Рубен работал в своей студии. День был пасмурным, и в окна проникал рассеянный свет, но это ему не мешало. Некоторые из самых лучших своих картин он вообще написал ночью. При искусственном освещении краски часто приобретали особый пластический эффект. Кроме того, искусственное освещение беспощадно обнажало ошибки, на которые днем он просто не обратил бы внимания.

Студия располагалась в пристройке. Рубен сознательно отделил рабочее помещение от жилого, хотя у художников практически не бывает частной жизни. Он терпеть не мог, когда люди пытались бросить взгляд на картины, над которыми он работал в данный момент.

* * *

Наведением порядка и чистоты в доме, где вечно царил хаос, занималась Юдит. Она работала у него уже два года: убирала в квартире, гладила белье, присматривала за садом, вела бухгалтерию. Она изучала германскую филологию и историю искусства и наряду с этим разрабатывала аксессуары для маленького бутика в Альтштадте. Для Рубена всегда оставалось большой загадкой, как она все успевала.

Юдит отличалась кипучей энергией, всегда находилась в прекрасном настроении, хотя ее личная жизнь напоминала американские горки. Она словно магнит притягивала к себе мужчин, которые ей совершенно не подходили, несколько недель жила с ними, а потом снова искала себе нового партнера.

– Когда-нибудь я найду именно того человека, который мне нужен, – говорила она, если Рубен заводил разговор на эту тему. Казалось, что она была твердо убеждена в этом. Он видел это по ее глазам, полным непоколебимой веры.

– Именно тот человек, который нужен. Но ведь это всего лишь миф, – обронил однажды Рубен, – в который мы верим до тех пор, пока не начинаем задумываться над этим.

– Подожди, пока сам не встретишь ту, которая нужна тебе, – с улыбкой ответила Юдит и снова принялась за работу.

Смутившись, Рубен вышел из комнаты. Ведь он на собственном опыте убедился в том, что действительно существует та, которая нужна ему, и что все эти разговоры – далеко не миф. Почему же тогда он реагировал на слова Юдит с таким сарказмом?

– Самозащита, – пробормотал он, смешивая на палитре охру, которая была нужна ему для изображения кирпичной стены. Вся его жизнь была игрой в прятки. Он никогда не мог открыто проявлять свои чувства. Ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы не стать слишком доверчивым или чтобы случайно не выпить слишком много, так как алкоголь развязывал язык, а это было опасно.

И только полотнам он доверял историю своей жизни, тщательно маскируя ее, чтобы никто не смог догадаться. Ведь уже многие занимались анализом его произведений.

Среди них были и профессора, и журналисты, и студенты. Разумеется, все они предполагали, что у него была муза, однако не знали ничего конкретного. Хотя они и считали, что в девушке, которую он постоянно рисовал, можно было, при большом желании, узнать одну и ту же модель, но никто не мог найти ее. Рубену доставляло большое удовольствие водить их за нос. Он любил время от времени подбрасывать им один-единственный фрагмент, отдельную часть большой мозаики, и не без удовольствия наблюдал за тем, как они мучились, не зная, что с ним делать. Это была игра с огнем, но он был хорошим игроком. Им никогда не удастся раскусить его.

В дверях появилась Юдит и передала ему свежую почту, а потом она поставила перед ним чашку кофе, знала, что при работе над очередной картиной он забывал о еде и питье. Случалось, что Рубен работал без отдыха по двое суток, и при этом у него не было во рту даже маковой росинки. После такой работы он походил на мертвеца, вставшего из гроба: смертельно бледный, с впалыми щеками и почти безумным взглядом.

После того как Юдит ушла, он выпил кофе и бросил взгляд на почту. В журнале «Ремесло и искусство» была опубликована статья о нем. Известная журналистка, которая более двадцати лет задавала тон в художественной критике и острого пера которой боялись все художники, и молчаливый, непрерывно жующий резинку фотограф украли у него целый день, собирая материал для этой статьи.

В глаза Рубену бросился заголовок статьи. «Дамский художник».

Читая статью, Рубен заметил, как от предложения к предложению у него повышался уровень адреналина в крови. Эта журналистка подобралась слишком близко к его тайне. Ей удалось заглянуть слишком глубоко в его душу. Никогда больше он не даст ей интервью.

Во всех его картинах она увидела лишь отчаянную попытку освободиться от чар женщины, которую он без устали рисовал снова и снова. Журналистка попыталась описать эту женщину, и если не быть слепым, то в ней можно было без особого труда узнать Ильке.

