Комиссар Мельциг сидел в своем кабинете и пытался собраться с мыслями. После того как он побывал на старой мельнице и поговорил с Юттой, прежние чувства, которые он так мучительно пытался подавить, снова нахлынули на него. Видимо, тогда все было гораздо серьезнее, чем он полагал до сих пор.

Имке Тальхайм. Сегодня Берт чувствовал ее присутствие в каждой комнате. Сейчас он спрашивал себя, не заключалось ли какое-то более глубокое значение в том факте, что судьба снова свела их вместе?

Отбросив эти философские размышления, он взял себя в руки и снова обратился к своей повседневной работе. Итак, что им было известно? Кража со взломом в доме Имке Тальхайм оказалась двенадцатой в серии краж в данном районе. Берт и его коллеги пока еще не пришли к единому мнению, были ли все эти преступления связаны между собой. Казалось, что во всех этих налетах не прослеживался единый почерк.

Шеф дал команду внимательнее присмотреться к сезонным рабочим, которые прошлым летом работали в этой местности. На одном из последних утренних заседаний он предположил, что эти рабочие во время пребывания здесь присматривались к уединенно стоящим домам, чтобы позднее обокрасть их, или же дали наводку своим сообщникам. Шеф ловко жонглировал цифрами, призвал себе на помощь статистику, и многие были вынуждены согласиться с ним.

Берт почему-то был настроен против простого пути решения данной проблемы. В полицейских кругах всегда считалось очевидным, что в первую очередь следует обращать внимание на национальные меньшинства. И Берт был крайне раздосадован тем обстоятельством, что последнее дело об убийстве, которое он расследовал, только укрепило общественное мнение в этих общепринятых предубеждениях.

Дайте сытым обывателям их желанного врага, и они будут счастливы и довольны, подумал он. Разве не всегда дело обстояло именно так? Как только выяснялось, что нарушителя спокойствия следовало искать не в своих собственных рядах, так сразу наступало всеобщее облегчение.

Комиссар посмотрел на часы. Половина первого. Самое время для обеда и небольшой передышки, которая была ему так необходима. Но ему совсем не хотелось проводить обеденное время в обществе коллег. Кроме того, однообразная еда в служебной столовой начинала действовать ему на нервы. Изо дня в день одно и то же. И наверняка сила привычки негативно отражалась и на мыслительном процессе.

– Неужели вы совершенно серьезно считаете, – спросил еще вчера шеф, – что тот, кто ежедневно съедает свою порцию супа, тормозит собственные расследования при поиске преступника?

Берт терпеть не мог, когда его идеи упрощались до такой степени. А шеф имел склонность к этому. Он был мастером одним резким движением руки отметать любое неудобное возражение. Берт мог легко представить его в образе шерифа в каком-нибудь прокуренном ковбойском салуне.

Но здесь был не Дикий Запад, поэтому Берт ответил:

– В принципе да. – Он по своему опыту знал, что не имело смысла приводить новые аргументы. Если шеф что-то для себя уже решил, то ко всем остальным доводам он оставался глух.

– Тогда мы должны создать специальную комиссию, которая революционным образом изменит меню столовой. – Шеф широко ухмыльнулся, чтобы скрыть свое раздражение. Те сотрудники, которые были способны анализировать ситуацию, были у него бельмом на глазу.

Подобная реакция шефа не производила на Берта сильного впечатления. Во время последней стычки шеф ткнул его пальцем в живот и заорал: «Если я захочу работать с мыслителями, то обращусь на философский факультет университета!»

Вот таким он был. Комиссар уже давно привык к его вспыльчивой манере поведения. К вспышкам бешенства он относился как к грозе. Берт знал, что с ним можно было иметь дело, если только не потрясать основы. Со многими коллегами дело обстояло точно так же. В этой работе было необходимо всегда иметь твердую почву под ногами. Идеалисты быстренько спускались с небес на землю.

