слезы. Она сглотнула.

– Ты полюбишь его, я знаю это. И он тоже полюбит тебя.

Она положила ладонь на руку матери и почувствовала теплоту шерсти вязаной кофты как некое утешение. Под кофтой прощупывались кости. За последнее время мать сильно похудела. Хотя двигалась она очень мало. Запястья стали как у маленького ребенка, но руки все еще оставались красивыми. Как на картинах Рубенса: длинные, узкие, с ровными пальцами.

Анна Хельмбах закрыла глаза и запрокинула голову. Затем нахмурила лоб. Такое выражение лица бывало у нее раньше, когда она слушала музыку. Как будто что-то в музыке причиняло ей боль.

Может быть, и сейчас она слышала музыку, звучавшую у нее в голове. Кому дано знать, что таится в голове человека. Музыка и картины, слова и чувства. Радость. Страх. А также надежда? Тоска? Надеялась ли мама еще на что-то?

Ильке наклонилась к своему рюкзаку и положила его себе на колени. Она вытащила из него плитку шоколада. С нежной горечью, такой шоколад мама любила больше всего. Ильке убрала рюкзак под стол, развернула фольгу и отломила дольку. Анна Хельмбах узнала знакомый звук. Она открыла глаза, посмотрела на шоколад, потом на Ильке. Взяла отломанную дольку и откусила от нее кусочек.

Было очевидно, что она полностью исключила действительность из своей жизни. Еще тогда, когда произошла авария. День ото дня она становилась все молчаливее и наконец умолкла совсем. С тех пор она не произнесла больше ни слова. Многие врачи и психотерапевты занимались ею. Они проводили разные исследования, все новые и новые тесты. Анна Хельмбах ни на что не реагировала.

Некоторое время спустя ее поместили в этот закрытый пансионат, где за ней хорошо ухаживали и не прекращали попыток пробудить в ней интерес к действительности. Но что понимается под этим? Реальный мир. Нереальный. Разве не бывает промежуточных областей? Возможно, ее мама находилась в одной из этих зон?

– Может быть, тебе хочется попробовать какой-нибудь другой сорт шоколада? – спросила Ильке. – С лесными орехами, с миндалем или с трюфелями. Сейчас продается даже рождественский шоколад со вкусом корицы и аниса.

Были случаи, когда люди выходили из подобного оцепенения. Ильке надеялась, что такое же чудо произойдет и с ее мамой. Когда-нибудь. Пусть это случится даже через десять лет. Ей так не хватает мамы. Ее голоса, ее смеха и слов утешения.

То, что она видела сейчас перед собой, была всего лишь оболочка. Никто не знал, что скрывалось под ней. Иногда Ильке задавалась вопросом, а вдруг эта оболочка пустая внутри. Вдруг то, что когда-то было ее мамой, давно испарилось, давно исчезло.

Анна Хельмбах ела шоколад медленно и осторожно. Потом сложила руки на коленях и повернула голову к окну. Она занимала комнату на первом этаже с видом на сад, похожий на парк. Весной за окном в полном своем великолепии расцветали кусты рододендронов, а потом вплоть до самой зимы непрерывно цвели розы и георгины. В саду имелся также большой пруд с кувшинками и золотыми рыбками.

Место в таком пансионате стоило довольно дорого. Тетя Мари и дядя Кнут сумели достать его лишь с большим трудом. Родители Ильке были состоятельными людьми. Отец оставил матери хорошее состояние. Возможно, и Рубен вносил какую-то часть.

О нем никогда не говорили. Даже имя его не упоминалось. Это было неписаным законом в семье. Казалось, что близнецы совсем не вспоминали о нем, так бесповоротно исчез он из их жизни.

И тем не менее Рубен все еще незримо присутствовал здесь. Что бы Ильке ни делала, его имя не выходило у нее из головы. Ночью он являлся ей в снах. Хотя Ильке и порвала с ним, она не смогла окончательно освободиться, словно продолжала жить вместе с ним.

Ильке встретилась взглядом с матерью. Глаза у Анны Хельмбах поблекли и стали почти бесцветными. Ильке с ужасом обнаружила, что не может вспомнить, какого цвета они были прежде.

Какой кошмар! Ведь должна же она была помнить цвет глаз родной матери! Хорошо хоть, что не забыла цвет глаз отца. У него были карие глаза, очень темные, почти черные. Как его волосы и борода.