«Очень юная женщина, почти девочка. Даже если он изображает ее всякий раз по-другому, то не позднее чем со второго взгляда узнаешь ее. Даже если он изменяет цвет ее волос и глаз, искажает черты лица и фигуру или прячет ее тело под вуалью или платьем, он не может ввести в заблуждение внимательного наблюдателя. Несмотря на все искусные приемы, на нас смотрит одна и та же девушка, и он просто одержим ею».

Почему в день этого проклятого интервью он чувствовал себя так уверенно, почему не заметил ее проницательного взгляда? Почему не понял, к чему она клонит, задавая свои вопросы? Как она смогла проникнуть так глубоко в то, что он скрывал от всего мира?

Рубен швырнул жалкий журнальчик на пол, вслед за ним полетела и чашка с остатками кофе. Он сорвал картину, над которой работал, с мольберта и смел со стола краски, эскизы, кисти, шпатели и грифели. Подскочил к валявшемуся на полу журналу и принялся яростно топтать его. Потом стал рвать на мелкие клочки, пока совсем не обессилел.

Тяжело дыша, он стоял посреди комнаты и все еще испытывал жгучее желание свернуть этой журналистке шею. Краешком глаза Рубен заметил какое-то движение в саду и повернул голову. В окне он увидел лицо Юдит, которая испуганно уставилась на него.

– Я думал, что мы проведем день вместе, – сказал Майк.

– К сожалению, не получится. Семейные обстоятельства, которые я не могу изменить.

Ильке топала в теплых зимних сапожках по заметенной снегом улице, обхватив себя руками за плечи. Ее щеки покраснели на морозе, а нос посинел.

Майк почувствовал, как на него накатила волна бесконечной нежности. Он склонился и притянул ее к себе, чтобы согреть. Осторожно поцеловал ее в ушко. Оно было как изо льда. Казалось, что в следующее мгновение оно может разлететься на мелкие кусочки.

– Тогда, по крайней мере, зайди ко мне хоть на минутку, – прошептал он.

Они вместе сходили за продуктами и кое-что купили на обед, правда, немного, так как в магазинах было слишком много покупателей, там царила суета и стоял невообразимый шум. Все купленное легко уместилось в рюкзаке Майка.

Ильке кивнула. Из ее рта вырвалось белое облачко пара. Майк обнял ее за плечи и покрепче прижал к себе. Как ему хотелось никогда не отпускать ее, постоянно чувствовать ее присутствие. Никто никогда не сможет причинить ей боль, пока он находится рядом.

Сегодня вся квартира находилась в их полном распоряжении. В эту субботу Мерли уехала куда-то по делам общества защиты животных, а Ютта отправилась на мельницу, чтобы убедиться, все ли там в порядке.

Донна и Юлька встретили их жалобным мяуканьем. Майк открыл баночку с кошачьим кормом и поменял воду в миске. Кошки набросились на мясо, как будто сидели без еды несколько дней.

– Если бы Мерли и ее группа не освободили их из научно-исследовательской лаборатории, – сказал Майк, – то сегодня их, возможно, уже не было бы в живых.

Он включил кофеварку и поставил чашки на стол. Из шкафчика со сладостями достал коробку звездочек с корицей, любимого печенья Ильке. После Рождества они продавались в два раза дешевле, и он купил целую упаковку. Улыбаясь, Майк смотрел, как Ильке положила в рот первую звездочку и от наслаждения закрыла глаза.

– Иди сюда, – сказала она и протянула к нему руки.

Ее поцелуй имел вкус корицы. Ее щеки пылали. Руки Ильке скользнули под его свитер и стали поглаживать его по спине. Майк целовал ее лоб, веки, губы. Затем зарылся руками в ее волосы. Бормотал нежные слова и заметил, что от страстного желания у него закружилась голова. Непрерывно целуя, он отвел Ильке в свою комнату.

Они помогли друг другу раздеться, медленно, без спешки. Затем легли на кровать и накрылись шерстяным одеялом. Майк задержал дыхание. Уже не раз случалось, что Ильке неожиданно вскакивала и убегала. Он не хотел сегодня снова все испортить.

Она была такая красивая.

– Закрой глаза, – прошептала Ильке. – Пожалуйста, закрой.

Каждый раз так. Каждый раз одно и то же.

Но ничего, он мог видеть ее и руками. Он коснулся ее – медленно, осторожно. Майк дрожал от возбуждения, он уже почти задыхался. Снедаемый томлением, боялся испугать ее. Снова и снова шептал он имя любимой.

– Нет! Пожалуйста! Нет!

Неожиданно Ильке оттолкнула его. Разразившись рыданиями, она уткнулась в его шею. Теперь уже она дрожала всем телом, но не от возбуждения. Ее так трясло, что зубы выбивали барабанную дробь.