Берт надел пальто и спустился на лифте на первый этаж. По пути к выходу из здания полицейского управления он встречал множество знакомых, с которыми не успевал здороваться. Выйдя на улицу, он поднял воротник пальто и не спеша побрел в гуще толпы по пешеходной зоне. В окружении шумных, незнакомых людей он чувствовал себя лучше всего. Тут он мог спокойно предаваться своим мыслям, и ему не нужно было постоянно давать кому-то объяснения или перед кем-либо оправдываться.

Ему нужно было немного пройтись по свежему воздуху, прежде чем снова сесть за письменный стол. Кроме того, он должен был побыть один, чтобы собраться с мыслями. Серией краж со взломом занимался не он лично, а один из его коллег. Почему же он взялся за это дело? Конечно, ему было ясно, почему он это делал, и Берт ускорил шаг, словно хотел убежать от правды.

Ильке переночевала у Майка и сейчас ехала домой на велосипеде. Было очень рано, и на улицах – ни души.

Время от времени проезжал одинокий автомобиль, то там, то здесь в темноте загоралось одно из окон, даже птицы еще не проснулись.

Ильке любила это время суток между ночью и днем, оно трогало ее до глубины души. Иногда ей становилось так грустно, что она с большим трудом могла сдерживать слезы. В ее жизни было много таких противоречивых моментов, которые она не могла объяснить.

Судя по всему, цветочный киоск был первым, куда по утрам привозили товар. На боку фургона, который стоял на пешеходной зоне с включенными проблесковыми маячками и выдвинутой погрузочной платформой, было написано «Цветочные мечты – великолепие сада». Молодой, очень худой парень загружал автопогрузчик поддонами с крепкими, здоровыми растениями. Он сжимал в зубах горящую сигарету и щурил глаза, спасаясь от едкого дыма.

Ильке негромко поздоровалась с ним, и он с удивлением ответил ей. Она бы с удовольствием поболтала с ним и посмотрела цветы. Возможно, купила бы папоротник или гибискус с оранжевыми листьями. Но пока она раздумывала, что надо сказать, возможность была уже упущена.

Перед дверью гостиницы «К солнцу» стояли четыре пакета, набитые горячими булочками. Ильке соскочила с велосипеда и осмотрелась. Кругом ни души, кроме белой кошки, которая прошмыгнула во двор. Она поставила велосипед, отыскала в кармане дубленки монету в 50 центов, положила ее на ступеньку лестницы, взяла из пакета горячую булочку и впилась в нее зубами.

Булочка была такой свежей, что громко захрустела у нее на зубах. Ильке застонала от удовольствия. Она медленно поехала дальше, с таким наслаждением поедая булочку, что даже ее нечистая совесть не могла испортить его.

Проглотив последний кусочек, Ильке смахнула крошки с подбородка и груди и снова закуталась в шаль по самые глаза. Было ужасно холодно. Ледяной ветер обжигал лицо, и из глаз ручьем лились слезы.

Она услышала, что сзади к ней приблизился автомобиль. В лучах его фар на дорогу легла ее длинная тень. Ильке прижалась к правой обочине, однако автомобиль не стал ее обгонять. Он медленно ехал у нее за спиной, занимая всю ширину дороги.

У нее стало нехорошо на душе. Подобное чувство Ильке испытала однажды в супермаркете, стоя в очереди, когда человек, находившийся у нее за спиной, придвинулся к ней так близко, что она почувствовала его дыхание у себя на затылке. Ильке затормозила и соскочила с велосипеда, вынудив, таким образом, водителя проехать мимо нее.

Когда автомобиль проезжал мимо, Ильке попыталась заглянуть внутрь, но окна оказались тонированными, и она увидела лишь собственное отражение в стекле.

– Идиот, – пробормотала она и снова села на велосипед.

«Мерседес» продолжал медленно ехать перед ней. Очевидно, водитель совсем не спешил. Или же он с трудом ориентировался на улицах Брёля. Бросив взгляд на номер автомобиля, Ильке поняла, что он не местный. Возможно, это представитель какой-нибудь фирмы ехал на свою первую встречу с клиентом. Задние фонари начали уменьшаться и наконец совсем исчезли в темноте.