Другие же вещи Ильке помнила очень хорошо. Например, она хорошо сохранила в памяти, что ее мама всегда носила короткую стрижку. Сейчас ее волосы отросли до самых плеч. Чаще всего она завязывала их узлом на затылке. В ее волосах не было заметно никакого блеска. Словно он угас вместе с радостью жизни.

– Тетя Мари, дядя Кнут и близнецы передают тебе привет. Тетя Мари сказала, что скоро снова приедет навестить тебя.

Анна Хельмбах устало потерла себе лицо. Признак того, что ее силы на исходе. Она очень быстро уставала. На тыльной стороне ладоней у нее выступили набухшие вены. Ильке хотелось немного погулять с ней в саду. Но мать недавно перенесла сильную простуду, и ей надо было беречься.

– Мы погуляем в следующий раз, хорошо? Может быть, тогда появятся уже первые подснежники.

Интересно, тосковала ли мама по папе? Возникало ли у нее такое же чувство, как и у Ильке, что он не умер, что он жив и где-то ждет ее? Замечала ли она отсутствие Рубена, которого не видела уже несколько лет?

Ильке надела свою дубленку и повязала на шею шаль. Мать следила за ней взглядом. При этом она снова улыбалась. Может быть, ей было хорошо, когда она улыбалась, как знать?

– Береги себя, мама.

Ильке обняла маму за худенькие плечи. Анна Хельмбах никак не прореагировала на это. С таким же успехом Ильке могла обнимать манекен или куклу.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Потом она поспешила выйти из комнаты, так и не обернувшись еще раз. Никем не замеченная, она прошла мимо регистратуры и привратника у ворот. Хорошо, что все так сложилось, никто не должен был видеть ее слез.

Рубен медленно прошелся по комнатам и осмотрелся. Архитекторша великолепно справилась со своей работой. Она наняла даже бригаду уборщиков, которые вынесли весь строительный мусор и подготовили комнаты для переезда. Он вдохнул свежий запах краски. Все вокруг блистало чистотой и было новеньким как с иголочки. Хотя само здание было старым. Дом имел свою долгую историю. И вот он был, наконец, готов стать ареной новой истории. Истории огромной, никогда не заканчивающейся любви.

На мгновение из-за облаков выглянуло солнце. Солнечный свет устремился сквозь цветные витражи окон, изготовленных в стиле модерн конца XIX века, и образовал на деревянном полу жилой комнаты разноцветный узор. В это время дня кухня находилась уже в тени. Наверняка летом там будет царить приятная прохлада. Рубен обратил внимание на то, как движется солнце по небосклону в этой местности. По утрам оно согревало кухню, потом до обеда двигалось вокруг дома и до самого вечера оставалось на той стороне, где находилась жилая комната.

На втором этаже размещались две спальни и еще одна комната, которую Рубен пока планировал использовать как кабинет. Ильке должна была сама по своему вкусу обставить эти комнаты. Не сразу сейчас, а позже, когда будет готова к этому.

Сначала Рубен планировал оставить мансарду без изменения, такой, какой она была в их старом доме, но потом подумал, что с тех пор прошло уже так много времени и что не стоит впадать в сентиментальность. Они оба, Ильке и он сам, уже давно стали взрослыми и смогут найти иной путь к сердцам друг друга. Поэтому он поручил строителям переделать мансарду под студию.

Рубен замер посреди студии, пытаясь понять, какие чувства охватывают его здесь. В высоких окнах помещения было видно лишь голубое небо и сочная зелень далекого хвойного леса, и больше ничего, насколько хватало взгляда. Здесь он сможет спокойно писать свои картины, ничто не будет отвлекать его, ничто не будет мешать.

Кроме Ильке. Ей будет позволено приходить к нему в любое время, когда она сама этого захочет. В любом случае она будет достаточно часто находиться в этом помещении. А он будет ее рисовать, рисовать и рисовать. Он должен наверстать упущенные годы.

Рубен прикоснулся пальцами к гладкому светлому дереву встроенных шкафов, которые оставляли достаточно места для его картин, бросил последний взгляд из окна и направился к двери. У него чесались руки поскорее начать здесь работать. Но он должен еще немного потерпеть.

Подвальные помещения показались ему холодными и неприветливыми. Он решил, что это можно было бы легко исправить, обставив комнаты светлой веселой мебелью. Кованые решетки на окнах произвели на него отталкивающее впечатление, хотя были выполнены с большим вкусом известным мастером. В них тоже были заметны мотивы стиля модерн: главным образом цветы, солнце и луна, однако Рубен никак не мог привыкнуть к ним. Лучше бы он от них отказался.