Майк укрыл Ильке одеялом, обнял ее и шептал нежные слова, пока она не успокоилась. При этом его взгляд был направлен в окно. На улице было пасмурно и холодно. Точно так же было и у него на душе.

Фрау Бергерхаузен прекрасно справлялась со своими обязанностями. Цветы были политы, и их темно-зеленые листья лучились здоровьем. Кошки были накормлены, и все кругом сверкало чистотой. Почта лежала на комоде в прихожей, письма аккуратно разложены по размеру. Мне не нужно было терять время на их сортировку.

– Если я уехала в командировку, – любила говорить моя мама, – то, значит, уехала и не хочу, чтобы меня постоянно отвлекали по пустякам. Поэтому избавьте меня от писем и сообщений по электронной почте. Я не хотела бы утруждать себя этим.

Тем не менее я просмотрела адреса отправителей. Никогда нельзя быть совершенно уверенной в том, что среди этих писем вдруг не окажется что-нибудь важное.

Эдгар и Молли следовали за мной по пятам. Очевидно, отсутствие хозяйки вызывало у них инстинктивный страх потеряться, от которого они страдали с самого начала, хотя никто не знал почему. Может быть, мы слишком рано оторвали их от матери – тогда им исполнилось всего лишь шесть недель.

Я осмотрелась на первом этаже, который показался мне каким-то чужим, слишком тихим и прибранным. Сквозь высокие окна зимнего сада я глянула на улицу, на просторные поля, засыпанные снегом. А ведь совсем недавно там росла земляника. И я была влюблена. Влюблена по уши.

Молли жалобно замяукала. Я подняла ее и потерлась щекой о мягкую шерсть. Мир рассыпался в прах, и я не имела ни малейшего представления, когда соберусь с силами и смогу снова различать краски окружающего меня мира.

– Тебе хорошо, – тихо сказала я в ушко Молли. – Радуйся, что ты кошка.

Без всякого предупреждения и не переставая мурлыкать, она неожиданно запустила когти мне в шею. От боли я разжала руки, и она спрыгнула на пол. Шерсть животного встала дыбом, хвост казался в два раза толще обычного.

Я потрогала шею. Оцарапанное место горело огнем. Такого Молли никогда прежде себе не позволяла. Это была нежнейшая кошка, какую только можно было себе представить. Если бы она регулярно не приносила мертвых мышей и крыс, можно было бы подумать, что у нее вообще нет когтей.

На моих пальцах оказалась кровь. Я прошла в ванную и посмотрела в зеркало. Царапины были не очень глубокими. Молли сделала это, видимо, играя со мной. Но почему она вообще оцарапала меня? Я промокнула кровь мокрой салфеткой. Не велика беда. Мне не понадобится даже пластырь.

Эдгар и Молли опять следовали за мной по пятам. Громко урча, они терлись о мои ноги, но когда я попыталась их погладить, тут же отскочили в сторону. В их мисках оставалась еда, значит, они не были голодны. Что же такое с ними случилось?

– Какая глупость с вашей стороны, – сказала я. – Поднимать такой шум только из-за того, что несколько дней пробыли одни в доме. – Я решила больше не обращать на кошек внимания и направилась на террасу.

Голые деревья, покрытые инеем, походили на декорации к какому-нибудь фильму-сказке. На заборе сидел ястреб и наблюдал за мной. Из трубы тонкой струйкой поднимался дым (дом отапливался в экономичном режиме), и в воздухе чувствовался еле уловимый запах гари.

Снег громко скрипел у меня под ногами. Замерзшие стебли травы стали ломкими как стекло. Из деревни доносился звук колокола, который звонил по умершему члену общины. Скоро снова будут похороны. Но на этот раз это не будет кто-то из моих знакомых.

На холоде я продрогла и поспешила вернуться в дом. Заперла дверь и только тогда заметила, что Эдгар и Молли не выбежали вместе со мной на улицу. Это чрезвычайно удивило меня, тем более если учесть, что до обеда кошки все время сидели дома. Обычно они пулей вылетали на улицу, как только открывалась входная дверь.

Кошки встретили меня обиженным мяуканьем. Может быть, наступило полнолуние. Или они старели и их поведение становилось странным. Я направилась к лестнице, но кошки так стремительно кинулись мне под ноги, что я чуть не упала. Эдгар бил лапами Молли, а та яростно налетала на него.

Такого не случалось никогда прежде. Если они и дрались друг с другом, то только играя. При этом они никогда не причиняли друг другу боль. Сейчас же они яростно сцепились, и этот рычащий клубок шерсти катался взад-вперед перед лестницей. Я боялась наступить на них. Покачав головой, я переступила через них и стала подниматься наверх.