На лице Ильке появилась улыбка полная нежности, когда она вспомнила, как уходила сегодня утром от Майка. Его волосы были растрепаны ото сна, а лицо выглядело спокойным и расслабленным. Он лежал на спине, склонив голову набок и закинув обе руки за голову. Кисти были сжаты в кулаки. Обычно так безмятежно спят младенцы.

Ильке повернула за угол. Снова дома. Возможно, ей удастся пробраться в свою комнату, прежде чем проснется тетя Мари. Она не смогла бы внятно объяснить тете, почему вскочила посреди ночи и оставила Майка одного. Почему не могла просто повернуться на другой бок и снова заснуть. Ильке и сама не понимала этого.

Соседние дома мирно притаились в предутренней тишине. Ночь набросила на их крыши свое черное покрывало, чтобы люди могли немного отдохнуть. Все затихло до рассвета. Вдоль улицы выстроились в длинный ряд припаркованные автомобили.

Неожиданно сердце Ильке заколотилось как сумасшедшее. Она бросила велосипед на полосу гравия перед домом, трясущимися руками достала из кармана связку ключей и стала лихорадочно отпирать замок входной двери. Ей удалось справиться с ним лишь с третьей попытки.

Ильке прошмыгнула в дом, с силой захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. У нее на лбу выступили крупные капли пота, широко открытым ртом она жадно хватала воздух. «Успокойся, – подумала она. – Тебе нечего бояться. Там на улице никого нет. Никто тебе не угрожает». Однако паника полностью не исчезла, ее остатки сжались где-то в глубине ее души, превратившись в маленькое, твердое ядрышко.

* * *

Как же сильно она испугалась! Ильке бросила свой велосипед на улице и сломя голову помчалась в дом. Она явственно почувствовала сильнейший приступ паники. Но что вызвало у нее такой страх? Или кто?

Вряд ли она смогла узнать его. Он вел себя очень осторожно. Вплоть до небольшой оплошности, когда она попыталась заглянуть внутрь автомобиля. Разумеется, она не смогла ничего рассмотреть. Оконные стекла были тонированы. Однако при более благоприятном освещении ситуация могла обостриться. От этой мысли Рубен покрылся потом.

Оказалось выше его сил наблюдать за Ильке таким образом. Рубен нажал на кнопку, блокирующую двери автомобиля, и обеими руками вцепился в руль. Ни в коем случае ему нельзя выходить из машины. Иначе он ворвется в ненавистный дом на той стороне улицы и выкрадет ее.

Как бы они все уставились на него. Тетя Мари в ночной рубашке, дядя Кнут в пижаме, прижавшиеся друг к другу глупые близнецы с широко раскрытыми от ужаса глазами. Какое наслаждение доставила бы ему такая картина.

Дяде Кнуту он нанес бы удар в челюсть. Один-единственный. Его было бы вполне достаточно этому слабаку с цыплячьей грудью. Тетю Мари просто оттолкнул бы в сторону. Она много треплет языком, но на самом деле труслива как мышь. На близнецов достаточно было бы рявкнуть, и они тотчас убрались бы в свою комнату. В этой семье ни у кого не было мужества.

А потом он на руках вынес бы Ильке из этого проклятого дома. Он часто представлял себе эту картину. Как Черный рыцарь. Верхом на коне. В сверкающих доспехах. Однако повседневность разбивала все его мечты вдребезги.

Рубен увидел, как в ее комнате вспыхнул свет и как она подошла к окну. Она смотрела на улицу. Неужели что-то заметила? Нет, этого не могло быть. Ильке не могла узнать его машину. Он припарковался в самом конце улицы.

Вероятно, ее предупреждал врожденный инстинкт. Ильке всегда отличалась от этих слишком цивилизованных, лживых потаскушек, которые толпами слонялись по улицам. Она всегда казалась Рубену существом, прилетевшим с другой планеты. Она могла чувствовать настроение как никто другой из его окружения. Часто она знала, о чем он думал, прежде чем он сам успевал высказать мысль вслух. Они были так близки друг другу.

А сейчас Рубен был обречен на то, чтобы сидеть в машине и с тоской наблюдать за тем, как ее тень мелькает в комнате. Он подождал, пока в ее окне погаснет свет. Потом запустил двигатель и подал машину назад, почти бесшумно и не включая фары.