Сюда не проникал ни один звук с улицы, и ни один звук не вырывался отсюда наружу. Он уже проверял это. Звукоизоляция в подвале была надежной. Но будет ли Ильке хорошо чувствовать себя здесь? Такой человек, как она, который любит солнце и воздух? Который не может находиться взаперти?

– Рубен! Мне нечем дышать!

Они в гостях у дяди Тома. Брат отца управляет хозяйством в большом имении на севере. Рубен окрестил его «хижиной дяди Тома». Дядя Том действительно очень строг. Он плохо обращается со своими работниками и платит им нищенскую зарплату. По крайней мере, так говорят люди в деревне.

У Рубена с Ильке двое двоюродных братьев и кузина. Рубен их терпеть не может. Элли глупа как пробка, а Хайнер и Тил настоящие садисты. Они мучают животных и гордятся этим. Их собственный пес тотчас поджимает хвост, стоит ему заметить их даже вдалеке.

Семья владеет огромным участком земли с многочисленными хозяйственными постройками и конюшней. Отличное место для игры в прятки, которое позволяет Рубену почти забыть, что он ненавидит Тила и Хайнера.

На этот раз Ильке нашла место, где можно было спрятаться, маленький темный чулан в конюшне. Там на полу лежало немного соломы, а в углу стояло ведро, рядом с ним к стене была прислонена перепачканная в навозе совковая лопата.

Ильке тихо закрывает дверь и садится на корточки. Она прикрывает рот ладошкой, чтобы дыхание не выдало ее. Рубен опускается на пол рядом с ней. Их тела тесно прижаты друг к другу. Волосы Ильке ласкают ему щеку.

Снаружи доносятся голоса Элли, Хайнера и Тила. Голоса то приближаются, то снова удаляются. Звучат то громко, то совсем тихо, как шепот. Тихо, громко, тихо. Ильке нервно хихикает. Ей становится страшно в темноте.

Проходит довольно много времени. Они нашли хорошее место, чтобы спрятаться. Однако голоса снова приближаются. Крики переходят в шепот, который окружает Ильке и Рубена со всех сторон. Рубен слышит, как Ильке задерживает дыхание. Он ожидает, что в любой момент распахнется дверь и раздастся торжествующий крик: «Нашел!»

Вместо этого он слышит поворот ключа, который торчал в замке снаружи. Раздается злобный смех, а потом слышен шум шагов, которые быстро удаляются.

В чулане темно, хоть глаз выколи. Тонкий лучик света, который падал сквозь щель неплотно закрытой двери, исчез. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно.

Рубен вскакивает и дергает за ручку. Он зовет братьев. Выкрикивает угрозы. Посылает проклятия. Затем опускается на пол рядом с Ильке.

– Рубен! Мне нечем дышать!

Он слышит, как она хрипит. Он обнимает ее. Гладит по спине. Шепотом успокаивает ее. Целует в висок, в щеки, в подбородок. Пока она не успокаивается и не перестает плакать. И тогда снова может дышать.

Так они остаются сидеть до тех пор, пока другим не надоедает эта игра. Дверь открывается, и становится светло. Рубен помогает Ильке встать. Он отряхивает пыль со своих брюк. Потом смотрит на двоюродных братьев таким взглядом, что те со всех ног бросаются прочь.

Сейчас это не имеет для него никакого значения, так как он знает, что все равно найдет их.

Но разве не удалось ему тогда успокоить ее? Своей близостью, своим голосом, своими прикосновениями, ему не потребовалось ничего больше, чтобы избавить ее от паники. То же самое он сделает и на этот раз, если потребуется. Он будет внимательно следить за ней и оберегать ее. Никто не сможет обидеть ее.

Разумеется, он предпочел бы, чтобы она пришла к нему добровольно. Но люди, окружавшие ее последние три года, потрудились на славу. Они устроили Ильке настоящее «промывание мозгов» и настроили ее против него.

Что они рассказали ей? Что их любовь запретная? Нездоровая? Противоестественная? Они не имеют ни малейшего представления о том, что такое настоящая страсть. Они знают только свои мелкие, пошлые страстишки, свои убогие любовные связи, прозябают в своих жалких супружеских отношениях, регулируют свои чувства с помощью презренного брачного договора.