Письменный стол моей матери выглядел так, как это бывало, когда она не успевала закончить книгу, а сроки уже поджимали. Как будто она встала и вышла на кухню сварить себе кофе. Повсюду были разбросаны листы бумаги, письма, лежали раскрытые книги. Но ведь моей матери не было на кухне. Она уехала в командировку и перед отъездом тщательно прибрала на своем рабочем столе.

У меня на затылке волосы встали дыбом, когда я вошла в ее кабинет. Я остановилась на пороге. Кто-то перерыл всю книжную полку. Большая часть книг в беспорядке валялась на полу.

Я медленно попятилась к двери и прислушалась. Абсолютная тишина. Я сняла сапоги и на цыпочках прокралась по коридору к спальне, где мать хранила свои драгоценности. Дверцы шкафа были открыты. Полотенца и нижнее белье разбросаны по полу. Выдвижные ящики комода выдернуты и перевернуты. Шкатулка с драгоценностями исчезла.

Кошки прошмыгнули вслед за мной в спальню и осторожно ступали среди разбросанных вещей. Они нервно били хвостами. Широко раскрытыми глазами Эдгар, не отрываясь, смотрел в коридор. С громким шипением он неожиданно отпрянул назад.

Внизу громко хлопнула входная дверь.

От страха у меня пересохло в горле. Я с трудом могла дышать.

Все это время кто-то находился в доме! Спокойно. Только не терять сейчас головы. Должно быть, вор (или их было несколько?) выбежал из дома и теперь я здесь одна. Возможно.

Вверху на проселочной дороге взревел мотор. Взвизгнули покрышки. Я не заметила ни одной машины, когда подъезжала к дому. Телефон. Я должна вернуться в кабинет. Но действительно ли я одна в доме?

Я прислушалась, затаив дыхание. Затем осторожно прокралась обратно по коридору. Только лишь в кабинете я отважилась сделать вдох. Телефон стоял на старом столике для шитья, рядом лежала адресная книга, купленная матерью. Оба телефонных номера Берта Мельцига, домашний и рабочий, были записаны красной пастой. Я хорошо знала почему. Но моя мать тогда наверняка выучила их наизусть.

Берт сразу снял трубку. Видимо, он обрадовался, так как по его голосу я почувствовала, что он улыбается.

– Ютта! Какой приятный сюрприз.

– Я не могу громко говорить, – ответила я. – В доме моей матери совершена кража со взломом, и я не знаю, не находится ли кто-то из взломщиков еще в доме.

– Ваша мать с вами или вы одна?

– Я здесь одна.

– Тогда оставайтесь на месте. Сидите как можно тише. И не бойтесь. Через несколько минут я приеду к вам.

Я зажала телефон в руке и присела на корточки в углу между кушеткой и книжной полкой. Мне было плохо, от страха меня бросило в пот. Кошки улеглись рядом со мной, мирно замурлыкали и стали лизать мне руки. Опасность миновала. Я поняла, что теперь мне ничто не угрожает.

Главный комиссар криминальной полиции Берт Мельциг ехал по проселочной дороге, а потом свернул на шоссе, которое вело к старой мельнице. На него нахлынули воспоминания. Воспоминания о долгих ночах, когда он не мог заснуть, так как ему не давали покоя нераскрытые серийные убийства. Воспоминания о девушке по имени Каро. О Ютте и ее матери Имке Тальхайм, которая, сама того не желая, стала ему слишком близка.

Как часто он бывал в этих местах. Какую бурю эмоций здесь испытал. И сейчас он почувствовал, что его охватывает прежнее волнение.

В течение долгих недель в газетах регулярно появлялись бойкие эмоциональные статьи о серийном убийце, получившем прозвище «Охотник за ожерельями», которые подогревали и без того негативное отношение населения к блюстителям закона. Начальник полиции испытывал сильное давление со стороны вышестоящего начальства и в свою очередь активно нажимал на своих подчиненных. А тут еще Ютта и Мерли, которые затеяли собственное расследование. Они постоянно мешали ему распутывать это дело, отчего ему пришлось выполнять двойную, если не тройную работу. В конце концов, Ютта чуть было сама не погибла.

Он полюбил ее, как родную дочь. Поступил совершенно непрофессионально, пережил такие волнения, что уже никогда не посмел бы назвать себя закаленным, прошедшим огонь и воду полицейским до мозга костей.

Завершив расследование того дела, он больше не имел возможности встречаться с Имке Тальхайм. Он стал читать ее книги, но они не могли заменить ему их разговоры, взгляды, прикосновения.