Теперь надо спешить. Каждый день без Ильке – это потерянный день. Он дал себе обещание больше не терять напрасно ни одного дня.

Мне срочно захотелось что-нибудь почитать, и я отправилась в книжный магазин, чтобы хорошенько порыться в ящиках с бракованным товаром. Я, конечно, могла в любое время воспользоваться библиотекой матери, но привыкла небрежно обращаться с книгами, которые читала. Прочитанная мной книга обычно имела жалкий вид: на многих страницах встречались пятна от кофе, меда или пудинга, уголки страниц бывали загнуты, а некоторые из них даже надорваны. Разумеется, я не могла так же вольно обращаться с книгами своей матери.

Она обращалась с книгами как со святынями. Я никогда не видела, чтобы она читала, лежа в ванне, свернувшись калачиком в кресле или склонившись над столом, без макияжа и запустив обе руки в волосы. Моя мать всегда читает так, как пишет, – дисциплинированно и аккуратно.

Я же была неразборчивой читательницей и интересовалась всем, что попадалось мне в руки. В крайнем случае я могла удовлетвориться Священным Писанием или районной газетой. В данный момент мне захотелось почитать жизнеописание какой-нибудь знаменитости. Я держала в руках биографию Джона Леннона, когда кто-то тронул меня за плечо.

– Как насчет пирожного? Я тебя приглашаю.

Майк смотрел на меня сияющими глазами, словно встретил человека, которого не видел целую вечность, хотя сегодня утром мы вместе завтракали.

– Если ты подождешь минутку. – Я прикинула, сколько у меня с собой наличных денег, и решила все же купить биографию Леннона, несмотря на то, что стоила та целое состояние.

Майк бросил взгляд на обложку книги:

– У меня дома полно книг о Ленноне. Ты можешь взять их почитать.

Он заметил, что я колеблюсь, и усмехнулся:

– Мои книги привыкли к суровому обращению. Подумаешь, если появится несколько лишних пятен, я не придаю этому никакого значения.

Некоторое время спустя мы уже сидели в кафе «Антиквариат», обставленном исключительно старинной мебелью, которую можно было здесь же на месте и купить, точно так же как и посуду, и картины на стенах. Майк пил кофе с молоком, а я взяла какао. Кроме того, мы позволили себе заказать по большому куску яблочного пирога, испеченного самой хозяйкой.

Я заметила, что у Майка под глазами появились тени. Возможно, в этом было виновато скудное освещение в кафе, так как раньше я их не замечала. При этом Майк не относился к тому типу людей, которые позволяют себе лишнее. Он вел спокойную жизнь.

– Как у тебя дела? – спросила я.

– В каком смысле? – Он пригладил волосы и выпрямился, словно так ему было легче вести разговор.

– У тебя под глазами синяки, – сказала я, проклиная себя за глупую привычку всегда говорить людям правду в глаза.

Майк с облегчением снова опустил плечи.

– Я сегодня плохо спал, – объяснил он. – Возможно, сейчас полнолуние.

– Разве мужчины тоже страдают от этого?

– Послушай! Нарушения сна не являются привилегией одних только женщин.

Он улыбнулся, и я подумала, какое это счастье, что мы нашли его. Его и Ильке. Они оба благотворно действовали на Мерли и на меня и на нашу жизнь. Наша квартира, казалось, стала светлее, кошки вели себя спокойнее. У меня даже сложилось впечатление, что цветы на окнах росли теперь гораздо лучше.

– Ильке тоже плохо спала? – спросила я.

– Понятия не имею. – Майк с такой силой вонзил свою вилку в пирог, словно это был его злейший враг, которого он решил убить.

– У нее есть такая привычка посреди ночи собирать вещи и исчезать, не сказав мне ни слова.

Мерли и я уже давно заметили, что Ильке никогда не оставалась у нас до завтрака. Это обстоятельство крайне удивляло нас, но мы решили не вмешиваться в чужие отношения и ни о чем не спрашивать Майка.