Каждый третий брак распадается. И они гордятся этим? Продолжают слепо доверять этому? Верят прогнившей системе, которая превращает их чувства в яд?

Они придумали даже специальное слово для тех отношений, которые связывали Рубена с Ильке. «Инцест, кровосмешение». Иногда ему казалось, будто они выжгли это слово у него на лбу. Как каинову печать. «Инцест». И каждый мог плюнуть ему в лицо и забросать его камнями.

Рубен поднялся по лестнице на первый этаж. Охватившее его бешенство росло с каждой ступенькой. Он с такой силой захлопнул дверь подвала, что та задребезжала. Потом он вышел в сад, чтобы успокоиться и справиться с разгулявшимися нервами.

У забора стояла старая проржавевшая тачка. Рубен схватил ее, поднял над головой и швырнул изо всех сил как можно дальше. Только не терять самообладание. Никогда больше. Он твердо решил это. Так как если он потеряет самообладание, то может потерять все.

Она стояла перед ним, маленькая, бледная и дрожащая от холода. Майк широко открыл дверь. Ильке вошла в прихожую, обняла его за талию и положила голову ему на плечо. Майк крепко прижал ее к себе и поцеловал волосы. Они пахли зимой, морозом и дымом. Словно она проходила мимо объятого пламенем леса.

Он снова не знал, где она пропадала и что так ее расстроило. Он знал только, что она вернулась к нему, и готов был разреветься от благодарности.

– Вы что к полу приросли?

Мерли с дымящимся чайником в руках сделала приглашающий жест. Аромат мятного чая наполнил прихожую.

– Кроме того, здесь страшный сквозняк, да и соседи наверняка рады посмотреть на представление, которое вы тут устроили. Закройте же наконец дверь.

Ее голос разрушил чары. Ильке медленно очнулась от оцепенения. На ее лице промелькнула робкая улыбка. Она отдала Майку дубленку и позволила Мерли втолкнуть себя в кухню. Здесь царила страшная духота, здесь все занимались приготовлением обеда.

– Привет, Ильке. – Ютта сунула ей в руку ложку. – Попробуй. Вот соус никак не получается.

Майк повесил дубленку и принес посуду из буфета. Он накрывал на стол, постоянно поглядывая на Ильке. Она двигалась как лунатик. Что они с ней сделали, черт побери? А главное, кто?

Он постоянно задавал себе этот вопрос с тех пор, как узнал Ильке. Иногда он бывал близок к тому, чтобы стукнуть кулаком по столу и потребовать рассказать всю правду. Разумеется, он знал, что тогда Ильке замкнется в себе и не скажет ни слова. Поэтому так и не решился сделать это. Проявлял терпение. И ждал.

– Хорошо, что ты успела к обеду, – обрадовалась Ютта. – Видимо, у тебя был сегодня напряженный день, да?

Ильке продолжала усердно наматывать спагетти на вилку.

– Главное, что ты здесь, – попыталась сгладить неловкое молчание Мерли. Временами она проявляла феноменальную тактичность.

– Не хотите после обеда поиграть в карты?

Карты были их последним увлечением. Иногда они играли далеко за полночь. И разумеется, на следующий день в школе были не в форме.

– О да. – Майк сжал кулаки. – Я вас сегодня сделаю!

– Хвастун! – Ютта ущипнула его за бок. – А ты, Ильке?

Ильке кивнула. Она уже целую вечность накручивала спагетти на вилку. Теперь наконец подняла голову:

– Спасибо. Вы так добры ко мне.

Через полчаса Майк уже раздавал карты. На кухне слышалось лишь гудение холодильника и тихий шелест, с которым карты падали на стол. И в этой тишине неожиданно прозвучал голос Ильке:

– Я навещала свою маму.

Она еще никогда не говорила о своей матери. Все считали, что ее родители погибли в автокатастрофе. И сейчас никто не знал, как реагировать на эти слова.

Мерли уставилась на свои карты. Майк смотрел не отрываясь на Ильке. Первой пришла в себя Ютта.

– Ты была у своей матери? Ты должна когда-нибудь рассказать нам о ней.

Они продолжили игру. Ильке постепенно оживилась. На ее щеках появился румянец, а глаза заблестели. Она улыбнулась Майку. Он улыбнулся ей в ответ.

Но его мысли были далеко. Оказывается, ее мать жива. Почему же тогда Ильке говорила о ней всегда так, словно той нет в живых?