Испытывая чувство стыда за собственную слабость, он попытался больше заботиться о своей семье. То уголовное дело изменило его. Его самого и его взгляды на многие стороны жизни. Ничто уже не могло оставаться прежним.

И вот он снова ехал по посыпанной гравием дорожке, ведущей вверх к мельнице. Он увидел великолепное старинное сооружение и дряхлый «рено» Ютты перед ним. Берт припарковался рядом, вышел и внимательно осмотрелся.

Он нигде не заметил ничего подозрительного. В саду все было спокойно, нигде не мелькали тени. Берт медленно направился к входной двери. Когда он находился всего лишь в шаге от нее, дверь распахнулась, на пороге возникла Ютта.

– Все в порядке, – сообщила она. – Они уехали.

За то время, что они не виделись, Ютта изрядно похудела, ее лицо заострилось и стало чересчур серьезным. Она была очень бледна. Ничего удивительного, если учесть то, что с ней сейчас приключилось.

– С вами все в порядке, Ютта? – озабоченно спросил он.

Девушка кивнула и одарила его улыбкой, которая глубоко тронула его. Она показалась ему такой по-детски доверчивой, искренней, идущей из глубины души.

– Да, – ответила она. – Я уже успокоилась.

Ее ответ прозвучал двусмысленно. Он мог относиться как к краже со взломом, так и к событиям прошлого лета. Берт не стал докапываться до сути.

Они вместе прошлись по первому этажу. Очевидно, взломщики (многое говорило о том, что это не мог быть один человек) искали только драгоценности и наличные деньги, так как ни одна из дорогих картин, висевших на стенах, не была похищена. Они также не польстились ни на редкую антикварную мебель, ни на столовые приборы из серебра.

Хотя из-за уединенности расположения мельницы взломщики легко могли проникнуть внутрь, разбив стеклянную дверь на террасе, они почему-то решили войти через окно в подвале. В первый момент Берт не смог найти этому логического объяснения.

– Мельница расположена рядом с туристским маршрутом, – объяснила ему Ютта. – В любой момент мимо могли пройти туристы.

Под ногами хрустело разбитое стекло. Берт делал записи в блокноте. Он чувствовал, что Ютта наблюдает за ним.

– Я не знала, можно ли мне звонить вам, – сказала она, – возможно, следовало позвонить кому-то другому, кто отвечает за такие…

– Вы можете звонить мне в любое время, – перебил ее Берт. – Вы это сами прекрасно знаете.

Ютта кивнула. Она подождала, пока он закончит осмотр, и повела его на второй этаж. Девушка шла по многочисленным помещениям огромного дома с такой уверенностью, что могло сложиться впечатление, будто она ежедневно бывает здесь. Однако это было далеко не так, и Берт знал об этом. Ютта сама пробивала себе дорогу в жизни. Она не хотела всю жизнь оставаться просто дочерью известной писательницы. В этом смысле она бы смогла преподать поучительный урок всем Пэрис Хилтон нашего мира. Берт был твердо уверен в этом. Когда-нибудь в будущем, когда ей удастся справиться со всеми страхами прошедшего лета.

– Это кабинет, – пояснила Ютта и остановилась на пороге.

Какая красивая комната. Значит, это здесь Имке Тальхайм пишет свои романы. Здесь проводит большую часть своего времени. Берту показалось, что он даже чувствует ее мысли, которые все еще витали в этой комнате.

Берт внимательно осмотрелся и записал свои наблюдения. Он на некоторое время задержался у окна. Даже здесь чувствовалось, что на улице крепчает мороз. Бескрайние белоснежные просторы, насколько хватало глаз. Посреди этого белого безмолвия ястреб, неподвижно сидевший на заборе, казался скульптурой из темного льда.

Сейчас все выглядело совсем не так, как летом. Длинным, знойным летом, никак не желавшим заканчиваться. Тогда на лугах мирно паслись овцы. Берт слышал их негромкое блеяние и монотонное журчание ручья. Ведь все это было так недавно. Его мечты расправили крылья, взмыли ввысь и разбились вдребезги.

Какое-то время он даже считал, что это вполне возможно – Имке и он. Он уже приготовил слова, которые скажет при расставании Марго и детям. Прощальные слова. Мучился от угрызений совести и страдал как последний пес.

Неужели он действительно был готов уйти из семьи?

У него оказалась слишком богатая фантазия, именно в этом заключалась его проблема. Улыбнувшись, Берт повернулся к Ютте, которая стояла прислонясь к дверному косяку. Она скрестила руки на груди, ссутулив плечи, словно ей холодно.

– С этим покончено, – сказал полицейский, осознавая двусмысленность своих слов. – Продолжим осмотр.