– Она приходит и уходит, когда ей удобно. Я знаю, что сам не отношусь к числу людей, склонным к неожиданным поступкам, но разве я требую слишком многого, когда, ложась спать, ожидаю, что утром обнаружу свою подругу рядом с собой в постели?

– Ты хотя бы раз говорил с ней на эту тему? – спросила я.

– Один раз? – Он возмущенно фыркнул. – Сто раз. Тысячу раз. Только это ничего не дает. Она извиняется, начинает плакать, я ее обнимаю, и все остается по-прежнему.

– И она не говорит тебе, почему уходит?

– Она говорит, что сама этого не знает.

Майк извлек из кармана пачку сигарет. Это удивило меня. Я еще никогда не видела, чтобы он курил. Он несколько раз провел большим пальцем правой руки по надписи на пачке «Курильщики умирают раньше», потом вынул сигарету и закурил. Он тут же закашлялся и сощурил глаза.

– У Ильке серьезные проблемы. Иногда она пытается намекнуть на это. С ней что-то произошло в детстве. Что-то сильно выбило ее из колеи. И она до сих пор никак не может прийти в себя.

Майк сделал затяжку и выпустил струю дыма в сторону. Женщина за соседним столиком, которой достался весь дым, обожгла его гневным взглядом. Однако Майк ничего не заметил. Его голова была окутана облаком дыма, похожим на расплывающийся, грязноватый нимб.

– Ее мать, которую я считал погибшей в автокатастрофе, оказывается, жива и здорова. Только не спрашивай меня, где и как она живет и почему Ильке не живет вместе с ней. Это одна из многих тайн, которыми Ильке окружила себя.

Майк говорил и говорил, его как прорвало. Он и так слишком долго молчал.

– Ильке проходит какой-то лечебный курс, но я понятия не имею, от чего именно она лечится. Каждую пятницу она ходит к врачу, но ничего не рассказывает об этом и не хочет, чтобы я ей помог. Я и сам не знаю, могу ли ей чем-то помочь. Я бы мог попытаться, понимаешь? Я же люблю ее, черт меня побери!

Женщина за столиком позади нас осуждающе покачала головой. Майк говорил очень громко, а она наверняка относилась к тому типу людей, которые все держат под контролем: свою внешность, свои чувства и каждое сказанное слово. Альтроза Твинсет собственной персоной. Тщательно уложенные с помощью фена белокурые крашеные волосы, на лице неяркая косметика. Она была окружена такой холодной аурой, что при одном взгляде на нее начинаешь мерзнуть.

Майк так энергично погасил сигарету, что она раскрошилась.

– А теперь, – произнес он печально, – я кажусь сам себе предателем.

– Ерунда. – Я взяла его за руку. – Друзья для того и существуют, чтобы делиться с ними своими заботами.

Он попытался улыбнуться, и это у него почти получилось.

– Случается так, что ты не можешь вечно молчать о каких-то вещах. От этого можно просто сойти с ума.

– Я не могу это объяснить, – сказал Майк так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы понять его, – но я чувствую, что Ильке в опасности.

– Что?

Но Майк уже не слышал меня. Он уставился застывшим взглядом в пепельницу, как будто хотел разглядеть будущее в сигаретном пепле и табачных крошках.

– Что-то не так. Только я не знаю, что именно.

– Майк, может быть, ты слишком беспокоишься о ней?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Изобразил на лице широкую ухмылку, как будто от этого ему стало легче.

– И это еще не все, – горько вымолвил он. – Ильке и я, мы еще ни разу не занимались любовью.

Он жестом подозвал официантку и вытащил из кармана несколько смятых банкнот. Я сидела как громом пораженная и пыталась переварить то, что услышала. Очевидно, Майк заметил мою растерянность. Он положил руку мне на плечо и привлек меня к себе.

– Сделаешь мне одолжение, Ютта?

– Любое, какое пожелаешь.

– Забудь все, что я тебе рассказал. Просто выбрось все из головы.

К нашему столику подошла официантка. Он расплатился и тотчас снова превратился в прежнего веселого Майка. Я решила, что исполню его желание, но опасность, о которой он говорил, встревожила меня сильнее, чем я могла себе в этом признаться.