Спальня Имке Тальхайм оказалась именно такой, какой он ее себе и представлял: минимум мебели, от которой веяло холодной элегантностью. Она очень подходила Имке, ее красоте и интеллигентности. В спальне, как и во всех остальных комнатах, тоже имелись книги, правда, не так много. Берт прочел несколько названий. Среди них не оказалось ни одного детектива.

Даже тот беспорядок, который устроили взломщики, не смог нарушить покоя этой комнаты. Берт смотрел на разбросанные по полу полотенца и женское белье с чувством стыда, словно не имел права видеть это. «Ведь я же полицейский, – сказал он себе. – То, что я сейчас делаю, является частью моей работы».

И у Ютты, по-видимому, возникло чувство, будто они нарушили сферу частной жизни ее матери. Она быстро собрала с пола разбросанное белье и затолкала его в шкаф.

– Мать все постирает, – сказала она, – я знаю это. Не только то, что валяется на полу. Сама мысль, что посторонние мужчины копались грязными руками в ее вещах, отвратительна.

Берт не стал возражать, хотя по своему опыту знал, что взломщиками могут быть и женщины. Насильственное вторжение в частную жизнь другого человека всегда отвратительно, кем бы ни были грабители.

– Хотите чашечку кофе? – спросила Ютта. Она уже полностью взяла себя в руки. Щеки немного порозовели, к ней вернулась и свойственная ей живость, которую так ценил Берт. – Я могла бы его быстренько сварить.

– С удовольствием. – Берт сунул блокнот в карман пиджака и пошел вслед за Юттой на кухню. Кошки, лениво потягиваясь, устроились на полу в прихожей. Берт позавидовал им. Беззаботности, с которой они проводили время, и тому, что они могли проживать под одной крышей с такой удивительной женщиной, как Имке Тальхайм.

– Или вы предпочитаете кофе эспрессо?

Голос Ютты отвлек Берта от его мыслей.

– Меня устроит обычный кофе.

Даже в такой пасмурный день, как сегодня, мельница не казалась мрачной. В ее облике было что-то радостное, веселое, что существовало независимо от солнечного света. Это проявлялось повсюду, в каждой комнате и в каждом ее уголке. Черно-белая керамическая плитка на полу кухни напомнила Берту об отпусках, проведенных в Италии. О веселых беззаботных вечерах на террасах маленьких пансионов. О волнующем женском шепоте. Об искрящемся в бокалах красном вине. О пении цикад. И о жарких ночах, когда казалось, что на свете нет больше никого, кроме Марго и его самого. Как же давно это было.

– Вы сообщите матери о происшествии? – спросил он.

Ютта поставила на стол две чашки кофе, над которыми поднимался ароматный пар, и сама присоединилась к Берту.

– Не думаю, – улыбнулась она. – Иначе мать тотчас прервет командировку и уже завтра будет здесь, чтобы позаботиться обо всем. А ведь мне стоило такого большого труда уговорить ее отправиться на эти встречи с читателями.

– Судя по вашим словам, ваша мать не очень-то любит разъезжать по командировкам. – Берту доставляло огромное удовольствие говорить об Имке Тальхайм. Как будто во время этого разговора он становился ей ближе.

– Она быстро начинает скучать по дому. Кроме того, она беспокоится обо мне. Все еще, а с тех пор… с тех пор, как это случилось прошлым летом, она с меня просто глаз не спускает. Я понимаю, что она хочет защитить меня, но я же уже не ребенок. Однако она совершенно не желает понять это.

Как бы не так, подумал Берт. Наоборот. Именно это Имке уже поняла.

– А вы и Мерли? – спросил он. – Как поживаете?

– Мы решили сдать комнату Каро одному очень милому парню. Его зовут Майк. Надеюсь, мы уживемся с ним и это отвлечет нас от постоянных мыслей о Каро.

Берт кивнул. Возможно, сдача комнаты совершенно постороннему человеку, который принесет с собой свежий ветер и положительную энергию, действительно окажется для подруг лучшей терапией. Так сказать, новое начало.

Он откинулся на спинку стула и слушал, как Ютта рассказывала ему о Мерли и Майке, словно он был их старым другом. В ее глазах он заметил искорки радости жизни. Или жажды жизни. А возможно, это было всего лишь обычное любопытство. Да какая разница, что это было, главное, чтобы это помогло Ютте снова встать на ноги. А именно этого он и желал ей от всего сердца.

Ильке не любила ездить на поезде, так как ей не нравились вокзалы. Там всегда было душно и шумно. Люди как муравьи сновали взад и вперед. На грязных подстилках сидели на корточках бездомные со своими собаками. Столики в привокзальных буфетах были всегда липкими и не очень чистыми.

На платформах постоянно дул холодный ветер, а монотонно звучавшие объявления невозможно было разобрать. Зимой опаздывали почти все пригородные поезда, и приходилось долго стоять под неприятным светом ярких ламп и ждать, чувствуя, как ноги становятся холодными как лед.

Ильке взяла с собой в дорогу книгу. Это поможет ей отвлечься от неприятных воспоминаний и убережет от долгих раздумий. Дорога до Домберга занимала два часа десять минут, достаточно времени для размышлений. Поэтому захватывающий детектив был как нельзя к месту.

Она зарезервировала себе отдельное место у окна в двухэтажном пассажирском вагоне второго класса. Здесь можно уединиться и никто не будет пытаться втянуть ее в разговор, да и она сама не станет невольным слушателем чужих бесед.

У нее заурчало в животе. Это был верный признак волнения. Такие поездки давались ей тяжело. Было бы здорово, если бы Майк мог сопровождать ее. Но тогда ей пришлось бы посвятить его во многие детали своей прошлой жизни, а для этого было еще слишком рано. Она совершенно не представляла себе, как он прореагирует. Начнет ли он задавать вопросы, чтобы узнать подробности? А что будет потом? Что он сделает, когда узнает всю правду?

Ильке положила книгу на колени и посмотрела в окно. Она любила зиму. За окном проплывали припорошенные снегом бескрайние поля. Вороны вышагивали как на ходулях по замерзшей земле в поисках пищи. Черные сычи, испуганные шумом поезда, стремительно взмывали ввысь. На электропроводах сидели стаи воробьев, которые невольно напомнили Ильке о фильме Хичкока.

Она посмотрела на попутчиков. Одни читали, другие дремали, погрузившись в беспокойный, неглубокий сон, поминутно просыпаясь и поглядывая в окно, не проехали ли они свою станцию. Недалеко от Ильке через проход сидел старик, который спал, запрокинув голову и открыв рот. До Ильке доносилось легкое похрапывание. Впереди тихо беседовали две женщины. Откуда-то сзади доносились приглушенные детские голоса, словно кто-то строго-настрого приказал им не шуметь.

Ильке зевнула. От теплого воздуха, поступавшего из радиатора, клонило в сон. Она закрыла глаза, и усталость приятно разлилась по всему телу. Звуки, доносившиеся до ее слуха, становились все тише и тише.

Она вталкивает Фолькера в кухню, где за столом сидит ее мама, перед ней чашка чаю и книга. Мама удивленно поднимает голову. По ее узкому лицу пробегает улыбка. Ильке никогда не приводила в дом подругу или друга. Это происходит в первый раз, хотя она ходит уже в третий класс.

– Ты дашь нам сока, мама?

Мама смеется:

– Ты забыла, где стоит холодильник? – Она встает и протягивает Фолькеру руку. – А кто же ты?

– Друг Ильке, – отвечает Фолькер.

Это правда. Он ее друг. В классе они сидят за одной партой, и Фолькер уже много раз защищал ее. Вот только что он снова защитил ее, когда по пути домой из одного из садов неожиданно выскочила большая собака. Фолькер загородил собой Ильке и прогнал собаку.

– Хорошо, что ты зашел к нам, – говорит мама. – Хочешь кусочек пирога?

– А с чем пирог? – спрашивает Фолькер.

– С вишней, – отвечает Ильке. – Очень вкусный, хотя он и из цельного зерна.

Ничего подобного Фолькер никогда не пробовал. У него и собаки нет. Его семья живет в семнадцатиэтажном доме. В таком доме нельзя держать домашних животных. А на лестничной клетке нельзя громко смеяться и разговаривать. На газоне вокруг дома запрещено играть. Для этого есть специальная игровая площадка, она находится в стороне от дома.

Иногда Ильке бывает там вместе с Фолькером. Там здорово. Только надо все время смотреть под ноги, чтобы не наступить на собачьи какашки. И еще нельзя ссориться с другими детьми. Иначе те надают тебе по макушке – так говорит Фолькер.

Фолькер кивает, и мама приносит из кладовки пирог. У Фолькера дома кладовки нет. Ильке понимает это по его удивленному взгляду. У Фолькера нет даже своей комнаты. Он спит в одной спальне со своими двумя братьями.

Фолькер мгновенно проглатывает пирог. С набитым ртом он оглядывается по сторонам в огромной кухне. Ильке тоже оглядывается. Очевидно, ее родители богатые. Она никогда этого не замечала.

Не обидится ли Фолькер на нее из-за этого дома? Из-за огромного сада с беседкой? Как он будет реагировать на рощу, на пруд и на уток? Будет ли завидовать ей из-за кошек и из-за собаки?

Собака лежит на улице перед дверью кухни. Она ждет Рубена. Только тогда, когда вся семья будет в сборе, она успокоится.

Рубен. Ильке хочется, чтобы он сегодня опоздал. Он часто опаздывает. Она хочет побыть с Фолькером вдвоем и все ему показать. Но только так, чтобы он не стал завидовать ей. У нее еще никогда не было друга или подруги. Она сама не знает почему. Просто так получилось.

Собака сопровождает их во время прогулки в саду и в роще. На солнце ее шерсть кажется огненно-рыжей. Она постоянно оглядывается и смотрит на них янтарными глазами.

– Возможно, ваш пес – помесь собаки и лисы, – говорит Фолькер.

Ильке еще не успела сказать Фолькеру, что собаку зовут Лис. И теперь сообщает ему об этом. Фолькер удовлетворенно кивает, словно и не ожидал ничего другого.

Не колеблясь ни минуты, она ведет его за собой на маленькую полянку, ее любимое место (кроме амбара, тот должен остаться ее тайной). Фолькер удивленно осматривается. Ильке замечает, что ему здесь нравится.

Они собирают еловые шишки и со смехом прячут от Лиса, который любит грызть их. В лучах солнечного света волосы Фолькера блестят. Солнце приятно согревает лицо Ильке. Какое-то время они играют на полянке, потом снова бродят в зеленом сумраке леса. Их радостные вопли и смех взлетают высоко вверх к зеленым кронам деревьев и постепенно затихают там.

Внезапно Лис с громким лаем уносится прочь и исчезает в кустах. Ильке знает, что это Рубен вернулся домой. Она плотнее запахивает на груди курточку. Кажется, что с каждой минутой становится все холоднее.

Вскоре Лис возвращается и радостно прыгает вокруг них. Из кустов появляется Рубен и пристально смотрит на Фолькера. Ильке видит, как Фолькер поеживается под этим взглядом. Он не выдерживает взгляда Рубена и опускает глаза. Рубен намного старше его, он уже давно ходит в гимназию.

– Это твой маленький друг? – спрашивает Рубен.

Одной этой фразы достаточно, чтобы Фолькер вздрогнул. Ильке берет его за руку. Она сердито смотрит на брата. Вместе с Фолькером она идет назад к дому.

– Иногда, – обращается она к Фолькеру, – он ведет себя по-дурацки.

Фолькер улыбается ей. Но она чувствует, что между ними что-то оборвалось и уже никогда не будет так, как прежде.

Ильке внезапно очнулась от сна. В вагоне ничего не изменилось, никто не вышел, новые пассажиры не появились. Она посмотрела на часы. Прошло всего пятнадцать минут. Она стряхнула с себя остатки сна и склонилась над книгой. Не прошло и двух минут, как Ильке полностью погрузилась в действие романа. Она захлопнула книгу только тогда, когда объявили о прибытии в Домберг.

На привокзальной площади она села в автобус номер восемь. Его маршрут проходил через центр города, затем шел по промышленной зоне. За окном промелькнули складские помещения, новостройки и торговый центр. Ильке нервно кусала губы. Пока она сидела в автобусе, ее нервозность росла с каждой минутой.

Окна автобуса были грязными и запотели изнутри. От этого мир за окном казался почти нереальным. Маленькая отсрочка, подумала Ильке, пока действительность вновь не напомнит о себе. Она устроилась поудобнее, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями.

На предпоследней остановке она вышла, закинула за спину рюкзак и закутала лицо шалью по самые глаза. На улице было так холодно, что листья вечнозеленых растений свернулись в трубочку. Ильке вспомнила, как в прошлом году прошел холодный дождь, который покрыл деревья тонкой стеклянной пленкой льда. Тогда она наклонила веточку, и та сломалась с легким звоном. Он и сейчас стоял у нее в ушах.

Ильке ускорила шаг. Не было никакого смысла медлить. Это лишь отсрочивало все: волнение, страх и неловкость. Ей стало тепло, и она почувствовала, что вспотела. От ее дыхания шаль намокла и испускала резкий запах мокрой шерсти. Ильке развязала шаль и подняла голову.

Вид здания был ей хорошо знаком. Тем не менее каждый раз она пугалась. Она еще раз взглянула на здание из красного кирпича, на белые оконные рамы и скелеты голых лиственных деревьев, которые сгрудились вокруг дома, словно хотели защитить его. На две-три секунды она прикрыла глаза.

«У каждого человека своя судьба, свой крест, – подумала она. – Мой крест здесь, в этом здании». Она сделала глубокий вдох и вошла внутрь.